Ночь выдалась плохая – тревожная, непроглядно темная. Казалось, одним духом отступило бабье лето и накатил октябрь, такой, как бывает только в Петербурге да здесь, вблизи холодной столицы.

Еще вечером небо затянуло тяжелыми тучами, а ближе к полуночи поднялся ветер, застонал, завыл где-то в слуховых окошках чердака, принялся срывать листья с деревьев, застучал ветвями старой осины в окна спальни. Сплошной стеной хлынул дождь, холодный, нескончаемый, залил окно, забарабанил по подоконнику снаружи. Тянуло за душу, окатывало тоской, хотелось накрыть голову подушкой, лишь бы не слушать ненастье.

Алексис не спал. Нещадно жег свечу, которых не так уж много выделяли студентам на месяц, и расхаживал туда-сюда, будто маятник, снова и снова меряя шагами крошечную комнату.

«Дождь шумит, ветер шумит, – мысленно повторял он в такт шагам. – Дождь шумит. Ветер шумит».

Сон не шел, не шли и стихотворные строки, ради которых и догорела уже до половины несчастная свеча. Не давала покоя мысль о сонете другу (почти как у Шекспира: «сонеты чернокудрому другу» – чем плохо?) или, может быть, эпиграмме, только доброй, а то и оде, если налетит латинское настроение и захочется почувствовать себя Катуллом.

Это ведь может помочь, должно помочь.

А помощь Феде нужна как никогда, ведь сколько ни шути и ни храбрись, только слепому не видно, что его магия вытворяет. И это странно, это тревожно. Раньше ведь так не было, эти странности начались совсем недавно, всего за год до высшей ступени. И поначалу не казались такими уж страшными. И спросить не у кого так, чтобы не вызвать подозрений. Даже Жанно держится отстраненно, едва разговор заходит об этом: будто уповает то ли на случай, то ли на Бога. Но так ведь нельзя! Чем это обернется? Федя и его магия – кто из них кем владеет, сколько они еще выдержат вдвоем и когда профессора поймут, насколько все идет не так? И что произойдет, когда заметят?

Алексис вцепился пальцами в волосы, давно уже стоявшие дыбом.

– Дождь шумит. Ветер шумит… – проговорил он вслух, отрывисто и зло, словно и непогода была как-то причастна к его тревоге.

Несколько секунд он стоял посреди тесной комнаты, глядя, как осиновая ветла отчаянно бьется в окно и по стенам в свете свечи скользят уродливые длинные тени. Взмахнул руками, отгоняя подступивший ночной страх, и метнулся к столу. Он умеет лучше всего именно это – слова и рифмы. За время их дружбы они выручали уже не раз и Тосю, и Федю, и даже приносили облегчение Жанно, привыкшему спасать себя без чужой помощи. Нужно просто собрать разбегающиеся мысли и отогнать усталость, сплести нужные слоги, точно найти формулировки и в конце, на последней строфе, вплести в строчки жизнь, чтобы они обрели колдовскую силу. Он ведь умеет, он знает как, лучше многих, если не всех.

Алексис прерывисто вздохнул, прикусил перо. Виски понемногу наливались болью, но он отодвинул ее подальше, склонился над исчерканным уже листом бумаги, и строчки, которых он добивался от себя с вечера, наконец полились.

Пламя свечи дрожало, норовя совсем потухнуть. Белую манжету и пальцы, впившиеся в перо, пачкали чернила. Усиливался дождь, а его шуму вторила ветла:

«Дождь шумит, ветер шумит. Дождь шумит, ветер шумит».

Алексис, захваченный водоворотом слов, едва осознал, как поставил последнюю точку, и вовсе не заметил, как, опустив отяжелевшую голову на стол, забылся чутким, беспокойным сном.

* * *

Утро началось для Алексиса необычно рано: повар Яков решил, что нечего ждать рассвета, можно и прямо сейчас во всю силу легких вразумить молочника, привезшего целую бочку кислого молока. Дело, как уяснил из зычных воплей Алексис, невиданное.

Оторвав голову от стола, он некоторое время рассматривал розовеющее небо над парком и вникал в детали молочной пьесы, но вскоре подхватился с места. Да что же сидеть-то, когда некогда сидеть! Надо успеть до завтрака умыться, оборотиться человеком и поймать Федю до того, как он застегнется на все пуговицы – во всех смыслах.

Поливая ледяной водой голову, Алексис думал обо всем разом: как перехватить друга первым, как получше вызвать его на разговор, наконец, как дать ему понять, что Тулупов не уйдет от справедливой мести. Потому как неважно, что там у Феди за беды с магией, а этот среднерусский павлин их подогревает, будто взрыва хочет! Ради одного только удовольствия и развлечения! Что, как не это, заслуживает такой взбучки, как ему и не снилось?! Вот!

