Никогда раньше Александр не замечал, как быстро способно бежать время. Торжественный экзамен предстоял через две недели, и дни замелькали с небывалой скоростью. Грядущий визит императора взбудоражил всех: в библиотеке, в лаборатории Гавранека, в кабинете механики у Берендта денно и нощно кто-нибудь читал, экспериментировал, упражнялся и, конечно, донимал вопросами профессоров. Те, в свою очередь, тоже были вынуждены экспериментировать и упражняться, а потому засиживаться с учениками едва ли не до самого отбоя.

Александр не отставал от остальных и постоянно пропадал в юстициарском кабинете. Они с Витольдом часами не поднимали головы от книг и упражнений и старательно игнорировали Тулупова, который, как бы ни хотелось этого отрицать, тоже делал в юстициарском искусстве впечатляющие успехи. Профессор Соболевский не выделял никого из троих, но Александру хватало его коротких одобрительных взглядов, чтобы чувствовать поддержку.

Встречаясь с друзьями за обедом или в библиотеке, которую они превратили в штаб союза, он слушал, как Жанно и Митя рассказывают о похвалах Леви, а Тося – об одобрении Гавранека. Это давало надежду, что экзамен пройдет как надо.

Были, однако, и вещи, которые чем дальше, тем больше тревожили Александра. Алексис принял в штыки предложение хотя бы по мелочам обращаться за помощью к Овинову и целыми вечерами что-то писал у себя в комнате, временами разражаясь отборной бранью, которую было прекрасно слышно в коридоре. Преображенный Федя же снискал глубокую любовь профессора Берендта и теперь был во всех упражнениях и экспериментах даже слишком безупречен.

Делиться беспокойством с друзьями Александр не торопился. Во-первых, они ради этого и старались – ради Фединого успеха. Во-вторых, если даже тревога не напрасна, разве не наблюдают за Федей, кроме него, настырного и неотвязчивого юстициара-студента, директор и профессор Соболевский? Вряд ли стоит повторять ошибку, которая уже привлекла к ним ко всем повышенное внимание императора. Наоборот, пора бы хоть немного посидеть тихо. Помолиться еще можно, наверное. Или спеть для бодрости.

В утро экзамена выпал снег. Александр поднялся задолго до рассвета и при единственной свече долго смотрел на побелевший парк за окном. Совсем недавно еще деревья стояли будто бы расписанные красным, медным, золотым, а теперь все стало черно-белым, будто кто-то изобразил всю округу углем на картоне: успел набросать только эскиз и оставил его тем, кто проснулся посреди внезапной зимы. Теперь им предстояло написать по эскизу картину, и хорошо бы не самыми мрачными красками.

За ночь в комнате так похолодало, что опять пришлось разбивать ледяную корку в кувшине, чтобы умыться. Александр привел себя в порядок, раздраженно отметил, что парадный мундир стал тесен в плечах, пригладил волосы, никак не желавшие ложиться аккуратно, и заторопился в столовую – чтобы привычно согреться горячим чаем.

За столом, не сговариваясь, собрались все вместе. Витольд не слишком успешно пытался справиться с утренней кашей, которая, кажется, становилась ему поперек горла. Тося боролся с дремотой и потому держался очень прямо, строго хмурился. Митя отчаянно зевал и листал какую-то потрепанную французскую книжку. Федя без устали гонял по краю стола крошечного человечка из булавок. Алексис сверкал воспаленными глазами, вертелся на месте и то дела дергал вниз рукава мундира, которые были безнадежно ему коротки. Один Жанно с удовольствием завтракал, явно намеренный не оставить ни пол-ложки на дне тарелки.

– Ну что, как вы? – Он обвел взглядом всех по очереди и улыбнулся. – Тося, не спи! – Жанно слегка повысил голос, и Тося в самом деле вскинулся. – Ну? – довольный Жанно украдкой облизнул ложку. – Готовы к сегодняшнему? Кто готов?

– Я вроде бы готов, но мне все кажется, что можно бы еще кое-что повторить, – отозвался Митя, не отрываясь от книжки. – Мне тут Леви дал… – он надолго замер на полуслове, зевнул особенно широко, а потом все так же рассеянно закончил: – В общем, прочитать.

