Как ни совестно было это признавать, но к утрене в обычное воскресенье Александр часто не находил в себе сил встать. Сперва зачитается далеко за полночь, потом забудется тяжелым сном, а наутро и пушкой не разбудишь. Дедушка, который взял его к себе на воспитание в два года, сразу после смерти отца, не сказать чтобы поощрял такие безобразия, но был к ним снисходителен, иногда упрекал, но не наказывал строго. И чем старше Александр становился, тем больше эти самые безобразия входили у него в привычку.

Оттого и непросто было следовать в Корпусе общему распорядку: по праздникам подниматься ни свет ни заря, вовремя являться к утрене да еще и выглядеть при этом свежо, держаться собранно и стоять всю службу с вдохновенным лицом. Лицо, конечно, можно было позволить себе и не очень вдохновенное, даже хмурое, директор никогда не следил за этим, но уж все остальные правила выполнять изволь. Ну не издевательство ли над человеком, без остатка погруженным в учебу, а потому неспособным лечь пораньше? Александр не сомневался, что настоящее издевательство, даже учитывая, что персонально он погружен был этой ночью опять в «Сентиментальное путешествие» Стерна.

Поеживаясь и безуспешно пытаясь спрятать руки в рукава парадного мундира, Александр первым спустился по ступенькам Мариинской церкви, сощурился на яркое, но уже совсем не греющее солнце. День выдался ясный, но прямо-таки прозрачный от холода, больше всего хотелось к печке потеплее с кружкой горячего кваса или глинтвейна. Однако не для того человеку дан выходной день, особенно когда друг в лазарете. Не медля больше, Александр подавил широкий зевок и зашагал в сторону Корпуса. Стоило поторопиться: он знал, что Отто Францевича не будет только до десяти.

За Митю Александр всерьез тревожился. С одной стороны, отдохнет, не будет так убиваться над учебой и каждую свободную минуту рваться к пруду, чтобы, как он это называет, «поговорить с водой». С другой, неужели опять легочное? И если так, не предвестие ли это чего-то худшего? А может – наверняка! – еще и загадочные последствия смертного ужаса? Показательно, что этот ужас напустили на всех, а слег после него один Митя.

В эти невеселые мысли Александр был погружен всю дорогу до Корпуса и потом, пока поднимался по длинной лестнице на четвертый этаж, в лазарет. Но стоило только открыть туда дверь, как его выдернул из тревог и размышлений радостный оклик:

– Саша! А я тебя не ждал сегодня! – Митя сидел в постели с подносом на коленях и то ли ел, то ли размазывал по тарелке густую овсяную кашу. – Думал, отоспишься, а потом погуляешь хоть немного. День Марьи-Царевны^[5] же! Дальше, может, такие холода ударят, что не до прогулок станет. – Он все-таки отправил в рот ложку каши.

– Да конечно! – Александр скептически хмыкнул, усаживаясь на край Митиной кровати. – Брошу тебя, а сам пойду по городу бродить не пойми зачем. Глупости говоришь. Скажи лучше, как ты? – Он испытующе всмотрелся в Митю, ища признаки лихорадки и слабости. – Жар есть? – Даже руку протянул пощупать лоб, только в последний момент остановился.

– Да нет у меня жара, – досадливо отмахнулся Митя. – Ну, может, есть небольшой, так, печет немножко. Мне и не плохо, в общем-то. Есть только совсем не хочется, – он отпихнул поднос подальше. – Отто Францевич сказал, инфлюэнца.

– Инфлюэнца – это плохо, – недовольно отозвался Александр. – И надо есть, а то пролежишь несколько недель, как в прошлом году было. Ешь, – он подвинул поднос обратно.

– Да я ем, как могу. – Митя досадливо поковырял ложкой кашу и посмотрел на него: – Ты чего пришел? Смотреть, чтобы я кашу ел? Так Отто Францич сам смотрит, не отнимай у него хлеб, – он мягко усмехнулся. – Лучше бы развлек меня каким-нибудь веселым рассказом или книжку господина Дефо принес, я у себя в комнате оставил.

– Нет у меня веселых рассказов, – сварливо отозвался Александр, по-прежнему высматривая в Мите признаки тяжкого недуга. – Ты будто сам не знаешь, что из меня рассказчик, как из архиерея – балерина. Ты насчет жара не обманываешь? Кашель не начался? И… может, написать твоим в Москву?

– Не вздумай! – Митя так взвился, что чуть поднос с постели не скинул. – Сам знаешь, как там переполошатся все. И вообще, я не кашляю, не лежу в горячке – отдыхаю, как летом в деревне, – он улыбнулся. – Смотри, меня кормят сытнее вашего, и натоплено здесь, как в бане, не то что в спальнях сейчас. Наверняка Вислоцкий тоже хотел вчера тут остаться, только Отто Францевич его выд… – Договорить Митя не успел: вдруг зашелся тем самым кашлем, который так решительно у себя отрицал. Откашлявшись, он все же закончил: – Выдворил. Так что я тут устроен по-царски. Давай, чай мне передай, будь любезен, – он сделал повелительный жест в сторону чашки на подносе.

Тревога Александра разом превратилась в холодный страх. Он не хотел видеть, а видел, что Митя бледен, что ему трудно восстановить дыхание, что на скулах стал проступать нехороший румянец. И также видел, что расспросов о здоровье он больше не потерпит, заикнешься опять – вовсе прочь погонит, ему спокойнее об этом не думать.

Александр вздохнул, передал Мите чашку с чаем и, сделав над собой усилие, заговорил-таки о другом:

– А Вислоцкий что тут был? Из-за вчерашнего?

– Именно, – Митя отхлебнул чаю. – Его же сюда принесли, помнишь? Ну вот, а оставили, пока не очнется, не выслушает рекомендации Отто Францевича и все такое. – Он заулыбался, явно довольный тем, что его не донимают неприятными разговорами. – А еще тут Алексис с Жанно сидели – ну, Полев с Рощиным, – так они говорили, что нам теперь, похоже, надо быть идеальными, чтобы «дорогой гость» чего дурного в столице не рассказал, и что если еще будут такие приключения, как у Феди Лорингофена, нам это всем отзовется. – Он обеспокоенно покачал головой. – Мне это не нравится. И им тоже не понравилось, мне показалось отчего-то, что они о чем-то хотят с Вислоцким сговориться, – тут Митя понизил голос до заговорщицкого шепота и тут же снова от души отхлебнул чаю.

– Митя, на тебя дурно действует лазарет! Ну что за сплетни, в самом деле?! – Александр негромко рассмеялся, втайне радуясь, что у друга есть на такое оживление силы.

– Вовсе это не сплетни, а пересказ событий, – надулся Митя. – Сам посуди, я никого не порочу, непроверенные глупости не болтаю, значит, не сплетни. И вообще, господина Дефо не было, меня было некому развлекать, и я слушал, – он спрятал в чашке хитрую улыбку.

– То есть подслушивал? – уточнил Александр, тоже слегка улыбаясь.

– Так, я устал, – заявил Митя, картинно откидываясь на подушках. – Буду спать и ждать Отто Францевича. А ты иди, иди поспи, потом проветрись, погуляй, пирожков в городе поешь. Иди! – Он изящно взмахнул рукой.

– То есть не подслушивал? – уже откровенно веселясь, спросил Александр.

– Иди, кому сказал! – потребовал Митя, погружаясь в подушки и блестя оттуда глазами.

– Да я, если серьезно, посидел бы с тобой, пока доктор не вернется, – Александр улыбнулся. – Что ты тут один будешь, когда у меня весь день свободен? Хочешь, шахматы принесу? Или господина Дефо тебе почитаю? Не хочется тебя оставлять…

– Саша, я же правду говорю, я спать сейчас буду, – Митя мельком коснулся его руки. – Не сиди надо мной, развейся. Если просто так идти не хочешь, давай считать, что я тебя посылаю, а? За гостинцами. Принеси мне эклеров из кондитерской Пулена, а еще, говорят, к Дрезену должны были новые атласы морей привезти и книгу лорда Ладлоу о путешествии в центр Индии. Найдешь мне ее? А осенний пруд нарисуешь? Ты обещал эскиз, – Митя улыбался теперь мягко, просительно и никак не отводил взгляд.

– Да как тебе отказать-то? – рассмеялся Александр. – Ладно. Отдыхай, поспи обязательно, вернусь – расспрошу обо всем Отто Францевича, так и знай. И все тебе принесу, обещаю. – Он поднялся. – До вечера, Митя.

– До вечера, Саша, – тихо отозвался Митя и принялся кутаться в одеяло. Отделаться от мысли, что глаза у него блестят лихорадочно, Александру так и не удалось.

* * *

Четверть часа спустя, сменив парадный мундир на обычный сюртук и вооружившись грифелем и бюваром с эскизами, Александр вышел на крыльцо. Здесь он приостановился, гадая, как все успеть и с чего начать: сразу пойти рисовать, а потом отправиться на поиски атласов и сладостей? Или лучше идти в город немедленно, пока не разошлись разносчики и не закрылся книготорговец? Тогда можно будет сделать пару набросков вечером и принести их Мите, вот только хватит ли света? Темнеет-то все раньше, середина октября все-таки.

Александр поднял голову, испытующе рассматривая голубое небо, как будто оно могло пообещать ему не темнеть слишком быстро, и тут его самым панибратским образом хлопнули по плечу.

– Нельзя же в такой славный день стоять с таким смурным видом! Да еще и в одиночестве! – послышался голос Алексиса Полева. – Вы ведь ждете кого-то, Елецкий? Или нет?

Вот же удивительный человек. Вы знакомы всего ничего, приходитесь друг другу разве что соучениками – если не считать одного-единственного обеда, за которым разговор принял почти приятельский оборот, – и вот он уже бьет вас по плечу, лучезарно улыбается и глядит так, будто рад вам как родному. А за спиной у него, как всегда, целая компания.

– Хм, нет, – суховато отозвался застигнутый врасплох Александр и все же поделился: – Мы собирались на день Марьи-Царевны погулять с другом, но он заболел, так что ждать мне некого, я просто вышел порисовать. Хотел подарить ему пару эскизов осеннего парка, а то потом ведь облетит все, вдруг он ничего не застанет в этом году.

– Друг – это ведь Ховрин, верно? – подал голос Рощин, и в его глазах засветилось сочувствие. Стоящий рядом Лорингофен при этих словах виновато опустил глаза. – Мы видели вчера. Он… не то чтобы плох, но казалось, если честно, что без лазарета, хоть на неделю, тут не обойтись.

Александр не удержался и бросил на Рощина мрачный взгляд: ну вот откуда ему знать? Не врач, не чародей-целитель, а туда же. Может, Митю уже завтра отпустят! Он было собрался высказать, что думает о таких поспешных суждениях, но тут вмешался Озерцев, причем заговорил необычайно строго:

– Не один лазарет ему нужен, а отдых! – Ясные голубые глаза так и вспыхнули возмущением. Озерцев пятерней зачесал назад упавшие на лоб светлые пряди. – Я говорил, что после этих боевых уроков кто-нибудь да заболеет! Видно же!