Меньше чем через четверть часа Алексис, хлопнув дверью, вылетел из комнаты – сорочка распахнута на груди, волосы влажные, мундир небрежно накинут на плечи, в руке зажат мятый листок со стихотворением. В голове хоровод мыслей, норовящих то пойти в пляс, то напрочь перепутаться между собой. Студент, способный одним своим видом любого наставника удручить и навести на мысль, что в Корпусе что-то безнадежно не так с дисциплиной и этикетом. Но до этикета ли тут, когда любимый друг погибает?!

Остановившись у знакомой двери, Алексис настойчиво забарабанил в нее:

– Федя! Федя, это я! Ты уже проснулся? Проснись немедля! – Выждав немного, он постучал снова: – Довольно спать, проспишь все лучшее! Вставай, я покажу тебе октябрьское солнце!

За дверью что-то со стуком упало, послышалась тихая ругань, торопливые шаги, а потом в проеме возникла тщательно причесанная голова Лорингофена.

– Алексис? – озадаченно уставился он на друга. – Ты чего буянишь в такую рань? Перебудишь всех.

Сам Федя при этом сонным не выглядел.

– Но не тебя, ты вон уже не спишь, – широко улыбнувшись, Алексис попытался просочиться в комнату. – Давай, не считай ворон, впусти меня.

– Послушай, я хотел почитать и, может, поупражняться после. – Федя неловко заступил ему дорогу. – Давай за завтраком обсудим, что там у тебя?..

– Ну вот уж нет! – пользуясь маленьким ростом, Алексис нырнул ему под руку, проскользнул-таки в комнату и развернулся. – Нам надо поговорить.

Закрыв дверь, Федя прислонился к ней спиной, скрестил руки на груди. Он был уже полностью одет – в идеально вычищенном и застегнутом под горло мундире. Одним словом, тот самый Лорингофен, который прячет свои беды и тревоги, стоит вам подступиться, и которого Алексис так надеялся застать врасплох. Совершенно не преуспел, но не на каждом ведь шагу улыбается удача, верно? Придется, значит, разговорить такого Лорингофена!

– О чем? – подал голос Федя.

– А?.. – Алексис до того отвлекся на мысли о нужных словах, что чуть было не забыл о самом собеседнике.

– Я спрашиваю, о чем ты хотел поговорить? – в тоне Феди зазвучало нетерпение. – Я занят, Алексис. Сегодня урок у Астафьева-Чёрного, и я не хочу опять… опять… – Он досадливо взмахнул рукой, потом все же закончил мысль: – Хочу поупражняться и прояснить голову. Чтобы не вышло, как у Леви и Берендта. С меня, знаешь ли, и того цирка было довольно, не хватало еще снова…

– Вот! – Алексис ухватился за эти слова, радуясь, что друг сам свернул в нужную сторону. – Вот! Об этом я пришел поговорить! Во-первых, возьми: написал ночью. Возможно, следует прочесть вслух, чтобы подействовало как должно.

– Что это? – нахмурился Федя, рассматривая смятый лист, украшенный несколькими кляксами.

– Сонет. Мой. Тебе! – пояснил Алексис и заметался по комнате, жестикулируя. – Ему и вправду лучше прозвучать вслух, и я чувствую, что для полной силы ему нужен ветер, поэтому я спустился бы в парк. – Замерев на секунду у окна, он посмотрел на светлеющее небо и тут же возобновил метания. – Но! Но это еще не все, Федя! Скажи мне, ты ведь сам понимаешь, что что-то не так, верно? Ты не можешь не чувствовать! Так почему не делаешь ничего?! – На последних словах он невольно повысил голос.

– О чем ты? – Лицо Феди разом застыло, будто он спрятался за гипсовой маской. – Может быть, ты не заметил, но я упражняюсь каждый день. Читаю «Истинный меч праведного мага» святой Терезы^[4] и…

– Да я не об этом! – Алексис махнул рукой и вновь заметался по комнате. – Федя, этого недостаточно! Кого-то нужно попросить о помощи или о совете! Не может продолжаться так, что твоя же собственная магия вредит тебе и остальным. Ты же один из лучших, а смотрят на тебя, будто… будто ты отстаешь и будешь отставать! Мы должны понять, в чем дело!

Федя его просительного тона словно не услышал. Неестественно выпрямившись, он сжал губы и смотрел на Алексиса как на человека, которого вот-вот потребует к барьеру.

– Значит, что-то не так, – холодно произнес он, и Алексис с досадой заметил, как сильно заявило о себе заикание. – Может быть, ты, как Вислоцкий, думаешь, что я знаюсь с бесами? Или что моя воля слаба? – теперь голос так и сочился ядом.

– Да нет же, Федя, я… – Алексис попытался перебить, но ему не позволили.