– Я тоже готов, – Тося зевнул еще шире, зябко кутаясь в мундир. – Ну, то есть я на это надеюсь, а там уж как Господь велит, – он смиренно вздохнул.

– По-моему, я тоже готов, – Федя радостно и диковато улыбнулся. – Я им столько всего покажу! Даже не знаю, хватит ли на все времени. Хоть бы хватило.

Витольд пробурчал что-то невнятное, по-прежнему сражаясь с кашей и ни на кого не глядя, зато Алексис так взмахнул руками, что едва не сбил на пол чашку Александра.

– Не знаю, можно ли сказать, что я готов, но прочту государю стихотворение! – звонко пообещал он, а потом понизил голос и лихорадочно зашептал: – Оно совершенно новое, я его никому еще не показывал! Рассчитываю на сильное, прямо-таки сбивающее с ног впечатление, – бодро закончил Алексис и залпом допил горячий чай.

«Ох, лишь бы не государя сбивающее», – мысленно вздохнул Александр и встретился взглядом с Жанно, в глазах которого появилось легкое беспокойство.

– Я просто постараюсь выполнить все задания так, как умею, – сдержанно произнес Александр и тоже сделал последний глоток чая.

– И я, – усмехнулся Жанно. – Не землетрясением же впечатлять его величество, с моей-то стихией. Ладно, предлагаю проветриться или заглянуть в библиотеку, если кому необходимо, – он выразительно глянул на Митю. – А потом встретиться в главном зале.

Предложение одобрили, и все разбрелись по своим делам. Александр, задержавшись в дверях столовой, бросил взгляд в сторону Соболевского. Тот был собран, невозмутим, но Александр уже достаточно знал профессора, чтобы различить за этим фасадом бесконечную тревогу. Что ж, надо сделать сегодня все как должно, и тогда он сможет вздохнуть с облегчением.

Вряд ли двукратный обход парка быстрым шагом был лучшим способом «проветриться», но именно его Александр устроил. К крыльцу Корпуса он подошел, когда все уже начали собираться в главном зале. Он ненадолго поднялся в комнату – пристегнуть парадные ножны со шпагой – и поспешил присоединиться к остальным.

Если в Корпусе и было помещение, куда даже самый придирчивый эстет и знаток церемониала не постыдился бы пригласить монаршую особу, то именно главный зал. Высокие потолки, дорические колонны, белый мрамор, наборный паркет, сейчас начищенный так, что вполне сошел бы за зеркало, две стосвечные люстры. Может быть, Тулупову и Рощину с их богатством или Вислоцкому с его великолепным дворцом все это и могло показаться обыденным, но Александр, входя в этот зал, невольно испытывал легкий трепет, который тщательно подавлял, чтобы не выглядеть восторженным провинциалом.

Сразу у дверей обнаружились две длинные скамьи, где уже сидели те, кто пришел раньше. Александр примостился рядом с Федей и порадовался про себя, что будет совсем близко, пока другу не настанет пора отвечать. Следом за Федей устроился Жанно, а за ним – весь остальной союз отчаянных и беззаботных. На дальнем конце скамьи Александр рассмотрел Тулупова с Винклером и Назировым, безуспешно пытавшимся рассмешить всю компанию. За экзаменационным столом сидел Василий Федорович, по правую руку от него – Келейников, по левую – Соболевский, присутствовали все профессора, а самое почетное место в центре отвели его величеству.

Едва только Александр попытался вообразить, каково это будет – смотреть в лицо императору, – как с грохотом распахнулись двери. Первыми поднялись со своих мест директор и профессора, студенты торопливо последовали их примеру, а потом прогремело представление, показавшееся громоподобным, и в зал ступил государь.

Александр жадно следил, как он идет к экзаменационному столу, и думал, думал, думал. Вот он, въяве, император всероссийский – его действительно можно назвать таким красивым, как о нем говорят? Или это ложные дифирамбы? Высокий лоб свидетельствует об уме или это просто особенность внешности? Взгляд в самом деле добр, как утверждают поэты, или император рассеян и близорук и маскирует это улыбкой, которая отражается в его глазах? Он благословлен святым Вольгой, как пишут те, кто превозносит его военные успехи, или это преувеличение? И если он, Александр Елецкий, не благоговеет при виде государя, а задается подобными вопросами, это измена или нельзя стать изменником в мыслях, наедине с собой?