– Ладно, что обсуждать! – нетерпеливо махнул рукой Полев и снова обратился к Александру: – Вот что хочу сказать. У нас, Елецкий, есть предложение, по делу. – Хитрые искры так и поблескивали у него в глазах. – Во-первых, давайте-ка на «ты» и по имени. Что нам церемонничать? Не в Петербурге на балу. Смотри: я Алексис, это Жанно, Федя и Тося, вот и будем знакомы.

– Я… согласен, – отозвался несколько опешивший от такого напора Александр, переводя взгляд с одного на другого. – Если вам… то есть тебе, это кажется хорошей идеей. Мы же тут все добрые знакомые в некотором смысле, – он дипломатично улыбнулся.

– Все, да не все, – хмыкнул Лорингофен и неприязненно скривил губы. Александр даже деньги бы поставил, что знает, кого это он сейчас имел в виду.

– Все, да не все, да не всех сейчас тут нет, вот и незачем о них, – заявил Полев и ободряюще улыбнулся другу: – Праздник же, Федя, отдыхаем сегодня. Так вот, Елецкий, – снова перешел к делу он: – Сейчас будет «во-вторых», потому что предложение у нас не одно. Мы идем в «Свеаборг», пошли с нами? – Полев уставился на него с таким победным видом, как будто обещал открыть путь к пещере самоцветов.

Александр озадаченно уставился на него в ответ. «Свеаборг», конечно, совсем не то, что лавочка со сладостями где-нибудь на ораниенбаумской окраине. Настоящий кофейный дом на Петергофской дороге: кофе без щепотки цикория, эклеры получше пуленовских, сад, который наверняка еще не весь облетел, музыка, может, даже скрипичная. Разве все это не стоит прогулки подальше? Вот если бы только не одно «но»…

– Разве студентам Корпуса не следует быть сдержанными в удовольствиях? – Александр ни за что на свете не сказал бы вслух «и тратах», хотя мысль об этом уже начала точить его.

– Вот уж это точно ерунда! – Полев подмигнул друзьям. – Верно я говорю?

– Верно, – усмехнулся Рощин. – Сегодня моя очередь угощать, и сдерживаться не в привычках Рощиных, не могу же я позорить фамилию. К тому же, может, последний теплый день в году, Тося говорит, это по небу видно. – Озерцев при этих словах степенно кивнул. – Идем с нами, Александр, хорошо будет.

– Черт с вами, идемте! – рассмеялся Александр. – Хоть и ума не приложу, зачем я вам.

– А чтобы в такой хороший день в Корпусе не сидел в одиночестве никто, кого мы можем от этого спасти, – наставительно проговорил Алексис, первым спускаясь с крыльца. – Таков закон нашего братства.

– Это какого еще братства? – Александр догнал его в пару длинных шагов.

– Нашего, – невозмутимо повторил Алексис. – Полевско-рощинско-лорингофенско-озерцевского братства благородных людей. Теперь еще «елецко», раз ты с нами, – закончил он и, чуть опережая своих спутников, зашагал по аллее к выходу из парка.

– С вами, – кивнул Александр, все еще недоумевая, как можно так быстро принять кого-то в братство и что Алексис вообще несет. Потом спохватился: – Только мне нужно вернуться хотя бы в восьмом часу! Я обещал Митю проведать. И принести ему атласы и эклеры. В «Свеаборге» ведь продадут мне эклеры?

– И эклеры, и какой-нибудь французский мусс в розеточке. – Улыбающийся Рощин поравнялся с ним. – А атласы… Федя знает всех книготорговцев в городе, к кому-нибудь зайдем по дороге.

– К Букману! – послышался за спиной голос Лорингофена. – Вернемся к Ховрину с целой библиотекой. Эклеры и библиотека спасут больного лучше микстур!

– Но микстуры все равно стоит пить, – сурово прибавил Озерцев.

За восемнадцать лет жизни в целом и за три года учебы в Корпусе Александр так и не успел узнать, как это – быть окруженным компанией друзей. Это оказалось странно, немного подозрительно – с чего вдруг они взяли его под крыло? – и на редкость приятно. Пожалуй, ему уже и в самом деле захотелось в «Свеаборг».

– А вы давно эту прогулку планировали? – спросил Александр, пытаясь подстроить свой шаг то под Лорингофена, то под невысокого, то и дело отстающего Озерцева и постоянно сбиваясь.

– А как приехали, так и начали, – улыбнулся ему Озерцев, щурясь снизу вверх. – У нас это традиция. Ну… как традиция: в прежние два года нам уже разрешали вот так ходить, так что мы теперь в этот день гуляем.

– Хотя когда гуляли в прошлом году, на обратном пути такой снег повалил – бр-р-р, – рассмеялся Лорингофен. – Знаешь, как мы задубели, пока до Корпуса дошли? Вспомнить страшно, у меня пальцы почти не двигались. Если бы не Тося, наверное, вовсе бы отвалились. Или мы бы всей компанией свалились до самого Рождества.

– Ох, перехвалишь ты меня, Федя, – беззлобно отмахнулся Озерцев и, явно смущаясь, покосился на Александра: – Не слушай его, я никаких чудес не делал, просто приготовил всем троим правильный отвар, знаешь, такой, который, когда его пьешь, находит в тебе именно те места, где болезнь хочет проклюнуться, и вычищает их. Вот. Сварил, напоил, а еще в них самих тепла немного влил, тоже правильно найдя очаги. Мне отчего-то обычно легко удается их найти, – даже говоря о своих успехах, Озерцев смущался.

Александр рассеянно улыбнулся в ответ и подумал про себя, что прогулка обещает быть не просто приятной, но и вполне безопасной для здоровья: хорошо иметь доброго знакомца-целителя, который чует болезнь в чужом теле, как охотник – дичь в лесу. И обязательно надо посоветоваться с ним о Мите!

– Не скромничай, Тося! – потребовал Полев, размашисто шагавший впереди. – Федя прав: ты хорош и все время нас спасаешь.

– Ой, да ладно тебе, – Озерцев махнул рукой, но видно было, что слова друга ему приятны.

Пропустив на перекрестке четырех аллей шумную компанию во главе с Черешиным-младшим, Александр раскланялся с ними, догнал своих спутников и зашагал бок о бок с Озерцевым. Утро постепенно разогревалось, высоко стояло солнце, а небо казалось синим, как в середине лета, разве что ветром понемногу начинало тянуть по-осеннему.

– А мне кажется, По… Алексис прав, – сказал он Озерцеву. – Я слышал, мало кто может вот так и врачей таких мало. Одни владеют магией, но считают, что слишком хороши, чтобы идти в медики, другие идут, но никаким даром, кроме знания анатомии, не обладают. Такие нас лечат, конечно, но… всегда ведь кажется, что они что-то важное да не умеют. Часто и не умеют. А ты умеешь. Как ты вообще выбрал алхимию и целительство? – Александр с любопытством вскинул брови: ему такой выбор вряд ли пришел бы в голову, даже если бы дар располагал к этому. – Советовал кто-нибудь?

– По-моему, Тосю Бог привел, – негромко рассмеялся Рощин, поглядывая на друга.

Озерцев некоторое время молчал, посматривал то на золотящиеся деревья вокруг, то на видневшиеся уже совсем близко ворота парка. Аккуратно обходил каждую лужу, как делал бы любой человек, который очень бережет сапоги, потирал время от времени ладони.

– Тут ведь как, – тихо вздохнув, проговорил он. – Может, и Бог, конечно, но, может, и сестрица моя, Паня, – взгляд Озерцева засветился, потеплел и снова обратился к Александру: – Она, понимаешь ли, с самого детства – а ей на два года меньше, чем мне, – всех живых тварей, какие ей попадутся, подбирает и тащит в имение. Кого у нас только не перебывало! – Он даже руками всплеснул. – Птички всякие, зайчата с перебитыми лапками, бельчата, которые из дупла вывалились, мышата разные полевые. Раз вернулась с нянькой после прогулки, так вообще хромого волчонка за собой привела! С матушкой тогда чуть припадок не сделался, – Озерцев тихо фыркнул, было видно, что матушку ему жалко, но вспоминать переполох вокруг волчонка смешно. – Ну вот. Носила-водила Паня этих своих убогих и подраненных и всякий раз первому мне несла, потому как наши старшие четыре сестры не слишком этому радовались. Кто зверей пугался, они же чумазые и кусачие, кто просто возиться не хотел, кто из-за матушки расстраивался. А я не расстраивался – брал на руки детей этих мохнатых. И вот, мне было пять лет, взял на руки очередного серого зайчонка с лапой, сломанной в двух местах, стал гладить, успокаивать, а он вдруг поправился. – Тут лицо Озерцева так и засветилось гордостью, которой он не позволял себе, пока разговор был о том, как он не дал заболеть друзьям. – Ну вот. Так и пошло: я сначала стал Паниных питомцев лечить – иногда, правда, магия сбивалась, они еще и бегали как очумелые, – потом решил и за усадебными лошадьми последить, потом начал иногда в поле гулять, и оказалось, что я и землю хорошо чую. А потом еще одну нашу сестру, Софичку, от мигреней вылечил. Ну вот так и ясно все стало. Я решил: раз я все равно чую, как и чем болеют звери и люди – иногда даже почва и растения – и как их лечить, то с моим путем все понятно, – и снова улыбка Озерцева стала застенчивой, стоило ему только встретиться взглядом с Александром.

– А ты ведь про Софи не рассказывал, – задумчиво проговорил Рощин, который теперь сбавил шаг и шел рядом с ними. – Не знал, что мигрень можно вылечить.

Александр покивал: дар целителей казался ему не просто особенным – ценным вдвойне, из-за того что мало кто из дворян готов был применять его за пределами семейного круга. Тем сильнее удивлял Озерцев, готовый лечить коров и зайцев. Интересно, как на это смотрят их уездные знакомые?

– Софичка не любит об этом говорить, – слегка насупился Озерцев. – Ей все кажется, что, если вслух мигрень поминать, она может вернуться. Это не так, мне кажется, но что уж тут сделаешь… Так что раз Софичка не хочет, я тоже стараюсь молчать на этот счет.

– Вы дружны? – поинтересовался Александр. – В смысле, с Софьей? Или с… Паней? – не будучи уверен, какое тут должно быть имя, он споткнулся на слове.

– Ну как дружны, – Озерцев улыбался мягкому, припекавшему все сильнее солнцу. – Я с ними со всеми, в общем-то, дружен. Всех люблю, и матушку, и Паню, и Софичку, и Наденьку, и Грушу, и нашу Аглаю, старшую. Они, знаешь ли, чудесные, письма вот мне пишут по нескольку раз в месяц, спрашивают обо всем и обо всех. Благодаря Аглае и Груше я и свою судьбу теперь знаю, – закончил он вроде бы гордо, а вроде и с какой-то тайной печалью.