– Тогда просто дай мне поупражняться. Не ищи подвигов и приключений там, где их нет. Мне просто нужно сосредоточиться, а не обсуждать, что со мной не так, – аккуратно сложив листок пополам, он спрятал его за пазуху и бледно улыбнулся Алексису: – Спасибо за сонет. Встретимся за завтраком.

Трудно было точнее сказать: «Проваливай-ка, душа моя» – и не поссориться при этом, так что Алексис потоптался немного посреди чужой комнаты, невесело вздохнул и пошел прочь. Уже в коридоре он дал себе волю: от души пнул дверной косяк и последними словами обругал себя.

Все испортил! И окончательно убедился, что это самое «все» существует. Вот только без Жанно с его спокойствием и умением заговорить хоть медведя-шатуна или без Тоси с его мягкостью и чуткостью этого дела не решить. Придется, видно, вернуться с подмогой, может, хоть тогда Федя послушает.

Алексис постоял еще немного у двери друга, потом покосился на дверь Тоси и в конце концов, досадливо махнув рукой, зашагал прочь. После, все после, сейчас лучше глотнуть утреннего ветра, дать мыслям проясниться, унять тревогу, которая все никак не отвяжется.

Парк встретил его прозрачным воздухом, зябким холодом, который пробирался под мундир, и высоким, уже рассветным небом. Ночью ветер прошелся по аллеям безжалостно, многие листья сорвал и расшвырял по обочинам, и теперь было уже невозможно обмануться, солгать себе, что теплое время еще здесь, что лето медлит где-то рядом, за порогом.

Алексис, выросший в Псковской губернии, привык к порывистой манере осени здесь, в пасмурных северо-западных краях, вступать в свои права за одну ночь. И все-таки, несмотря на то, как часто ему случалось просыпаться и видеть за окном изменившуюся вмиг округу, его не оставляло чувство, что так творится некое особенное, недоступное человеку волшебство. Осень, спеша, меняя лошадей в обход царских фельдъегерей, въезжает во двор, и разом забываешь о расслабленной легкомысленности лета. Собираешься душой и телом, понимаешь: наступила пора сосредоточенности, серьезности, пора дел, сложных задач и напряжения ума, и так будет до самого Рождества. Алексис все еще не разобрался, по душе ли ему эта осенняя строгость, но неизменно на свой лад подчинялся ей.

Так было и сейчас. Он шел по аллеям, при каждом порыве ветра сильнее втягивая голову в плечи, подбирал на ходу желтые и красноватые листья и думал о том, как все меняется. Как трудно признавать: этот год не только для того, чтобы радоваться жизни, пробовать новое и указывать Тулупову его место. Нужно еще разобраться, что за мрачная тень у Феди за плечами. Нужно проявить себя у профессора Овинова, стихотворца, нужно показать и отцу, и его друзьям, и дяде: он, Алексис, знает, что делает, и достоин своих стремлений. Он, черт побери, правда достоин! И если в конце учебного года их ждут экзамены по всем наукам, он сумеет показать, что такое магическое слово и на что оно способно!

Последние мысли заставили расправить плечи и выше вскинуть голову. Алексис мимолетно улыбнулся, ускоряя шаг, сощурился на проглянувшее над головой солнце. Ни в какую магию он не верил так страстно, как в ту, которую считал единственно своей, – магию стихотворчества, давно живущую в тени, несерьезную в глазах столь многих. Для этих многих странна такая вера и преданность, но ему давно не привыкать, и за предмет своей страсти он будет хоть спорить безудержно, хоть драться в самом отчаянном поединке.

«Поединок, – Алексис приостановился на развилке двух аллей, осматриваясь по сторонам: он только сейчас сообразил, что бродит уже больше часа, давно пропустил завтрак и вот-вот пропустит нечто куда важнее. – А ведь и в самом деле, поединок! Ай, голова с ветру!»

И, сунув букет листьев за пазуху кое-как застегнутого мундира, он кинулся к главному зданию. Только ленивый не слышал, что на фехтовальные уроки к Григорию Павловичу Астафьеву-Чёрному не следует опаздывать, а Алексис сейчас опаздывал безбожно.

Фехтовальный зал занимал едва ли не половину левого крыла на первом этаже Корпуса. Высокие потолки, большие французские окна, всегдашняя прохлада. Согреться только и можно было, что взяв в руки рапиру. Здесь хотелось жить и дышать. По крайней мере, Алексису хотелось по-настоящему, он даже заулыбался, когда, запыхавшись, влетел в зал.

– Опаздываете, Полев! Непозволительно опаздываете! – отчеканил Григорий Павлович, топорща пышные черные усы. – Одеты не по фор-р-рме! – рыкнул он в дополнение, заметив не вписывающиеся ни в какой устав желтые листья, которые торчали у Алексиса из-за пазухи.