От размышлений его не отвлекла даже краткая приветственная речь императора, зато с этой задачей справилось объявление о начале экзамена. Длиться ему предстояло долго: каждого из студентов вызывали к столу, где ему следовало сперва ответить на теоретические вопросы по разным предметам, а затем продемонстрировать умения в главной практической стезе.

Первым вызвали некоего Никиту Алабышева, и Александр завертел головой: вдруг сообразил, сколь многих в Корпусе по-прежнему едва знает. Алабышев всем видом наводил на мысли о старорусском дворянстве: высокий, широкий в плечах настолько, что мундир на нем едва не рвался. Заговорил он густым, не по-юношески низким голосом. Ответил успешно, хоть пару раз и сбился, оказался особенно хорош в математике и естественных науках, а главной специальностью неожиданно назвал механику. В подтверждение Алабышев продемонстрировал сложную фигурку танцовщицы, которая одновременно исполняла восточную мелодию и кружилась под нее на столе. Следить за этим оказалось увлекательно и немного тревожно: очень уж хорошо начали, нельзя было ударить в грязь лицом.

За Алабышевым последовали Белеутов, Вадбольский, Гундоров, Дудин – последний от волнения упал в обморок, едва его вызвали к столу, однако, придя в чувство, продемонстрировал весьма впечатляющие навыки в деле создания и усмирения воздушных смерчей прямо посреди зала. Когда назвали фамилию Александра, он поднялся, не чуя под собой ног и отчаянно мечтая, чтобы это никому не было заметно.

Пока он шел через зал, ему казалось, что все звуки стихли и время остановилось. Вытянувшись по струнке, Александр вскинул голову и замер перед экзаменационным столом. Тотчас посыпались вопросы: латынь, древнегреческий, математика, естественные науки, физика, философия, потом, после короткой передышки, – история чародейского искусства, магическая механика, алхимия, стихийная магия, чародейская словесность, целительская магия… Наконец Александр отчеканил ответ на последний вопрос и смолк. За столом стали коситься на директора и Келейникова, а кое-кто – и на императора. Он и нарушил наступившую было тишину.

– Вы были очень хороши, господин Елецкий, – с мягкой улыбкой произнес он, рассматривая Александра. – Скажите, какое направление чародейства вы избрали?

– Магическую юстицию, государь, – отозвался Александр, почтительно кланяясь.

– Прекрасно, прекрасно, – задумчиво проговорил император. – Что ж, настала пора продемонстрировать ваше мастерство в этой стезе.

– Почту за честь, государь, – вновь поклонился Александр, предвкушая впечатление, которое произведет его работа. – Я приготовил…

– Нет-нет! – император вдруг взмахнул рукой. – Это ни к чему. Я не хочу видеть заготовленных работ, это совсем неинтересно, в этом нет жизни. Продемонстрируйте мне искусство юстициара прямо сейчас. Здесь. У меня на глазах. Что вам для этого нужно?

Александр похолодел. Да, разумеется, он упражнялся в классе при всех и под взглядом профессора, делал это не раз. Получалось чаще всего вполне успешно, но ведь тогда перед ним не сидел император и не смотрел на него во все глаза из-за экзаменационного стола! Ох, да за что же это все?! И где взять хоть одну дельную идею?!

Он обвел быстрым взглядом почтенную комиссию, самого императора, соучеников, вновь посмотрел на лица преподавателей – и мысль пришла сама собой.

Сдерживая улыбку, Александр вновь поклонился своему царственному тезке:

– Государь, мне нужны перо, чернила, бумага и минуты три, чтобы написать несколько слов. Более ничего.

Судя по лицу императора, он предвкушал развлечение, так что не возражал немного подождать. Александру немедленно передали чернильницу, перо и лист бумаги с печатью Корпуса, подвинули стул. Профессора смотрели невозмутимо, директор – одобрительно, а во взгляде Соболевского можно было различить даже нечто сродни гордости, он словно не сомневался, что его ученик покажет себя достойно. Мысленно понадеявшись, что оправдает ожидания, Александр сел к экзаменационному столу и принялся писать.