– Как это – знаешь судьбу? – нахмурился Александр.

Впереди послышалось возмущенное фырканье, как будто там вышагивал норовистый конь.

– Да потому что они ему сказали! – Полев на ходу обернулся через плечо, сверкнув глазами. – Сказали, мол, как доучишься, остаешься дома и ни шагу прочь. Вот и вся судьба!

– Неправда! – вспыхнул Озерцев. – Не так все было. Просто Аглая и Груша лучше прочих знают наши дела, даже лучше матушки, и хорошо видят, до чего сейчас непросто все с Белым Озером. Это имение, – пояснил он Александру. – Я не стыжусь и не скрываю, что мы не Крезы, и понимаю, что Аглая с Грушей правы: если за нашими животными и землей будет присматривать чародей-целитель, то и дела наши пойдут совсем иначе. Так что тут и двух выборов быть не может, – закончил Озерцев с неожиданной твердостью.

Полев, к этому времени сбавивший шаг, поравнялся с ними. Выглядел он сердито и явно готовился спорить до победы. Александру же при виде того, в какую жесткую линию сжался рот Озерцева, показалось, что этот спор ни к чему хорошему может и не привести. Попытаться остановить? Или он для этого недостаточно еще свой?

Пока Александр колебался, Полев не медлил ни минуты и выпалил:

– А не кажется ли тебе, что ты просто боишься им возражать?! – Вряд ли он хотел, чтобы это звучало гневно, но голос все равно получился несколько резким. – Аглае, Груше? Я же их видел, говорил с ними, они как начнут стоять на своем, так их не свернешь с дороги. Все равно что под императорский кортеж бросаться!

Кто бы мог подумать, что глаза тихого, дружелюбного Озерцева умеют метать молнии?

– Мне кажется, – тихо, но твердо отозвался он, – что ты недостаточно знаешь моих сестер, чтобы судить обо всем этом, Алексис. – Он снова на секунду поджал губы, прежде чем закончить: – И давай лучше оставим в стороне эту тему.

По лицу Полева читалось, что он не сказал и половины из того, что хотел и мог бы! Что порассуждал бы еще и еще! Может, так и случилось бы, но положение спас Лорингофен.

– Смотрите, Букман! – он указал вперед. – Быстро же пришли, мне почему-то всегда кажется, что это дальше.

Они успели выйти на торговую площадь и теперь стояли на углу, а напротив действительно красовалась новой вывеской лавка Букмана. Вернее, не так: «Букман и сыновья: свечи, бумага, чернила и всяческие товары». Как было известно каждому, кто в Ораниенбауме нуждался в свечах и писчих принадлежностях, шестилетние близнецы герра Букмана в торговле пока никак не участвовали, а под «всяческими товарами» понимались атласы, альбомы, календари и книги самого разного разбора, от молитвенников до свежайших романов, смотря что попросишь выписать или что сам хозяин сочтет достойным распространения. Господин Букман был человеком несколько эксцентричным и видел свою миссию в просвещении почтенной публики и воспитании ее чувств, а потому на прилавке порой появлялись самые неожиданные новинки. Для студентов Корпуса это было настоящим подарком.

– Пошли! – воодушевленно замахал руками Лорингофен, кидаясь перебегать дорогу. – В прошлый раз Букман обещал «Большой атлас южных морей», можно будет взять для Ховрина.

– А Ладлоу? – внезапно заразившись энтузиазмом, Александр вместе с ним помчался через площадь. Как будто, если отстать, лорд со всеми его индийскими писаниями непременно достанутся кому-то другому. – Ладлоу про Индию у него может быть?

Лорингофен уже дергал дверь лавки, то и дело грозно заглядывая в витринное окно.

– Может-может! – отозвался он. – Он как раз говорил о путешествиях! Мол, путешествия любят все, всем про них интересно, не только петербургской публике, значит, привозить надо побольше да почаще, – с этими словами он снова свирепо рванул дверь, но она не поддалась.

Подошедший Рощин попытался оттеснить Лорингофена от ручки, но тут в лавке послышались торопливые шаги, а затем дверь распахнулась внутрь. На пороге вырос господин Букман – огромный рост, бутылочного цвета сюртук, пышные бакенбарды и круглое лицо.

– Храни Господь всех детей своих! – всплеснул руками он. – Господин Лорингофен, вы явились сломать мою дверь? Уничтожить лавку? Покупатели решили, что пришли разбойники. Но несмотря на это, я к вашим услугам! И к услугам ваших друзей, – господин Букман обвел всю их компанию самым любезным взглядом. – Заходите, прошу, заходите. Уверен, у нас найдется чем вас порадовать.

Александр до сих пор бывал у Букмана только однажды, когда на втором году учебы умудрился по пути в Корпус попортить любимую чернильницу. Они с дедушкой тогда заглянули сюда, и хозяин с похвальной расторопностью помог делу. Но ведь новинка из самой Британии – задачка посложнее, неужели букмановское заведение справится и тут?

Как оказалось, заведение могло справиться с очень многим. Помимо бумаги, чернил и свечей, Букман держал целый стеллаж с газетами, журналами, книгами и атласами. Можно было, наверное, не меньше часа провести, роясь во всем этом, впрочем, Александру и компании хватило и пятнадцати минут. Они добыли те самые «Индийские писания» лорда Ладлоу, небольшую иллюстрированную брошюру о примулах для Озерцева, а также роман «Атала, или Любовь двух дикарей в пустыне», с которым Полев решительно отказался расставаться. Все идеально новое и за хорошие деньги, все – оплачено Рощиным.

– Все-таки он удивительно красивый! – Едва они вышли из лавки и направились к окраине города, Лорингофен принялся на ходу листать атлас, рискуя споткнуться или свалиться в какую-нибудь канаву. – Смотрю на это, и звезды кажутся настоящими, – он скользнул пальцами по картинке. – Поразительно, что над южными морями другие звезды, не так ли? – Улыбка осветила его сумрачное бледное лицо. – Всегда хотел увидеть, как они светят, отличаются ли от наших чем-нибудь.

– Тебе хотелось уйти в море? – с любопытством спросил Александр. Он мало знал Лорингофена, но почему-то картина морских путешествий не вязалась с его образом.

– Не знаю, – пожав плечами, Лорингофен захлопнул атлас. – Может быть. Разве не завораживает, как это происходит – корабль, даже какой-нибудь фрегат, например, выходит из порта и превращается просто в маленькую скорлупку. И вот эту скорлупку несет по волнам, а ты стоишь на палубе и чувствуешь каждое ее сочленение, соединение, чуешь нутром, где она уязвимее, а где мощнее. Достаточно сказать капитану, что нашел какой-то нелад, он отправит тебя туда, и немного твоей магии все исправит. И вот ты уже залатал прореху, ты держишь людей на борту как будто в собственных ладонях, потому что, пока ты следишь за порядком, за целостью всего, они в безопасности. И могут плыть, пока не увидят сам Южный крест. – Его глубоко посаженные темные глаза засияли. – Ну разве не замечательно?

Александр не нашел что ответить. И сил отвести взгляд тоже не нашел: это действительно звучало замечательно, чарующе. Каково это – жить и чувствовать всем существом не людей, не животных, даже не проявления природы, а… материалы? Вещи? Механизмы? Все вместе? Или как вообще говорить об этом правильно?

– Ты удивительно об этом говоришь, – негромко произнес Александр и все-таки перевел взгляд на расстилавшуюся впереди дорогу. Они вышли из Ораниенбаума, и она стала шире, свободнее, словно принадлежала теперь им одним. – Как это у тебя? Ты всегда это чувствуешь? Ну то, как… то, в каком состоянии материалы и вещи вокруг? Митя вот говорит, что он всегда чувствует воду, просто может внутри себя это чувство как бы приглушить или, наоборот, сделать громче.

Лорингофен некоторое время молчал, прислушиваясь, похоже, к ощущениям, потом задумчиво покачал головой:

– Нет. С материалами и предметами иначе. Знаешь, они обычно как будто дремлют. – Он посмотрел на Александра, старательно ища слова и сравнения. – Просто эта дремота у одних спокойная и приятная, у других тревожная, неглубокая, а у третьих и вовсе лихорадочная и тяжелая, как при болезни. Если к ним прислушаться и прикоснуться магией, они или предстанут перед тобой во всей красе, или станут жаловаться без слов, или покажут все свои изъяны и уязвимые места. – Несколько секунд Лорингофен шел молча, кусая губы, потом неуверенно улыбнулся: – Я тебя совсем запутал, да?

Александру хотелось его успокоить, но, если честно, он не был сейчас уверен ни в одном своем ответе. Слишком невероятные, даже для чародея, вещи Лорингофен описывал. Александр не мог отделаться от образов: как к его новому приятелю скачут каминные часы, показывая больной бок, и бежит музыкальная шкатулка, тряся пружинами и бессловесно сетуя на плохую жизнь, и, наконец, гордо шествует самовар, блестя боками и демонстрируя все свое великолепие. У каждого из них имелись имена, характеры и свои истории. Александр был в шаге от того, чтобы начать их придумывать, когда Лорингофен выдернул его из фантазий.

– Так как, Александр? – он с сомнением заглядывал ему лицо. – Удалось мне что-нибудь объяснить?

– Честно говоря, не знаю, – нехотя сознался Александр. – То есть, с одной стороны, ты очень даже хорошо изъясняешься, а с другой, наверное, тому, кто про такую магию только читал в учебниках, трудно все это ощутить и представить. Я даже забываю иногда, что общаться с предметами – тоже чародейское дело, – он виновато улыбнулся.

Рядом с ними с обочины послышались какие-то тихие шорохи. Это Рощин на ходу набрал горсть желудей с веточками и маленьких шишек – деревья стояли близко от дороги – и теперь обстреливал Алексиса и Тосю, а сам держался рядом, явно слушая разговор.

– Да ты ведь сам общаешься с вещами, – негромко усмехнулся он и очередной желудь метнул в Александра. – Ты же, как и Вислоцкий, выбрал специальностью юстициарство, мы слышали, как об этом болтали Назиров с Тулуповым. Уж не знаю, почему, но Тулупова это злит.

– По-моему, его слишком многое злит, пора бы пить мятный чай, пока не случилось разлитие желчи. – Александр скривил губы. – Юстициарская магия медленная и совсем не эффектная. Не то что молнии метать или по степи гонять огонь, на что тут злиться-то?

– Юстициары, говорят, в канцлеры выходят, – Рощин улыбнулся задумчиво и чуть насмешливо. – Или до действительного тайного поднимаются и ведают дипломатией. Как тут не злиться? Не завидовать? – Теперь его прищуренный взгляд казался оценивающим.