– Прошу прощения, Григорий Павлович! – звонко откликнулся Алексис, зачем-то по-армейски щелкнул каблуками и устремился в дальний угол: скинуть мундир и достать себе рапиру из стойки.

– Быстро-быстро! – подстегнул его наставник.

Так и не решив, считать это поведение заслуживающим взыскания или, напротив, – демонстрирующим рвение к учебе, Григорий Павлович зашагал по залу. Он покачивал зажатой в руке рапирой и рассматривал лица подопечных, явно припоминая деликатные, но настойчивые наставления директора Черешина и его заместителя не вести себя как на плацу. Он искренне старался держаться свободнее и оттого то широко улыбался ученикам, будто они были его сослуживцами и давно стали с ним запанибрата, то, наоборот, грозно хмурился, как если бы искал, кому бы устроить выволочку посуровее.

– Итак, господа, как и было сказано перед тем, как Полев прервал нас, не будет из чародея сильного бойца в поединке, если он… что? – Наставник обвел собравшихся требовательным взглядом.

Полев между тем потихоньку пробрался между соучениками и занял место рядом с Рощиным.

– Он – что, Тулупов? – Астафьев-Чёрный указал на него рапирой.

– Если он не ощутит в себе силы чародейской! – откликнулся Поль, и его голос прозвучал ровно, легко и твердо. – Если не примет ее как свою вторую кровь.

– Вер-р-рно! – Астафьев-Чёрный заулыбался шире прежнего, дернул усом и обратился уже ко всем: – А ощутит и примет он ее, если… что?

– Если признает, что в своем праве, когда владеет этой силой, следует ей, применяет ее, – ответили из дальнего угла зала ближе к входу, и Алексис даже удивился непривычному сочетанию мягкого выговора и нажима в тоне. Витольд Вислоцкий между тем продолжал: – Если каждое дело будет он считать оправданным, если сам в сердце своем и в поступках будет честен и верен – долгу, сердцу и совести. Если сольется с собственной силой, как с тем, от чего отречься нельзя и что нельзя оскорбить пренебрежением, слабостью, нечестием. И тогда будет в жилах чародея вторая кровь, будет он двужильным, как не может тот, в ком нет ничего такого от рождения. – Правильное, бледное до бумажной белизны лицо Витольда будто светилось изнутри, пока он говорил, глаза метали искры. А потом разом потухли, когда он, словно смутившись, прибавил тише: – Так я читал.

Впрочем, последних слов почти никто не услышал. Алексис, обещавший себе быть тише воды ниже травы, зажал рапиру под мышкой, подался вперед и выкрикнул:

– Браво! – Аплодисменты звонко отдались под сводами зала. – Браво, Вислоцкий!

– Браво! – присоединился к нему Тося и тоже торопливо захлопал.

– Браво, сударь! – поддержал его негромко Елецкий, чьи губы кривила неопределенная усмешка, но глаза тоже горели ярче обычного.

Один за другим их соученики присоединялись к аплодисментам, как если бы пожар покатился по улице, а Вислоцкий растерянно стоял под этим громом и, кажется, все не решался посмотреть кому-нибудь в глаза.

О господине Астафьеве-Чёрном все забыли, но он быстро напомнил о себе, беззвучно усмехаясь:

– Ну что ж, коли браво, то и брависсимо! Отлично, Вислоцкий! Товарищи сейчас похвалили вас лучше меня, почти что все, – тут он скользнул взглядом по Тулупову и Винклеру, которые не присоединились к остальным. – А я скажу вот еще что, господа: запоминайте людей, которые рассуждают так. Если слова для них не пустые, то это они в будущем стяжают славу. Поведут вас к новой Чесме. Новому Кагулу. Новой Полтаве. И вы пойдете за ними, потому что иначе нельзя! – Под конец он возвысил голос так, будто сам прямо сейчас собрался вести их против турок или шведов.

Алексис, глядя то на наставника, то на Вислоцкого, ловил себя на том, что сердцем не до конца понимает то, чем горят они оба, – может только гореть вместе с ними, откликаясь на вспышку. Но думалось ему, что Астафьев-Чёрный прав: за вот этим бледным черноглазым поляком однажды пойдут в самый отчаянный бой, потому что иначе нельзя. И до того это точно и верно, что как это будет, почти можно увидеть сейчас въяве.

Алексис затаил дыхание, чувствуя, как трепещут в подреберье слова, как норовят сложиться в стихотворные строчки. Встретился глазами с Жанно, уже хотел позвать его, как неожиданное настроение рассыпалось.

Господин Астафьев-Чёрный нахмурился, будто хотел так сгладить свой порыв, прошелся перед рядами учеников и заговорил сдержаннее и суше:

– Отлично-отлично, господа. Значит, иначе нельзя. И впрямь. – Приостановившись посреди зала, как нахохлившийся ворон, он прибавил: – Теперь, однако, от поэзии к прозе: помимо того, что чародей, вступая в поединок, знает о своей силе, душе и совести, что ему положено знать о своем теле? А? Чтобы сражаться как должно, ему следует… что?