Его обычно аккуратный, почти каллиграфический почерк в этот раз выглядел размашистым и резким: волнение мешало, сил хватало только на то, чтобы обойтись без клякс. Закончив, Александр встряхнул лист, чтобы чернила просохли быстрее, и почтительно протянул его императору.

– Прошу, государь, – говорить так, чтобы не дрогнул голос, оказалось непросто. – Для демонстрации юстициарской магии необходимо, чтобы вы это прочли, лучше вслух.

Августейший экзаменатор пробежал глазами несколько кратких строк и поднял на Александра смеющийся взгляд. Не насмешливый, а именно смеющийся: казалось, в совсем еще молодом императоре и вовсе проступило нечто мальчишеское, и в обычном студенте Корпуса он видит едва ли не сообщника по шалости.

– Отчего бы нет, – император, улыбнувшись, пожал плечами, а потом повысил голос и торжественно, нараспев начал читать: – «Сим предписывается профессору чародейской словесности Дмитрию Порфирьевичу Овинову награждать словами торжественными и поощрительными, а также самым горячим благословением всякого ученика, каковой достойно выдержит экзамен 6 ноября 1809 года в присутствии всей почтенной комиссии и Его Величества Императора Всероссийского. Сей документ вступает в силу немедленно после подписания его августейшей рукой государя».

Повисла тишина. Овинов побагровел и с громким треском сломал карандаш, который до того безостановочно теребил в руках. В рядах учеников зашелестели, кто-то сдавленно хихикнул и, кажется, получил легкую затрещину. Директор теперь сверлил Александра яростным взглядом, в котором запросто читалось: «Елецкий, какого черта?!» и обреченное: «Даже тебе нельзя доверять!» Александр не опускал глаз: ему, конечно, стало несколько совестно перед Василием Федоровичем за все эти треволнения, но произведенный эффект и веселье в глазах императора самым постыдным образом были ему ценнее.

Император тем временем нетерпеливо посмотрел на комиссию:

– И что же дальше?

– Очевидно, нужно подписать эту, хм, бумагу, если ваше величество желает увидеть… результат, – отозвался Василий Федорович, косясь то на Овинова, то на Александра.

– Именно так, государь, – почтительно склонил голову Александр.

– Что ж… Да будет так! – Император быстрым росчерком подмахнул закон и, встряхнув листом в воздухе, объявил: – Готово! Господин Овинов? – Ерзавшему на своем месте профессору достался весьма заинтересованный взгляд.

Возникло короткое замешательство, Василий Федорович шепотом посовещался о чем-то с Соболевским, который уже почти не пытался скрыть улыбку, затем смущенно кашлянул:

– Ваше величество, полагаю, дальше все мы ждем, когда вы, как высший глава нашей комиссии, объявите студента Александра Елецкого успешно прошедшим экзамен. – Он бросил взгляд на этого самого студента, вытянувшегося перед собравшимися с самым невозмутимым видом. – Без этого нам вряд ли удастся понаблюдать эффект, оказанный на Дмитрия Порфирьевича юстициарским чародейством.

Император несколько раз задумчиво кивнул, потом в очередной раз улыбнулся Александру:

– Итак, для того чтобы вы успешно прошли экзамен, я должен самолично заявить, что вы это уже сделали… Изобретательно, сударь. Эту изобретательность я, несомненно, запомню, уверен, она найдет применение. Сейчас же почему бы нам и не поступить так, как вы желаете? В конце концов, мнение экзаменаторов порой ведь меняется в самый последний момент… – Император поднялся, выдержал недолгую паузу, а затем торжественно произнес: – Господин Елецкий, полагаю, вы успешно прошли сегодняшнее испытание, не зря тратите время своих наставников в Корпусе и, возможно, в будущем станете их достойным собратом. Браво!