– Ну не знаю, – Александр пожал плечами. – Канцлеров и министров иностранных дел в стране по одному за раз, а чародейских стряпчих – нас ведь так обычно называют – куда как больше. Ни красоты, ни славы. – Он, нахмурившись, смолк на несколько секунд, а потом встрепенулся, вспомнил, что самое интересное у Лорингофена так и не доспросил: – И, кстати, я ведь вовсе не общаюсь с предметами, как ты это назвал… Жанно! Это другое, это все равно что нести в себе волю и смысл и вплетать его в написанные слова так, чтобы не расплести было другим. Но саму-то бумагу и чернила я не слышу и не чувствую, а Ло… то есть Федя, говорит, что может целый фрегат со всеми его слабыми и сильными местами ощутить. Как это? – Он требовательно посмотрел на Лорингофена: – Как ты это делаешь? И когда узнал, что ты так можешь? Это же надо было на фрегате побывать, наверное.

Тут Александр заметил, какими взглядами обменялись остальные, – настороженными и будто бы опасливыми. Что-то не так? Когда он успел что-то не то спросить?..

Пауза затянулась, и он уже было собирался отступиться, но тут Лорингофен заговорил – негромко, слишком ровно, будто нехотя:

– Мы живем в Кронштадте. – Глядел он на дорогу далеко впереди. – Может, слышал: контр-адмирал Лорингофен, осада Корфу, Афонское и Дарданелльское сражение, личный друг Сенявина? За последнее теперь почти в опале. – Губы Лорингофена зло скривились. – Так вот, это мой отец. В детстве он водил меня на корабли, тогда я и научился их слушать. Думал, может, тоже стану флотским, может, это все пригодится, но теперь… – он досадливо махнул рукой и уставился на дорогу внимательнее прежнего.

Александр догадывался, что за драматичным «но теперь» прячется беда с магией. Конечно, на флоте такое могло преподнести тысячу неприятных сюрпризов, но после всего сказанного Лорингофеном, после горечи, с которой он говорил об отце и кораблях, не сочувствовать ему оказалось невозможным. Пусть проникнуться его страстью Александр и не мог: ему самому делалось тошно от одного вида большой воды, особенно моря, и даже на твердой земле где-нибудь на петербургской набережной бывало порой не по себе.

«Митя бы понял, как самого себя», – подумал он и наметил себе идею как-нибудь предложить другу поговорить с Лорингофеном об этом. Вдруг обоим станет радостнее?

– Не говори «но теперь»! – ворвался в его размышления голос Полева. – Вот вечно ты так: чуть что – и меланхолия! Мы разберемся, что не так, слышишь? В магии нет беспричинных проблем, а где есть причина, там есть и решение, сам знаешь. Мы разберемся! – настойчиво повторил он, убеждая будто не только друга, но и самого себя.

– Да что-то вот за год не разобрались! – Лорингофен вскинулся так, словно только этого и ждал. – Ни мы, ни мой отец с матерью, ни кто поумнее нас всех! Вон мать даже какому-то профессору в Иену писала – и что? А ничего! Может, лучше сейчас смириться, что я урод?! Живут же люди без руки, ноги, без глаза, вовсе горбатыми, вот и я…

– Прекрати! Ты не урод, – строгий голос, осадивший его, принадлежал, как ни странно, Рощину. – Рано сдаешься, – тяжело уронил он, и Александр подумал, что вот таким хмурым и спокойным он смотрится на редкость внушительно. Ну точно медведь решил за кофе прогуляться. – Рано. На тебе, заметь, пожалуйста, до сих пор никто не ставил крест. Ни Василий Федорович, ни преподаватели. А раз они считают нужным тебя учить, значит, видят смысл. Может, в отличие от тебя самого, просто понимают, что впереди три года? – как-то незаметно Рощин стал говорить громче, суровее. – Может, беда со временем должна пройти, как боли роста? Об этом ты не думал?!

Оказалось, Лорингофен не из тех, кого можно утихомирить гневной вспышкой вроде полевской или унять сумрачным властным голосом. Он только фыркнул, передернув плечами:

– Ты думаешь, я все это не передумал и себе не повторил по сотне тысяч раз?! – Он сухо рассмеялся, с непримиримым видом сверля Рощина глазами. – Плохо же ты меня знаешь и изрядным же считаешь дураком! И лучше бы тебе перестать прямо сейчас, а то поссоримся.

Полев сбавил шаг и держался теперь совсем рядом с ними: казалось, он совестится нападать на одного друга вместе с другим и не знает, как еще поучаствовать в зарождающейся ссоре, но сделать это очень хочет. Глаза Озерцева горели неподдельной тревогой, но найти нужные слова он не мог.

Александр не собирался вмешиваться, но, к собственному удивлению, услышал будто бы со стороны свой голос:

– Друзья мои, а давайте сейчас не поссорится никто? – Надо же, как беззаботно он, оказывается, умеет говорить. – Сегодня, может, последний теплый день, вы сами позвали меня в «Свеаборг», я тысячу лет ни с кем не гулял вот так, запросто. Особенно если не к утрене или вечерне. Отложим стычки? В «Свеаборге», я слышал, по праздникам подают отличное мороженое и бисквиты, мы прошли уже полдороги, а вы наверняка не рассказали мне о себе и обо всем на свете куда больше, чем рассказали. Может, пока что займемся этим? – он улыбнулся всем по очереди и мирно добавил: – Вернемся позже к нашим бедам.

Не сказать, что тучи развеялись сразу, но что-то мигом изменилось, и Александр впечатлился про себя тем, как его новые приятели отзывчивы на просьбы.

– Отличная мысль, Александр, – негромко сказал Озерцев, и в его глазах засветилась благодарность.

– Отличная мысль, – эхом повторил Рощин и переглянулся с Лорингофеном, уже без прежнего грозового выражения во взгляде. Он улыбнулся, а потом наклонился к земле, повел над ней ладонью, и из нее тут же собралась фигурка зверька, похожего на сурка. Земляной сурок встряхнулся и вразвалочку потрусил рядом с восхищенными друзьями.

Лорингофен, наблюдая за их земляным спутником, тоже как-то просветлел: после недолгой паузы кивнул с чуть смущенной улыбкой, а потом у него в руках появилась шишка, которой он принялся жонглировать на ходу. За шишкой с азартом кота-охотника стал следить Полев. Когда после трех попыток отбить и присвоить шишку не удалось, он вдруг развернулся к спутникам, явно захваченный некой идеей, и пошел дальше спиной вперед.

– Послушайте, а давайте я вам почитаю? – зацепившись каблуком сапога за булыжник, он потерял было равновесие, но взмахнул руками и тут же ловко восстановил его. – У меня четыре неполных осенних сонета и даже одна почти что элегия, мне нужно проверить их на ком-то. Вы же согласны? Будете слушать?

Александр почувствовал смутную тревогу: с одной стороны, он успел оценить талант Полева и совсем не отказался бы стать первым слушателем сонетов, с другой – прошлое чтение, на уроке у Овинова, стоило ему странных ощущений, смахивавших на лихорадку. Интересно, сейчас будет так же?.. А впрочем, переживет, если сами стихи будут не хуже!

– Конечно, будем! – первым выпалил он и усмехнулся: – Читай! Хочу узнать, что такое «почти элегия»!

– Будем-будем, Алексис, только, сделай милость, иди лбом вперед, пока не пришлось тебя по частям собирать, – приглушенно рассмеялся Рощин.

– Люблю, как ты пишешь об осени, – тихо улыбаясь, произнес Озерцев.

– Как будто нужно было спрашивать, – беззлобно хмыкнул Лорингофен, глядя на друга. Так смотрят только на того, кто вызывает поровну восхищение, веселье и нежность.

С самым что ни на есть независимым видом Полев исполнил просьбу Рощина: пошел теперь так, чтобы быть в центре компании. Так все его хорошо слышали, а он уловил бы любое хвалебное или ругательное слово.

Прежде Александр был уверен, что это всего лишь метафоры: «Стихи перенесли меня в иной край», «Я увидел арабские сады», «Я оказался в самом сердце зимы». Но нет, он просто был тем еще тупоумным чурбаном. Может, до арабских садов дело у Полева пока и не дошло, но вот в самом сердце осени они все сейчас точно оказались.

Они шли по Петергофской дороге, Полев читал, и с каждым шагом и каждым словом осень расцветала, наполнялась тысячей красок, раскрывалась сотней троп. Она была золотой и красной, под высоким, пронзительно ярким небом, напоенная хрустальным холодом и запахом увядающих трав. Ею хотелось дышать, унести с собой до следующего сентября. Стихи Полева звенели в воздухе и преображали все вокруг. Александр удивлялся, до чего изысканны и красивы усадьбы, мимо которых идет дорога; как императорский парк становится похож на волшебный лес; каким ослепительно чистым серебром и золотом вспыхивают верхушки здешних фонтанов. И как же это все хорошо, удивительно хорошо.

Любой, кто не лишился ума, сказал бы, что невозможно скакать верхом на словах и строчках, и все-таки Александру настойчиво казалось, что Полев оседлал для всех них сонеты и так вся компания и доехала на них до самого кофейного дома «Свеаборг», который вскоре показался из-за поворота. При виде него рощинская зверюшка недовольно фыркнула, повернулась и зашагала обратно в лес. Друзья помахали ей руками.

– Люблю, когда ты зверей делаешь! – рассмеялся Тося, а потом прибавил, указывая в сторону «Свеаборга»: – Смотрите-ка, дошли! Так далеко и долго надо идти, что каждый раз удивляюсь, когда добираемся! – И он с удовольствием потянулся, как человек, который очень-очень устал, но уже может наслаждаться тем, как близко отдых.

Возле «Свеаборга» стояли два богатых экипажа и один попроще, на козлах дремали кучера, чуть поодаль, у коновязи, скучали лошади. Последние дни выдались сухими, дорога оставалась проезжей, и вокруг было почти что чисто. Алексис, усталый после долгого чтения и пути, а оттого благодушный, вынырнул вперед и поманил всех за собой.

– Пошли-пошли! Пока самое лучшее не съели! – Уже на ступеньках крыльца он обернулся и встретился взглядом с Александром: – Саша, я покажу, что вкуснее всего, возьмем Ховрину. – И он потянул на себя тяжелую дверь.

Александр, здорово озадаченный тем, когда это он успел для Полева превратиться прямо-таки в «Сашу», не нашелся что ответить и просто последовал за ним. Рядом шагал улыбавшийся себе под нос Рощин. Вот он как будто отлично понимал и сами перемены, и почему они такие быстрые. Нужно будет потом улучить момент и расспросить его об этом.

Все еще размышляя о своем, Александр вошел в «Свеаборг», сделал несколько шагов и – невольно приостановился. Это место называли «кофейным домом», и, пожалуй, если бы у настоящего, благородного арабского кофе был дом, выглядел бы он именно так.

«Свеаборг» щеголял панелями вайнскот, небольшими пейзажами, изображавшими английскую охоту, добротными столами темного дерева и более чем щедрым освещением. В зале висел густой запах кофе, кардамона, корицы и еще чего-то, чему никак не удавалось найти название.