Похоже, он собирался сам выбрать отвечающего, но его опять опередили – в этот раз, к общему удивлению, Тося, сам, кажется, несколько смущенный собственной смелостью.

– Ему следует соединить свое дыхание с чародейской силой, – тихо произнес он и медленно, глубоко вдохнул и выдохнул. – В отличие от крови, ток силы мы в себе можем ощутить. С ним должны дышать и двигаться в унисон и… и тогда все будет хорошо, – закончил Тося, смешавшись больше прежнего.

– А ведь верно! – раскатисто воскликнул Астафьев-Чёрный. – Верно, пусть и сказано не главным нашим бойцом! – Он, улыбаясь в усы, одобрительно взглянул на Тосю. – Честь, кровь и сила, единые друг в друге, – вот что ведет чародея в любом бою, а руку его делает тверже. Запомните это, господа, повторяйте как молитву! Утром и вечером, можно даже вместо «Отченаша», – он фыркнул самым непочтительным образом. – А теперь к бою! Полев, вы – ко мне! Покажете, когда это вы так хороши стали, что позволяете себе опаздывать к уроку.

Алексис на секунду даже дыхание задержал: он ведь не потому опоздал! Не считает он, что выстоит против Григория Астафьева-Чёрного и может специально пренебречь его уроком! Рапира в пальцах вдруг показалась тяжелой и скользкой: донельзя не хотелось позориться перед соучениками, но ведь и жалкие оправдания будут позором, едва ли не хуже. Дернув себя за завиток, в очередной раз упавший на лоб, Алексис кинулся к наставнику:

– Да, Григорий Павлович! – И снова голос показался звонче, чем бывал обычно.

Дух захватило, напротив оказались темные глаза, внимательные, задорные, окруженные множеством мелких морщин. Тело само вспомнило стойку.

– Начали! – подал всем команду Астафьев-Чёрный и одновременно с этим отсалютовал своему ученику.

Вокруг зазвенели рапиры, соученики закружили по залу. Алексис и видел, и не видел их: слишком важно было следить за внезапным противником. Это же герой Дербента, мастер драться, будто танцевать, человек, не упускавший ни одной хорошей схватки. Дважды разжалованный за дуэль с вышестоящими, дважды поднимавшийся вновь и в итоге уволенный за бретерство со службы.

Как такого победить? И как не победить, если хочешь, чтобы на тебя смотрели хорошо?

Разгоряченный, начисто забывший слова и Вислоцкого, и Тоси, и самого наставника, Алексис снова и снова бросался вперед, налетая на идеальные и притом будто бы ленивые защиты. Он отчаянно хотел, чтобы Григорий Павлович счел его достойным атаки и в эту самую атаку перешел, а потому провоцировал и провоцировал – даже дважды делал ложные финты. Григорий Павлович улыбался в усы, не поддавался на обманные приемы, а от некоторых атак попросту уклонялся.

Усталость брала свое. Когда очередной яростный наскок отбили так же легко, как предыдущие, Алексис не то охнул, не то рыкнул сквозь зубы и ринулся вперед, будто в деревенской драке. Наказание не заставило себя долго ждать: Григорий Павлович плавно шагнул назад и в сторону, даже не отражая удар, а сам Алексис споткнулся и, неловко взмахнув руками, рухнул на пол. Колено отозвалось болью, но самолюбие пострадало куда сильнее.

– Довольно, Полев! – Григорий Павлович стоял над ним, глядя насмешливо, но сочувственно. – Вставайте-ка. – Он протянул руку, и Алексис, пряча смущенный взгляд, ухватился за нее. – Больно яростный разбег сегодня взяли, дышать вон забыли. Переведите дух. А после отработайте с Озерцевым защитные стойки, я смотрю, не идут они у него.

– Да, Григорий Павлович, – отозвался Алексис, все еще избегая смотреть в глаза преподавателю: очень уж нелепо закончилось то, что, по его замыслу, должно было выйти чуть ли не щегольской дуэлью.

Успокаивая дыхание, он сунул рапиру под мышку и отошел на несколько шагов. Сказав, что Тосе не даются защитные стойки, Григорий Павлович проявил необычную для себя деликатность: Тосе не давались никакие стойки. Он не понимал и не любил оружие, и оно сполна платило ему взаимностью. Наблюдая за тем, как друг, то и дело спотыкаясь, пятится от Елецкого, Алексис даже губу закусил от досады: надо бы Тосю отобрать и показать ему хоть что-то, вдруг на этот раз запомнит.

– Не кажется ли тебе, что это даже забавно? – прозвучал рядом насмешливый голос.