Александр потянул носом, и тут рядом усмехнулся Рощин:

– Что, необычно, да? – Он повел рукой в воздухе. – Не похоже на какой-нибудь трактир. Мне уже третий год кажется, что здесь пахнет магией. Говорят, – Рощин заговорщицки понизил голос, – что и хозяин – чародей, только по каким-то своим причинам скрывается.

Александр подозрительно покосился на него – шутит? решил разыграть? сам слухам верит? – и, не сумев ничего вычислить, просто пожал плечами:

– Не знаю, мне кажется странным, чтобы дворянин держал трактир. Или даже что-то… вот такое. – Взгляд снова скользнул по залу.

Рощин посмотрел на него неопределенно и будто бы загадочно, но возражать не стал, просто потянул за собой – выбирать десерты. Вскоре они, все впятером, уже засыпали благообразного юношу за прилавком вопросами и заказами, снабдили Александра коробкой эклеров для Мити, затребовали по чашке кофе каждый в соответствии со своими предпочтениями и наконец, удовлетворившись, отправились занимать стол.

Народу, несмотря на хорошую погоду и праздничный день, в зале оказалось не слишком много. Поэтому двоих за столиком у окна нельзя было не заметить, а кое-кого – и не узнать: королевская осанка, вечный черный сюртук, а глаза будто говорят любому встречному, мол, осторожно, ни одного кривого слова, ни грана панибратства, а то проткну тебя не шпагой, так словами. Вислоцкий собственной персоной.

– Витольд! – окликнул его Полев радостно, будто увидел дорогого друга. – А мы тебя искали утром! А почему не нашли?

Вислоцкий тоже узнал их и глянул в ответ со сдержанным интересом.

– Алексис хотел сказать, что у нас сегодня прогулка. – Рощин слегка задвинул друга плечом. – Мы думали и тебя пригласить, заходили еще на рассвете. Кстати, доброго дня, раз уж не привелось пожелать доброго утра. – Он слегка склонил голову, а потом повернулся к соседу Вислоцкого по столу: – Доброго дня, сударь.

– Доброго дня, Вислоцкий, приятно встретиться вне учебных классов. – Александр отчасти тоже сглаживал неловкость, отчасти был вполне искренен: он вдруг обнаружил, что этот замкнутый, несколько надменный поляк интересен ему. – И вам тоже, сударь.

Озерцев и Лорингофен подхватили приветствие и коротко раскланялись, Полев обезоруживающе заулыбался, тысячекратно извинился за бесцеремонность и объяснил ее радостью внезапной встречи, и вот уже Вислоцкому ничего не оставалось, как оттаять.

– Рад вас всех видеть, – он улыбнулся, и глаз его, вечно непроницаемых, как черненое стекло, улыбка тоже коснулась. – Мы разминулись, потому что вы, должно быть, заходили ко мне после утрени, а я же католик, какая мне утреня? Ушел вот на встречу с дядей еще на рассвете, – Вислоцкий бросил взгляд на соседа по столу. – Кстати, позволь представить, мои соученики: Полев, Рощин, Лорингофен, Озерцев и Елецкий.

– Счастлив знакомиться, – коротко поклонившийся им поляк был гораздо улыбчивее, чем его племянник, и заметно сходен с ним чертами лица, только глаза быстрые, насмешливые, лукавые.

– Господа, это мой дядя, князь Александр Сапельский, – голос Вислоцкого заметно потеплел. – Прошу любить и жаловать.

И снова все раскланивались, улыбались, обменивались любезностями – так обстоятельно, что, кажется, юноша за прилавком должен был успеть сварить кофе на весь «Свеаборг». Александр в этом церемониале участвовал меньше прочих. Он обнаружил, что, кажется, единственный знает, кто такой князь Сапельский по прозвищу Лис: географ и собиратель сказаний, знаток Балкан и почти академик, а еще, по слухам, международный шпион, успевший побывать под наблюдением что французской, что австрийской полиции. Это такие, значит, у Вислоцкого родственники? Что ж, книги у Сапельского чудо как хороши.

– Послушай, Витольд, – заговорил вдруг этот самый Сапельский, когда все наконец успокоились. – А не простишь ли ты меня, если я преступно нарушу слово и оставлю тебя с друзьями? Помню, что обещал отвезти тебя обратно, а уж потом ехать по делам, но если будет компания и ты вернешься в Корпус не один… – Он поднял взгляд на Рощина, будто тот был предводителем компании.

– Если тебе нужно ехать… – Во взгляде Вислоцкого появилась растерянность. – Я доберусь, разумеется, хотя меня же не приглашали…

– Мы не приглашали только потому, что не застали! – напомнил Лорингофен, непривычно приветливо улыбаясь.

– Всему виной расхождения латинского и греческого обрядов, которые оказались сильнее нас, – наставительно поднял палец Рощин.

– Но у нас сейчас сколько угодно кофе, бисквитов и цукатов, чтобы все различия преодолеть! – радостно завершил Полев.

Вислоцкий переводил взгляд с одного на другого и, к удивлению Александра, все больше улыбался, причем искренне, почти тепло. Кажется, за целый учебный месяц ему не доводилось видеть, чтобы поляк-в-черном хоть раз улыбнулся вот так.

– Езжай, дядя. – Вислоцкий поднялся из-за стола. Похоже, подолгу медлить он не любил. – Только невежа отказывается, когда так приглашают, буду пить кофе и есть бисквиты, пока не обопьюсь и не объемся.

– И тебе это даже не повредит, – усмехнулся князь Сапельский, вслед за племянником поднимаясь на ноги. – Господа, благодарен вам за дружбу и радушие к моему племяннику. Хорошего вам вечера и приятной прогулки обратно в Ораниенбаум.

Он вновь поклонился и зашагал к выходу. Александр не мог не заметить: сюртук у Сапельского штатский, а вот выправка и шаг очень даже военные.

Остальные так внимательно его не рассматривали: уже были заняты тем, что устраивались у стены за большим круглым столом. Чашки, кофейник, бисквиты, цукаты и даже какой-то крем, который тут же подвинул к себе Озерцев, – все это только их и дожидалось. Заскрипели стулья, кто-то обо что-то ударился локтем, и наконец вся компания расселась.

– Вислоцкий, а скажи, твой дядя… – осторожно начал Александр.

– Если ты хочешь спросить, он ли Лис, который путешествовал по Балканам и написал об этом книгу, ответ: «Да», – Вислоцкий дружески улыбнулся. – Если о том, правда ли, что он читал об этом лекции в Париже, а потом уехал на Карпаты и чуть не был съеден там упырями, ответ: «Да, но не совсем». Если вопрос о чем-то другом, не задавай его ради всего лучшего на свете. – Его улыбка стала такой острой, что можно было порезаться. Или напороться, как на шпагу.

Повисла пауза. Пока текли секунды, Александр вдруг подумал, что отчего-то в этой компании на редкость тонко начинает чуять чужое настроение и предвестия того, как оно может измениться. Вот и сейчас он мгновенно ощутил, как насторожились его спутники.

– Ты прав, – негромко произнес Александр. – Как раз про Лиса я и хотел спросить. Жаль, не было с собой его книги: попросил бы подписать.

Стоило на этом остановиться, как вернулась общая беззаботность.

– А я бы хотел узнать об упырях, – вклинился Озерцев с жадным интересом. – Это правда? Они существуют и хотели его съесть? Какие они? Отличаются от тех, что в легендах? А вылечить от упыриности можно?

– Ох… – Вислоцкий заметно скривился и спрятал недовольную гримасу в чашке кофе, которую подвинул ему Рощин. – На самом деле это байка. Не было никаких упырей, конечно, да и не бывает их на свете. Был один ополоумевший, но очень сильный карпатский чародей, мастер связей с природой и животными. Он возомнил себя хозяином тех мест, а заодно и всех тамошних тварей. Когда дядя Олек приехал в те края, чародей сперва решил, что он явился отобрать его власть, а потом – что для всяких обрядов непременно нужна кровь врага, то есть дядина, и стал напускать на него одержимых зверей, чтобы эту кровь пустить, а то и начисто выпустить. Вот так и появились рассказы об упырях. Не слушайте эту ерунду. – Он с удовольствием закинул в рот пару маленьких цукатов.

– Что?! Нет! – возмущенно воскликнул Полев. – Ты не можешь на этом остановиться! Немедля рассказывай дальше, нам надо знать, чем это кончилось!

– Вот так и бывает, – с наигранным огорчением вздохнул Вислоцкий. – Всегда-то люди хотят узнать упыриную историю со всеми подробностями… И кто я, чтобы отказать в дурацких сказках достойным соученикам? – Его глаза блеснули непривычным озорством. – Ну слушайте, – понизив голос, Вислоцкий склонился над столом с видом человека, который готовится посвятить окружающих в опасные темные тайны. – Далеко в Валахии, близ старого замка Бран, в одном селении появился чародей и, как говорили, настоящий мастер целительства…

Если честно, Александр не любил слухи и всевозможные байки о магии. Они рисуют неправдоподобные картины, изображают чародеев то невероятными злодеями, на которых никакой управы нет, то столь же невероятными героями, способными в одиночку остановить бурю или спасти королевство, и в целом серьезно вредят взвешенному взгляду на вещи и явления. Мешают понимать, что магия – это наука, а умелые чародеи – просто люди, которые должным образом ее освоили, и из-за этого возникают всевозможные безумные фантазии. Разве не следует их развенчивать и пресекать?

Александр считал свои убеждения более чем твердыми и тем не менее напрочь заслушался рассказом Вислоцкого. Вот еще вроде бы сидел в «Свеаборге», а вот уже мчался в экипаже по Карпатам вместе с его родственником, отбивался от волков, прорывался сквозь ночной лес, убеждал хозяев замка Дева, что в предгорьях неладно, и преследовал вместе с ними обезумевшего колдуна и одержимое зверье. Очнулся, кажется, только когда Вислоцкий закончил – красочным описанием того, как князь Сапельский вместе с паном Габором, владельцем Брана, стоял над телом побежденного колдуна, в сердцевине кровавого ритуала.

– Потрясающе! – выдохнул Александр и не без труда подавил желание зааплодировать.

– Тебе понравилось? – Вислоцкий улыбнулся.

– Конечно! Ни за что бы не подумал, что такое может быть на самом деле! – Александр всмотрелся в его лукавые глаза и на всякий случай уточнил: – Это ведь было на самом деле?..

– Разумеется, – с самым невозмутимым видом отозвался Вислоцкий. – Зачем бы мне пересказывать всякие бредни?

– Ну бредни или не бредни, а мне странно, что никто про это еще роман не сочинил! – заявил Полев. – Да тут же буквально есть все! И отважный путешественник, и опасные тайны, и загадочные средневековые места, и безумный страшный злодей. Замечательно же! – Взмахнув руками, он опрокинул чашку, которую тут же с удивительной легкостью поймал Рощин.

– Согласен, загадочные средневековые места и безумный злодей – это замечательно. Мы в наших люблинских краях думаем так же, тебе понравилось бы слушать наших кметов. – Вислоцкий пригубил кофе.

– О, я бы послушал! – Полев оживился еще больше. – Они станут рассказывать свои истории приезжему? А песни? Есть песни с какими-нибудь такими же сюжетами?

– Приезжай в Бжезину – все услышишь, – усмехнулся Вислоцкий. – А если с тобой буду я, то никто не посмотрит, что ты приезжий, ни в одной деревне.

– А ты не знаешь, каким именно целительством занимался тот колдун до того, как сошел с ума? – вмешался Озерцев, явно больше всего увлеченный этой частью истории.

– Не знаю, но в следующем письме спрошу дядю Олека, – улыбнулся ему Вислоцкий.

– Тогда и для меня спроси – была ли у этого колдуна власть над деревьями, – подал голос Рощин. – А то в истории несколько раз было про то, как взбесившиеся ветви не давали проехать господину Сапельскому и его спутникам. Не просто так же они взбесились.

Вислоцкий улыбнулся и ему тоже, собрался было ответить, но тут самым неожиданным образом сменилась тема. Сменил ее Лорингофен, который до того сидел так тихо, будто и дышать забыл, а тут вдруг залпом опрокинул в себя полчашки кофе, выдохнул, обжегшись, и развернулся к Вислоцкому.

– Послушай, меня вчера не было с ними, – кивнул он на сидевших рядом друзей. – Но это только потому, что Лука Матвеевич меня задержал, а потом уже поздно было: там, в лазарете, Отто Францыч засел прямо как в засаде. – Лорингофен ожесточенно почесал длинный нос и заговорил лихорадочнее: – В общем, Вислоцкий. Я хотел поблагодарить. Спасибо тебе от всей души! То, что ты вчера сделал… Если бы не ты, мы все пострадали бы, а для Корпуса это все точно было бы плохо. Не знаю, как тебе это удалось, ты рисковал собой, тебе досталось, но сделано было великолепно. Ты человек чести, я теперь твой должник, Вислоцкий.

Если бы Александра попросили составить словарь и подыскать иллюстрацию к слову «смущение», он, пожалуй, выбрал бы портрет Витольда Вислоцкого, ровно такого, как сейчас. Их совсем недавно такой независимый, слегка небрежный рассказчик теперь опустил глаза, а на скулах у него выступил заметный румянец.

Александр понаблюдал за ним немного, а потом решил добить и прибавил:

– Я знаю, как Вислоцкому это удалось.

Тот немедленно вскинул на него внимательный взгляд.

– Магия юстициара. Причем юстициара блестящего, уверен, профессор Соболевский со мной согласится: вложить волю в приказ, да еще и четко вывести в слово в таких условиях – это все равно что виртуозно сыграть на скрипке посреди пожара. Мое восхищение, Вислоцкий, – он почтительно склонил голову.

– Мне посчастливилось, – отозвался Вислоцкий. – Я… отрабатывал недавно именно этот посыл – повеление. Ну и еще, когда мне страшно, я действую быстрее, а мне было очень страшно. Это же смертный ужас, – неловко усмехнувшись, он взглянул на Лорингофена. – В любом случае ты ничего мне не должен, я счастлив, что сумел помочь, – на несколько секунд он смолк, безостановочно кроша бисквит, а потом вдруг улыбнулся: – И зовите меня Витольд, так зовут друзья. Ну, звали бы, если бы они у меня были. А теперь прошу извинить. – Он поднялся из-за стола. – Мне нужно глотнуть немного воздуха, я буду ждать вас на крыльце.

Из зала он вылетел быстрее, чем кто-нибудь из них успел его остановить. Александр задумчиво смотрел вслед сбежавшему участнику их застолья, когда Полев вдруг пару раз со скрипом качнулся на стуле, а потом торжественно произнес:

– Полевско-лорингофено-озерцево-рощино-елецко-вислоцкое братство, – он удовлетворенно кивнул.

– Что? – Александр очнулся от размышлений.

– Помнишь, перед выходом в «Свеаборг» ты спросил, что у нас за братство такое? – Полев еще раз качнулся на стуле, тот накренился. – Я и ответил, только тогда неполно. А теперь понятно, какое у нас настоящее название – полевско…

– Не надо! – Александр улыбнулся, предупреждающе подняв руку. – Я все понял. И согласен.

Надо же, он и в самом деле был согласен, хоть и все еще до крайности удивлен. Кто бы мог подумать, какие чудеса способны сотворить одна трехчасовая прогулка и несколько чашек кофе. Может быть, Митя прав, надо чаще общаться с людьми и заводить с ними приятельство?

– Славно, что все мы сегодня в таком благодушном настроении, – произнес Рощин. – Но давайте-ка собираться, пора. До Ораниенбаума неблизкий путь, нам бы вернуться засветло, да и облака вон на дождевые похожи.

Засобирались, поднялись, задвинули стулья, некоторое время решали, сколько оставить сверх счета, да проверяли, не забыл ли кто что-то важное, а когда наконец вышли за порог, увидели сцену, которой совсем не ожидали в такой благостный день и так далеко от Корпуса.

Чуть в стороне, у стены, стоял Витольд. Его окружили трое: Назиров, Винклер, державшийся на безопасном расстоянии, и еще один студент, высокий, широкоплечий и больше всего напоминавший гренадера на посту. В нескольких шагах от них остановился Тулупов, который улыбался так, будто поймал ценную бабочку или лягушку для своей анатомической коллекции и теперь прикидывает, как лучше насадить ее на булавку.

– Ну что же ты, мой милый пшек! – голос Тулупова звучал так светло и чисто, будто он говорил с лучшим другом. – Всего-то и нужно, что извиниться за свои манеры. Мы ведь понимаем, что ты им не обучен! Откуда бы тебе? Всего лишь одно извинение за то, что не умеешь уступать дорогу! Ну же, прош-ти-те – или как это будет на твоем языке?

«Гренадер» одобрительно хмыкнул, держа Витольда за руки, чтобы тот не выкинул что-нибудь, Винклер угодливо рассмеялся.

Повисла короткая пауза, а затем Витольд дернулся, глянул на Тулупова поверх голов его свиты, отрывисто выдохнул, не утруждаясь переводом:

– Idź do diabła!^[6] – И плюнул на землю.

Разом стало очень тихо. Тулупов потемнел лицом, в руках Назирова что-то сверкнуло – шпага, это была сотканная из солнечного света шпага! – и прижалось к горлу Витольда. Лорингофен сорвался с места и первым бросился вперед.

– Ни манер, ни чести! – хрипло крикнул он и с неожиданной легкостью отшвырнул в сторону Назирова. Шпага у того в руках поблекла. – Вас трое, он один! А ты что же, Тулупов?! – Если бы Лорингофен умел испепелять взглядом, это наверняка была бы последняя тулуповская секунда. – На кого ты похож? Спускаешь цепных псов, а сам боишься подступиться?! Да ты хоть помнишь смысл слова «честь»?!

Смертельно бледный, Тулупов неторопливо двинулся на Лорингофена. Подойдя почти вплотную, он скривил губы и бросил одну-единственную фразу, словно перчатку швырнул:

– Скажи мне кто, я бы не поверил, что о чести мне будет напоминать бастард. – Тулупов негромко усмехнулся: – У вас ведь, говорят, вовсе нет чести.

Дальше все случилось очень быстро. Забыв и о магии, и о словах, Лорингофен зарычал и кинулся на Тулупова с кулаками, сзади немедля налетел Назиров и в свою очередь получил удар в бок от мигом нырнувшего в драку Полева. Витольд от души пнул «гренадера» под колено, вырвался, и вот уже в его руках начал ткаться магический кнут.

– Твою-то мать!.. – произнес где-то рядом Рощин, который смотрел на свалку без одобрения, но, кажется, пока не понимал, как ее прекратить.

Заметив, что в драку уже мчится и «гренадер», Александр вмешался быстрее, чем взвесил шансы до кого-то достучаться.

– Да вы свихнулись, господа! – повысил он голос и, к собственному удивлению, перекрыл возню дерущихся. – Хватит! По вам же мигом поймут, что вы устроили потасовку! Самую грязную, мужицкую, на кулаках! Представьте, что скажет наш «важный гость», ну же!

Многорукий и многоногий ком сперва неуверенно дрогнул, потом рассыпался. У Тулупова немного вспухла губа, у Лорингофена была разбита бровь, Назиров держался за бок. Все выглядели несколько помято, но в целом еще не переступили ту черту, за которой привести себя в порядок было бы невозможно.

– Да что нам его слушать! Моль бумажная! – Назиров сплюнул на землю и, кажется, покачал языком зуб. – Крыса канцелярская!

– Верно! – глухо отозвался «гренадер». – Делать так делать!

– Ну так делай! – запальчиво откликнулся Полев, макушка которого приходилась «гренадеру» аккурат до подмышки.

– Тихо! – крикнул Тулупов. Смотрел он с досадой, но явно старался взять себя в руки. – Назиров, Льяловский, хватит! – Надо же, как быстро они к нему обернулись, шагнули ближе, слушаясь. – Елецкий прав. – Странно было заметить в его взгляде тень уважения. – Нам незачем рисковать репутацией, нам не нужны взыскания и плохие характеристики от человека из Петербурга. Тем более что сегодня праздник, он может быть на ужине и все заметить. Всегда можно встретиться вновь. – По его губам прошла неприятная улыбка, когда он глянул сперва на Лорингофена, потом на Вислоцкого. – До скорой встречи, господа. – Поклон, который он отвесил на прощание, выглядел столь же церемонным, сколь и издевательским.

Слушая, как кровь грохочет в ушах, Александр смотрел вслед Тулупову и его свите, поднимающимся по ступеням крыльца. В голове был настоящий хоровод мыслей, вопросов, сомнений. Сильнее всего тревожило неожиданное оскорбление, которое Тулупов бросил Лорингофену. «Бастард» – это серьезно, за такое можно не просто кулаком в челюсть получить, а сразу пулю в лоб. С чего Тулупов вообще это взял и почему раскидывается такими словами? И как правильно на это ответить?

Александр привык быть уверенным едва ли не в каждом решении, но сейчас понимал одно: все сделано правильно, драка не принесла бы им ничего хорошего, иногда нет ничего лучше, чем разойтись миром и, черт с ними, с попытками победить супостата.

– Ну вот зачем ты влез? – Подошедший ближе Полев с досадой смотрел вслед уходящему неприятелю. – Мы бы их так отделали, что они притащились бы в Корпус и битые, и мятые, и со всех сторон лохматые.

Александр собрался ответить, но тут рядом появился Лорингофен и самым неприличным образом сплюнул на землю.