Алексис вздрогнул от того, что кто-то прочитал его мысли, – да, всякий раз при виде Тоси с рапирой он с трудом сдерживает смех, это недостойно, – и обернулся. В нескольких шагах от него Тулупов с небрежным изяществом теснил к стене Вислоцкого. Усмешку он прятал, но недобрые искры в глазах вспыхивали слишком ярко, дураку было ясно, что противника он выбрал неслучайно. Алексис нахмурился: бой чем дальше, тем меньше напоминал тренировочный.

– Ты двигаешься так медленно, так плавно, – рапира Тулупова все нащупывала слабое место в защите противника. – Так степенно, так аккуратно… – он передразнивал неспешную, сдержанную манеру Вислоцкого говорить. – Мы с тобой словно танцуем полонез. А будет ли мазурка? – Тулупов попытался атаковать.

Вислоцкий мягко ушел от удара и одним движением вернулся к прежней позиции. Его лицо было бледнее обычного, глаза потемнели, каждый шаг казался напряженным, но, несмотря на это, он даже не запыхался, парируя и уклоняясь. Алексис подался вперед, всматриваясь в разворачивающуюся сцену.

– Не танцую. – Вислоцкий отбил небрежный выпад. – Мазурку.

– Отчего же? – наигранно удивился Тулупов. Он теперь не нападал в лоб, а в самом деле будто исполнял замысловатый танец. – Я думал, он столь же шляхетский, сколь и полонез. Как жаль, как жаль, добрые традиции уходят…

Он усмехнулся, атаковал – и вновь безуспешно. Вислоцкий перешел в наступление, сделал стремительный выпад и чувствительно задел противника так, что, будь это настоящей схваткой, сейчас появилась бы первая кровь. Тулупов, досадливо хмурясь, отступил и снова принялся кружить возле своего неразговорчивого собеседника.

– Или, может быть, в Польше мазурку просто запретили? – медовым голосом осведомился он, заулыбавшись как ни в чем не бывало. – И она сбежала от вас вместе с другими польскими вольностями, когда Потоцкий с Костюшко поклонились императрице? А, мой милый пшек? – Теперь Тулупов ухмылялся не сдерживаясь. Чуть поодаль кто-то – кажется, Назиров – звонко рассмеялся.

Кровь бросилась Алексису в голову, окатила жаром.

– Тулупов! – крикнул он и услышал свой голос словно со стороны. – Ты самый недостойный, невозможный…

Он не успел придумать оскорбление. Внезапно оказалось, что в иные мгновения князь Вислоцкий двигается и атакует быстрее, чем господин Полев говорит и даже думает. Смолкнув на полуслове, Алексис ошарашенно наблюдал, как Вислоцкий порывом ветра налетает на противника, ловким и довольно грубым финтом выбивает у него рапиру, наступает снова. Как растерявший от неожиданности удаль Тулупов пятится, оступившись, падает навзничь, рассекает себе скулу. Как бросается между противниками Григорий Павлович.

– Вислоцкий! Держите себя в руках! – С его появлением мир перестал мчаться вскачь, все замедлилось, и Алексис втайне вздохнул с облегчением. – Довольно, дайте рапиру! – Григорий Павлович обезоружил одного ученика и обернулся к другому, чтобы помочь ему подняться. – А вы, Тулупов, что тут устроили, скажите на милость?! Поединок – не время распускать язык! Надеюсь, вам пойдет на пользу то, что вы выучите это на первых же уроках!

Тулупов уже был на ногах и то и дело бросал злые взгляды в сторону Вислоцкого.

– Вы на него не смотрите, нечего! – громче прежнего рыкнул Григорий Павлович. – Ступайте в лазарет, живо! Пусть вас приведут там в должный вид.

– Но… – Тулупов глянул на лежавшую поодаль рапиру, явно мечтая продолжить.

– Никаких «но»! Выполнять! – окончательно вскипел Григорий Павлович. – А вы, Вислоцкий, отдохнете на скамье до конца урока! Довольно с меня фокусов. Ну?! – он сверкнул глазами на обоих. – Быстр-р-ро!

Долгих несколько секунд Тулупов боролся с собой, но все-таки победил: склонил перед учителем голову, щелкнул каблуками на прощание и зашагал прочь, на ходу стирая ладонью кровь со щеки. Вислоцкий некоторое время смотрел вслед, его бледное лицо пошло лихорадочными пятнами. Потом он тоже отвесил преподавателю полупоклон:

– Григорий Павлович, – и двинулся к скамье, где отдыхали или, по слову наставника, отбывали краткое наказание во время урока.

На эти затянувшиеся секунды в зале стало очень тихо, и оттого особенно отчетливо прозвучал голос Феди Лорингофена, когда Вислоцкий проходил мимо него:

– Вот так дворянин и поступает, когда не желает сносить оскорбления, – в его улыбке мелькнуло что-то яростное. – Так и должно.