– Вот ты, Елецкий, вроде и дело этим… заразам сказал, но так жалко, что послушались, – он отрывисто рассмеялся, кое-как пытаясь поправить воротник сюртука, а потом пригладить вставшие дыбом волосы. – Так хотелось хоть немного спесь сбить, особенно с Тулупова…

– У меня для этого уже и оружие было под рукой, – улыбнулся подошедший Витольд. Его кнута больше не было видно, но воздух так и дрожал вокруг ладоней – вибрировал искрами недавней магической вспышки.

Все они смотрели на Александра хоть и дружески, но будто бы с укором. На секунду он даже почувствовал вину за то, что испортил своим новым приятелям развлечение, но тут же рассердился – и на них, и на себя. Какого черта, в самом деле?! Можно подумать, они непременно победили бы и не случилось бы какого-нибудь сбоя магии у Лорингофена, Витольд не потерял бы голову от ярости и не попытался того же Тулупова попросту прикончить. И в любом случае потом даже самый глухой и подслеповатый воспитатель в Корпусе заметил бы, что они проводили время неподобающе для студентов! И что тогда?!

– Вы, ей-богу, как мальчишки! – Александр скрестил руки на груди. – Что бы мы стали делать, если бы попались?! Или если бы кто-нибудь из тулуповцев на вас донес? Мы, да и весь Корпус выглядели бы в глазах Келейникова просто отвратительно! А вы прекрасно знали бы, что это из-за вас, да еще и получили бы взыскание!

Он ожидал, что с ним заспорят, но ответом было молчание. Лорингофен и Витольд переглянулись, недовольно поджали губы, а потом последний все-таки кивнул:

– Ты прав, – он усмехнулся. – Не хочется попадать под удар из-за справедливой победы. В другой раз. Может быть.

– Может быть, – эхом подтвердил Лорингофен.

Александр улыбнулся, все еще не веря до конца, что к нему прислушались. Кажется, безоблачный день обещал безоблачно же и закончиться. Не чудесно ли? Будто прочитав его мысли, подал голос Рощин; они с Озерцевым тоже подошли ближе.

– Если все всё решили и все со всем согласны, – Рощин обвел всю компанию испытующим взглядом, – предлагаю отправляться в обратный путь, так у нас будет хоть какой-то шанс вернуться засветло.

Остальные закивали, заговорили все разом и двинулись прочь от «Свеаборга». Солнце все еще стояло высоко, небо оставалось ясным, и, если бы не желтые и красные листья, легко можно было бы обмануться, что август не заканчивался.

Александр как раз забавлялся этой мыслью, когда, выходя на Петергофскую дорогу, услышал за спиной негромкое бормотание:

– Тулуповцы – надо же… Хм, хм… – судя по тому, как хмыканье напоминало усмешки, беседовал сам с собой Полев. – Тулуповцы и Тулупов. Тулуп и Тулупчики. Ха! А пригодится!

Отчего-то в том, что придуманное прозвище пригодится Полеву в ближайшее время, Александр не сомневался. Ничего еще между ними всеми не закончилось, может быть, даже только начинается.

* * *

Обратная дорога пролетела быстрее, чем Александр успел устать. Послеполуденное солнце светило мягко и даже не думало прятаться за тучи, поднявшийся ветер был прохладным, но не пах дождем. Северная промозглая осень как будто решила ненадолго прикинуться своей южной сестрой и побаловать всех напоследок.

То ли в тон погоде, то ли просто чтобы отодвинуть подальше стычку, разговоры все тоже вели беззаботные.

Полев донимал Озерцева расспросами о каждой встречной травке, которая еще оставалась зеленой: «А эта зачем нужна? А эту в алхимии используют? А какие у нее магические свойства? Не целебные, а вот именно магические? А как называется по-научному? А как в Средние века называлась? А раньше?» Покладистый Озерцев отвечал.

Рощин время от времени присоединялся к нему, то и дело переходя на рассказы о том, как травы используют в их огромном имении, кто этим занимается да что об этом думает его матушка, считающая себя невероятно сведущей в этих вопросах.

Витольд то слушал, то принимался учить всех польским названиям и встречных трав, и разных других предметов, причем норовил сбиться на непристойные пословицы или анекдоты.

Лорингофен молча мерил дорогу длинными ногами, но иногда вклинивался в обсуждение с рассказами о том, что недавно вычитал о взаимодействии материалов и растений и о родах магии, которые ими управляют.

Александр в основном слушал, время от времени смеялся вместе со всеми или кивал на рассуждения, которые казались ему особенно интересными. Ему было хорошо так, как не бывало уже давно, и уж точно – почти никогда в такой большой компании. И как всегда в такие редкие минуты, он предпочитал слушать, смотреть и просто ощущать момент, который потом можно будет сохранить и вспомнить.

Понемногу вечерело, когда они вошли в парк Корпуса. Вдалеке, где его аллеи смыкались с парком императорской резиденции, слышались громкие голоса и смех: там тоже праздновали день Марьи-Царевны. Со стороны главного здания неслись негромкие, словно бы приглушенные аккорды: кто-то предпочел провести выходной в музыкальной комнате, в обществе господина Баха.

Александр улыбнулся, жмурясь на вечернее солнце: до чего же славный день. И закончится он так же: сейчас он поднимется в лазарет – неважно, что там думает доктор Шлегель, – выложит подарки Мите на одеяло, расскажет о сегодняшних приключениях, и так они проведут вечер, пока не стемнеет и не придет время отправляться к себе.

– Я считаю, никуда не годится, что Ховрин в праздник валяется целый день в лазарете один, в тоске и скуке, – вдруг заявил у него за плечом Полев.

Вздрогнув, Александр вынырнул из приятных мыслей и обернулся.

– Что?.. – озадаченно переспросил он и тут же возмутился: – Он не в тоске, он болеет и поэтому отдыхает! Я сейчас как раз к нему иду, несу ему все это. – Он кое-как показал, подняв перед собой, коробку с пирожными и книгу.

– Да, конечно, ты хороший друг, но похоже ли это на праздник? – вкрадчиво осведомился Полев, и в глазах у него заплясали знакомые бесы.

– Что ты хочешь сказать? – с подозрением спросил Александр, останавливаясь посреди аллеи.

Он уже успел уяснить, что иногда Полев чем-то загорается, хочет любой ценой это сделать, и тогда его не остановить. В эти моменты лучше уточнить, что затевается, чтобы хотя бы подготовиться и встретить последствия во всеоружии.

– Я хочу сказать, что это неправильно – развлекаться и в ус не дуть, когда он там один. Давайте устроим праздник и ему тоже. – Полев требовательно посмотрел на всех своих спутников по очереди.

– Давайте! – тотчас поддержал его Лорингофен. – А как?

– Что от нас требуется? – с любопытством блеснул глазами Витольд.

– И сколько у нас времени? – деловито поинтересовался Рощин.

– Подождите-подождите, – вмешался Озерцев, нахмурившись. – Но… вы уверены, что это хорошая идея? – Он посмотрел сперва на Полева, потом по очереди на Рощина и Александра, будто ждал от них поддержки. – Мне не кажется, что доктор Шлегель будет рад, если мы заявимся в лазарет и устроим… что ты там собираешься устроить? – подозрительно спросил он, а потом ахнул. – Алексис, опять чай Шихуанди?

– А я уверен, что он нас и не пустит, – фыркнул Александр, приходя ему на помощь. – Прямо-таки захлопнет дверь у нас перед носом! И какой еще чай Шихуанди, при чем здесь легендарный император?

Полев заговорщицки рассмеялся и поманил всю компанию поближе. А потом, понизив голос, с воодушевлением сообщил:

– Доктор ничего не узнает! Слушайте-слушайте. – Он вскинул руку. – Я знаю, как надо действовать! Мы найдем Ореста – он наш ровесник, служит у Черешиных в директорском флигеле и всегда готов помочь – и пошлем его с поручением, пусть по-быстрому разыщет нам самовар и чашки! А потом, друзья мои, мы наконец-то попробуем испить чай так, как делали это при дворе самого Цинь Шихуанди. То есть вызовем чайных драконов!

– Драконов?! – безнадежно вскрикнул Озерцев, всем своим видом осуждая эту затею.

– Драконов! – кивнул Полев. – Доктор уходит к себе после восьми, у него комнаты на первом этаже, в восточном крыле, оттуда вообще ничего не слышно. Один из нас посидит в кустах поблизости, последит за окнами и, как только в них появится свет, сообщит остальным. Тогда мы, уже все вместе, войдем через черный ход, поднимемся к Ховрину – и готово! Сможем хоть всю ночь вызывать драконов, пить чай, разговаривать и даже петь песни, если захочется. – Полев победно обвел поблескивающим взглядом всю компанию.

– Мне нужны все возможные подробности, – потребовал Витольд, по лицу которого было видно, что он крайне заинтересован.

– Есть такая легенда, – ответил за Алексиса Рощин, – что при дворе императора Ци Шихуанди на ритуальных чаепитиях собирались маги разных стихий и создавали небольших драконов из пара, идущего от чашек. Драконы летали над столом, сыпали искрами и благословляли церемонию. Алексис как прочел про это в прошлом году еще, так покой потерял. Но в столовой нам никто вызывать драконов не даст, даже маленьких.

– Именно, – воскликнул Алексис, – а тут мы все равно собирались устроить тайное чаепитие – такая удача!

Ненадолго повисло задумчивое молчание. Александр скептически рассматривал драконьего заговорщика, перебирал в голове детали его плана и прикидывал, есть ли в них изъян и где. На первый взгляд, все смотрелось почти гладко – не считая самой идеи вызывать мифологических существ, разбрасывающих искры.

– Но как нам прокрасться с самоваром по парадной лестнице? – Он вопросительно изогнул бровь. – Нам подниматься на четвертый этаж, сейчас уже вечер, все возвращаются, запросто можно на кого-нибудь наткнуться. Как?

– Нам по парадной и не нужно, – пояснил Полев. – Дождемся Ореста у черного хода, заберем самовар – и наверх. Кому угодно сможем сказать, что идем пить чай, просто не будем упоминать, что в лазарете и с драконами. Так, ладно, хватит разговоры разговаривать. – Он потер руки. – У нас много дел. Значит, так, Жанно, иди сторожить черный ход: все знают, как часто ты бродишь по двору, – никто, если что, не удивится. Тося, отправляйся в кусты – как только доктор явится, идешь к Жанно и сообщаешь ему об этом. Саша, Витольд, вы – за книгой про драконов Шихуанди в библиотеку.

– Почему это мы в библиотеку? – нахмурился Александр.

– Я очень плохо умею врать, – вслед за ним предупредил Вислоцкий.

– Да потому что от тебя, Саша, никто не ждет безобразий! – нетерпеливо пояснил Полев. – Александр Елецкий – отличник и любимец профессоров, ничего неподобающего не выкидывает, от любых нарушений далек, никому и в голову не придет, что книга тебе нужна для чего-то, кроме чтения. А тебе, Витольд, – Полев серьезно взглянул на него, – врать и не придется. Просто поможешь Саше найти книгу, и вы вдвоем посмотрите, нужны ли для церемонии какие-то специальные слова.