Сдержанно, но одобрительно заулыбался Рощин, тепло – Тося, неловко державший рапиру на отлете, лукаво и довольно – Митя Ховрин. Алексис улыбнулся тоже, азартно и шало, и заметил, как кривит губы в подобии поощрительной усмешки сухарь Елецкий. И когда Вислоцкий опустился на скамью и поднял взгляд, все эти улыбки он смог собрать, как щедрый урожай. Собрав же, сперва удивленно распахнул глаза, а потом его взгляд засиял таким светом, который оказался красноречивее слов.

Алексис вдруг ощутил себя одновременно смущенным и польщенным: словно его наградили за сущую мелочь, стоящую разве что мимолетного внимания. Он взглянул на Жанно, потом на Тосю, поймал донельзя похожее выражение в их глазах и притих окончательно, размышляя, что же такое их всех объединило сегодня.

Опомнившись, Алексис вынырнул из задумчивости и наконец направился к Тосе – выполнять задание Григория Павловича, отрабатывать стойки. Увы, приключившееся только что происшествие начисто вымело у него из головы, какие именно стойки упоминались, но раз они с Тосей отлично импровизировали, развлекаясь буриме, справятся и в фехтовании, верно?

* * *

На выходе из зала его догнали Федя и Жанно, оба взбудораженные, разгоряченные и настроенные обсудить стычку, которой стали свидетелями. Не сговариваясь, все трое ускорили шаг, чтобы быстрее оказаться подальше от лишних ушей и глаз.

– Ну? – нетерпеливо поторопил Алексис на ходу. – Ну же! Я ведь вижу, что вам хочется!

– А лях хорош, – первым откликнулся Жанно, потирая подбородок и слегка улыбаясь. – Какая выучка! Сразу видна школа, спорить готов, он учился не только здесь. Может, отец?.. Князь Адам, говорят, в бою великолепен, – его глаза вспыхнули воинственным блеском, который Алексис не так часто видел у своего обстоятельного, рассудительного друга и которому всякий раз радовался. Впрочем, нахмурился и посерьезнел Жанно очень быстро: – И все же напрасно он так. Тулупов не из тех, кто забывает обиды, и, боюсь, припомнить Вислоцкому сегодняшнее унижение может не самым благородным образом.

– Как будто это важно! – вспыхнул Федя, словно это его только что некстати попытались образумить. – Ты слышал, что Тулупов говорил?! И как? Да иной бы его за такое и вовсе на рапиру насадил, как стрекозу зловредную!

– У них затупленные острия, – хмыкнув, отозвался Жанно, и Алексис фыркнул от смеха.

– Почему вы от меня вечно убегаете?! – раздался сзади возмущенный голос, сопровождаемый торопливым топотом.

Тося вынырнул из-за плеча у Феди, растрепанный, раскрасневшийся и крайне недовольный.

Друзья виновато переглянулись и запоздало сбавили шаг.

– Заговорились просто. Тося, не серчай, – Алексис приобнял друга за плечи. – Мы вообще думали, ты пойдешь привести себя в порядок перед нашей поэзией, – последнее слово Алексис произнес нарочито благоговейно, с придыханием.

– Успею. И подожди со своей поэзией! – Тося досадливо отмахнулся и строго посмотрел Алексису в лицо. – Я, между прочим, вас слышал! – К этому моменту они оказались перед выходом на крыльцо, и он с усилием потянул дверь, открывая ее перед остальными. – Слышал и согласен больше с Федей, чем с Жанно. Прости, Жанно, – Тося покосился на друга, но тот только руками замахал. – Просто… иногда нужно быть суровым. И хотя я рад, что до пришпиливания дело не дошло – оно, конечно, и не могло дойти, раз все затуплено, – но иногда некоторых людей необходимо проучить! – Он вдруг так решительно рубанул кулаком воздух, что чуть не наподдал Феде в бок. Тот еле успел увернуться.

– То есть как же получается, мой воинственный Антоний? – Улыбаясь, Алексис запрыгнул на парапет крыльца, уселся там и подставил лицо октябрьскому ветру. – Как же получается, ты полагаешь, будто Тулупов заслужил пару ударов шпагой? – Он изобразил выпад и с трудом удержался на краю.

– Он хотел причинить боль, и ему причинили боль в ответ, – Тося строго нахмурился. – Это справедливо. Тем более что Вислоцкий здесь совсем один. Вы ведь это тоже понимаете? Вы это видите? – Он требовательно обвел друзей взглядом.

– Да как этого не увидеть-то! – фыркнул Федя, кое-как устраиваясь рядом с Алексисом. – Он на каждом шагу сам по себе, даже в столовой держится так, будто к нему лучше не приближаться. Ув-верен, что любого на место поставит. – По тому, как горько скривились Федины губы, Алексис понял: друг и сам не отказался бы от такой уверенности.