– Я вижу, ты отлично подготовился, – хмыкнул Вислоцкий. – Но почитать книгу я точно могу.

– А ты что будешь делать? – осведомился Александр у Полева.

– А мы с Федей отправляемся на поиски Ореста, – заявил он. – Мы же сейчас приятельствуем с Черешиным, так что, даже если заглянем к ним домой, это не будет выглядеть странно. Ну! Время не ждет. За дело, господа!

У Александра была тысяча возражений. О том, что все это опасно и они обязательно попадутся, что ему кажется сомнительной идея доверять и деньги, и секрет какому-то там Оресту, которого он никогда в жизни не видел. О том, что вряд ли хоть кто-нибудь из них точно знает, как вызывать драконов, а главное – как их потом заставить исчезнуть. Все эти соображения казались ему разумными, вот только высказать их он так и не собрался. Было в Алексисе Полеве что-то особенное: стоило ему загореться идеей, как всем вокруг непременно начинало казаться, что она хороша. Что это чудесная, яркая, веселая идея, которую непременно нужно поддержать, и приведет она к последствиям по-настоящему замечательным. И чайная церемония с драконами обязательно станет во всех отношениях чудесным секретным праздником для Мити.

«А ведь этот чертов поэт даже не убеждал нас колдовскими стихами», – думал Александр. Минуя второй этаж с горячим самоваром в руках, полученным от Ореста в темном углу у кухни, и с книгой под мышкой, он старался ступать как можно тише.

Позади остались этаж аудиторий и лабораторий, библиотека, музыкальная комната и зал, выделенный под мастерскую художникам. По случаю выходного вечера свет экономили: на лестничных площадках горело по трехсвечному канделябру, в коридорах их тоже было немного. Корпус дремал под толстым покрывалом сгущающегося вечера. Александр подумал, что год окончательно поворачивает на зиму и от этого почти уютно.

Добравшись наконец до четвертого этажа, он подошел к двери лазарета, прислушался – вдруг Отто Францевич каким-то образом прокрался-таки обратно к своей работе? – и невольно улыбнулся: Митя в тишине мурлыкал какой-то романс. Что ж, по крайней мере, он там не мечется в жару, уже повод для радости.

Неловко толкнув дверь плечом, Александр ввалился в лазарет и радостно подал голос:

– Я вернулся! – Он со стуком поставил самовар на пол. – И принес тебе подарки: один вот. – Он выложил другу на кровать атлас. – Второй вот. – За ним последовал увесистый лорд Ладлоу. – Есть еще третий, но его пока нет… то есть его сейчас принесут.

Митя озадаченно помолчал, переводя взгляд с Александра на подарки, с подарков на самовар – и снова по кругу.

– Саша, я страшно тебе рад, я невозможно соскучился целый день сидеть в постели, да и вообще не пойми меня неправильно, но… – Митя опять покосился на самовар. Тот независимо поблескивал посреди лазарета. – Но почему тут это?

– Это долгая и странная история, – со вздохом откликнулся Александр и устроился в изножье его кровати. – Сейчас мы тебе все объясним. Кстати, ты любишь драконов?

– Драконов?! – Митины голубые глаза округлились. – И кто эти «мы»?

Александр собрался было начать рассказ о сегодняшних приключениях – как всегда обстоятельно, с самого начала, – и тут за спиной со стуком распахнулась дверь.

– Со светлым праздником! – провозгласил Полев, влетая в лазарет. В руках у него была коробка эклеров из «Свеаборга» и еще какие-то кульки со сладостями попроще.

– И просто хорошего вечера! – послышался сильнейший польский акцент, и Витольд с сахарницей и заварочным чайником в руках проскользнул внутрь следом за зачинщиком вечера.

– Где-то, где-то, где-то… – деловито проговорил Рощин, с улыбкой кивая Мите и обгоняя друзей. – Где-то у Отто Францыча кладовая… Должна быть не заперта… – С этими словами он исчез в дальнем конце лазарета, где был кабинет доктора.

– Доставай посуду, расставляй стаканы! – пропел Лорингофен.

– Добрый вечер, – тихо улыбнулся с порога Озерцев, прикрывая за собой дверь. – Надеюсь, тебе к вечеру получше.

Митя, все это время ошалело крутивший головой, наконец обрел дар речи и перестал таращиться на то, как Вислоцкий расставляет чашки на маленькой прикроватной тумбочке, которую выволок на середину помещения, а Лорингофен рыщет в поисках чего-то по всему лазарету.

– Так! – Митя хлопнул в ладоши, требуя внимания. – Что здесь происходит, господа?

Со стороны докторского кабинета послышался грохот, кто-то чертыхнулся, а потом оттуда вынырнул Рощин, вооруженный внушительным флаконом спирта и большой жестяной миской.

– Праздник! – с удовольствием сообщил он Мите. – Праздник дружбы и молодости, и…

– И драконов! – хором поддержали его Лорингофен и Полев, который придирчиво рассматривал свечу на тумбочке у Митиной кровати.

Воспользовавшись секундной паузой, Александр наконец вторгся в эти не слишком внятные пояснения:

– Мы гуляли все вместе, Митя, дошли до самого «Свеаборга». А когда вернулись в Корпус, подумали, в общем, что будет нечестно, если мы сегодня повеселимся, а ты так и просидишь тут весь день один под надзором Отто Францевича. – Александр улыбнулся.

– А заодно решили устроить настоящее чаепитие Цинь Шихуанди и вызвать чайных драконов, – продолжил Полев. – Сам понимаешь, когда еще такой случай выпадет?! – Он подмигнул Мите и утащил свечу туда, где Витольд уже поставил чашки, а Рощин – жестяную миску.

– Вообще-то, не понимаю, я никогда не слышал ни о чем подобном. – На бледном лице Мити отразилось заметное сомнение.

– Это ничего, – деловито отозвался Рощин и вылил в миску немного спирта. – Все ведь бывает в первый раз, верно? А у нас и правда обстоятельства сложились затейливо хорошо: и тайное чаепитие с самоваром, и маги всех стихий в наличии. Саша, Витольд, вы прочли что нужно?

– Мы прочли, что из-за одной из таких церемоний сгорел летний дворец императора, – улыбаясь, ответил Витольд, и по нему было видно, что это его нисколько не останавливает.

– Еще мы прочли, что начинать это все должен непременно маг огня, он пускает пламя, а маги воздуха и воды должны поймать его струями пара, – добавил Александр. – Маг земли должен обязательно присутствовать, чтобы потом позвать драконов в землю, где они и должны потухнуть. В тот раз, когда дворец сгорел, как раз мага земли у них и не было.

– Это нам все Алексис рассказал, – покивал Рощин, – и оттого у меня при себе целый карман земли. Ну что, чай разлит, Алексис, я сейчас подожгу спирт и лови пламя!

– Подождите, – остановил их Александр, – есть еще одно важное замечание. Чтобы драконы парили над нами, а не разлетелись повсюду и не сильно искрили, мы должны показать им единство. Показать, что не просто собрались поразвлекаться и чай попить, а что у нас церемония и мы в ней все как одно существо. Мы с таким справимся?

– Конечно, справимся, – уверенно ответил Алексис, – мы же союз! Пусть драконы посмотрят на нашу дружбу и благословят ее!

– Звучит безумно, но мне нравится! – Митя тихо рассмеялся. – Что ж… Спасибо, что пришли!

Александр ожидал увлекательного представления и не ошибся. Спирт в жестянке полыхнул синим пламенем, и Алексис сначала поймал огонь, заставив его плясать над ладонями, а потом направил его к струям пара, поднимавшимся из чашек. Витольд и Тося разом подняли ладони, воздух заискрил, и через секунду над столом действительно появились миниатюрные юркие фигурки. Наверное, они были похожи на драконов, вот только Александру казалось, что у некоторых из них просматриваются маленькие огненные клювы и хвосты, скорее похожие на птичьи. Лазарет погрузился в полумрак, и все завороженно смотрели на чудесных созданий, парящих над столом.

– Алексис, – тихо спросил Витольд, – тут явно четыре дракона и три птицы. Такие маленькие жар-птицы. Это нормально?

– Это… – Алексис медлил, и по нему было видно, что он пытается разгадать загадку. Потом он хлопнул себя по лбу и рассмеялся. – Это потому что чай с сахаром! Китайцы так точно не пьют, а вот русские очень даже!

Все подхватили его смех, и чаепитие началось.

Александр потянулся за чашкой и, принимая напиток из рук Вислоцкого, едва заметно вздрогнул от укола острого счастья. Он не мог до конца разгадать это счастье, но чуял, что дело тут не в жаре огня и даже не в изящном колдовстве, а в непривычной возможности разделить с кем-то момент.

Рощин вскинул руку с чашкой, дождавшись, когда все посмотрят на него.

– Тост! – Он обвел компанию внимательным взглядом. – Я знаю, что у нас чаепитие, но оно церемониальное, а раз уж у нас русская церемония, то нам нужен тост!

– Тост! – азартно подхватил Вислоцкий.

– Тост! Тост! – подхватили Озерцев и Митя.

– А давайте скажет Полев! – Александр встретился с ним взглядом и поднялся на ноги. – Ты придумал все: и прогулку, и этот вечер. Тебе и говорить. Давай… Алексис!

Сияющие в полумраке глаза Полева вспыхнули ярче. Кажется, он с каждым встретился взглядом, прежде чем заговорить. Потом выступил вперед, поднял стакан повыше и начал:

– За дружбу, начавшуюся этим вечером, но родившуюся еще раньше – в минуты, когда все мы, по очереди и вместе, увидели друг друга в деле. – Он улыбнулся Витольду и Александру. – За честь, которой был и будет верен впредь каждый, кто сейчас разделит этот чай. – Полев скользнул взглядом по Лорингофену и Вислоцкому. – За радость, которая полна, только когда ее делишь с другом. – Полев мельком глянул на Митю. – За верность, которая, рожденная из доброты, особенно крепка. – Быстрая улыбка досталась Озерцеву и Рощину. – И за веселье, пусть оно не оставляет нас, где бы мы ни были, чем бы ни жили и куда бы нас ни забросила судьба! Виват, господа чародеи!

Под нестройное, слишком громкое для лазарета «виват!» Александр глотал чай, задыхался от жара, которым обжигали его пролетающие мимо создания, улыбался всем своим новым друзьям вместе и каждому по очереди и плавился, плавился, плавился – совсем как тот сахар в чае. Чай был вкусным, а сладости – еще вкуснее, но дело было, конечно, не в них. Значение имел только их сегодняшний день, разделенный на всех. Только возможность говорить – и слышать друг друга. Только непривычное чувство не-одиночества, вкус которого понравился Александру значительно больше эклеров.