– Дело же не в этом! – неожиданно запальчиво воскликнул Тося. – Вовсе не в том, что он уверен! То есть, может быть, это и так, но… он не поэтому один. Он просто один, понимаете? Он тут чужой, даже выговор у него не наш, ему, может, по-французски было бы проще… Он один и знает это, и ни от кого не ждал защиты, потому и защитил себя сам вот так. И это ведь было великолепно? – Тося не столько утверждал теперь, сколько уточнял у друзей. По его глазам было очевидно, что он думает о поступке их польского соученика.

– Слов нет, как хорошо, Тось. – Федя прямо-таки засиял. – Тулупов заслужил отбить зад об пол на глазах у всех.

– Это было блестяще, черт меня возьми! – рявкнул Алексис, изображая по-армейски залихватскую удаль господина Астафьева-Чёрного. – Такой сценой каждый урок любоваться готов! – Он попытался продемонстрировать офицерскую выправку и вновь едва не соскользнул с парапета.

– Великолепно-то великолепно, вот только Вислоцкий дал волю гневу и сорвался, – задумчиво проговорил Жанно, не поддерживая шутливо-воодушевленный тон. – Он, вне всяких сомнений, был в своем праве, а его негодование справедливо, но не этого ли Тулупов добивался? Пусть и не предполагал таких последствий. Когда подобное случится в следующий раз? А если это произойдет с применением магии? Как Вислоцкому придется за это отвечать? Не все так снисходительны, как Григорий Павлович.

– Да! Вот именно, это я и хотел сказать! – заторопился Тося. – Человек не должен быть один, друзья мои. А что мы еще не успели узнать его, он католик и говорит чудно – важно ли?

– К чему ты это, Тося? – Алексис озадаченно взглянул на друга. – Хочешь отправиться к нему всей нашей шумной толпой и предложить дружбу? Сам говорил: он всюду один. Может, ясновельможному пану наша дружба вовсе не сдалась, – усмехнулся он.

– Во-первых, не будь Тулуповым: «ясновельможный пан» был тут лишним! – вновь разгорячился Тося. – Во-вторых, речь ведь не о задушевной дружбе, просто приглядим за ним немного, поможем, если увидим такую нужду. Ну и дадим понять, как хорош он был сегодня. – Судя по улыбке Тоси, последнее ему очень хотелось до Вислоцкого донести.

– Тося прав, – решительно поддержал друга Жанно. – Он должен знать, что мы считаем его достойным человеком и при случае готовы протянуть ему руку. Ведь так и есть. – Он посмотрел на остальных, и Алексис с Федей закивали. – Потому что и в самом деле ни к чему человеку быть одному. От одиночества недолго захиреть или, напротив, обезуметь и разбуяниться, а я бы не хотел такого ни для кого из нас. Ну разве только для Тулупова или, скажем, Назирова… – закончил Жанно раздумчиво, словно составлял-таки список.

Все рассмеялись в ответ. Алексис снова потянулся за ветром, который гнал по аллее целый ворох пожелтевших листьев, но передернулся от холода: только сейчас сообразил, что так торопился уйти и поговорить с друзьями, что мундир остался в фехтовальном зале.

– А ну брось мерзнуть! – требовательно сказал Федя и обхватил его за плечи, согревая.

Жанно осуждающе покачал головой и нахмурился так, что Алексис мгновенно понял: сейчас будет выговор.

– Да как же я не досмотрел-то… – Жанно поморщился. – Вот куда ты в одной сорочке?! Будто слечь мечтаешь. Все, довольно! – Он хлопнул в ладоши. – Все приводить себя в порядок, искать мундиры, пить горячее – превращаться вновь в воспитанных людей! Встретимся у профессора Овинова. Говорят, он к самому Гавриилу Романовичу вхож в Званку, сил нет, как хочу на него посмотреть и послушать. И увидеть твое, Алексис, лицо, когда он станет колдовать словами и декламировать нечто в духе Тредиаковского, – Жанно хитро и чуть насмешливо заулыбался.

– Лучше бы мне слечь, – хмуро откликнулся Алексис, который и сам ждал встречи с профессором Овиновым, вот только пока так и не разобрался, с какими чувствами.

Новый порыв ветра заставил его вздрогнуть и втянуть голову в плечи, и Тося присоединился к Жанно:

– Все-все, немедля греться!

– А после стихотворного урока перехватим Вислоцкого! – присовокупил Федя и первым спрыгнул с парапета.

– И пусть никто не будет один! – под конец припечатал, широко улыбнувшись, Алексис.

Жанно кивнул, с поклоном распахнул перед друзьями дверь и, пропустив всех троих вперед, тоже нырнул обратно в тепло вестибюля.