Александра бросило в жар: он совсем не был уверен, что по-настоящему пришлось императору по вкусу – его ответы или затеянная игра, но это не имело большого значения. Так или иначе, его старания оценили! А слова о том, что император «запомнит изобретательность» и что Александр «станет достойным собратом» юстициаров, у которых учится? Разве это не намек на будущую карьеру?! Ох, да неужели же, от одного этого голова кругом идет.

Овинов поднялся с видом человека, который только что откусил большой кусок недозрелой антоновки. Смерив Александра уничтожающим взглядом, он натянул на лицо ненатуральную улыбку и монотонно заговорил:

– Господин Елецкий, поздравляю вас с успешным прохождением первого экзамена старшей ступени, – в руках Овинова треснул еще один карандаш. – Вы проявили себя как ученик, прекрасно осведомленный в области большинства наук, кои Корпус чародеев преподает своим воспитанникам. Кроме того, вы были на высоте в практическом упражнении и сумели импровизировать по воле государя императора. Хвалю вас и надеюсь в будущем видеть от вас результаты ничуть не хуже. Поддержите честь Корпуса.

Держись Овинов иначе, доброжелательнее, снисходительнее, к примеру, – мог бы сейчас заявить, что никакого чародейства на себе не ощутил и попросту решил посмеяться над мальчишкой, подыграв ему. Возможно, он и додумался бы до этого, но кто же теперь ему поверит? Каждый в зале видел, что его буквально гнет чужая воля, принуждая произносить нежеланные вещи. И невозможность сопротивляться очевидно приводила его в ярость.

Александр смотрел Овинову в глаза, и в голове у него крутилось несколько мыслей разом. Во-первых, о том, что этим унижением он вмиг нажил себе врага на все оставшиеся два года в Корпусе, а быть может, и на более долгое время. Во-вторых, о том, что это ведь сейчас император забавляется, но как ему в целом понравилась дерзость, которая всегда была Александру так несвойственна и которую он только что так нагло проявил? Захочет ли он видеть подобного наглеца в одном из своих министерств? В-третьих, интересно, как понять странный огонек в глазах Келейникова? Ему тоже понравилось маленькое представление или он только и ждет возможности остаться с императором наедине и в красках описать ему, почему Корпус должен быть закрыт или реформирован?

«Лучше или хуже я сделал?» – Александр ощутил подкатывающую дрожь и больше прежнего расправил плечи, чтобы не дать никому ее заметить. Зато если все пойдет успешно, они совсем скоро услышат, как Овинов хвалит Алексиса, а разве это не лучше всего на свете?

На лицах профессоров за экзаменационным столом читались самые разные противоречивые чувства. Это тревожило, но для тревог было совсем не время: император довольно аплодировал, и вместе с ним приходилось аплодировать остальным. Пока что этим стоило насладиться, а о прочем – подумать, когда возникнет надобность.

Будто сквозь туман Александр увидел, как император кивнул сперва Овинову, позволяя ему сесть, а затем Василию Федоровичу – кажется, в знак полного одобрения.

– Господин Елецкий, – негромко произнес директор, чуть улыбаясь. – Ваш экзамен завершен. Прошу, займите свое место среди соучеников.

Александр совершенно не представлял себе раньше, до чего громко могут стучать по паркету каблуки форменных сапог. В ушах звенело, сердце частило, а стук этот так и отдавался в висках, пока не стих в одобрительном шелесте: стоило только добраться до своего места, как навстречу потянулись друзья, поздравляя, посмеиваясь, расспрашивая.

Жанно, рядом с которым он устроился, с улыбкой покосился на него, а потом очень тихо осведомился:

– Совсем свихнулся? – В тоне звучало не раздражение, а живое любопытство.

– Не знаю. – Александр с сомнением пожал плечами: – Наверное. Может быть. Но знаю, что так было надо. Да и вообще, – он беззвучно усмехнулся, – знай колдуна с пером.

Тут от разговора их отвлекли странные звуки, нечто среднее между шуршанием и, кажется, щелканьем пальцев. Александр принялся высматривать, откуда все это доносится, и встретился взглядом с Алексисом: тот уже весь извертелся в попытке привлечь внимание друга. Александр хотел было ответить, но его опередили.

– Полев, – по залу разнесся голос Василия Федоровича, сейчас строгий и властный, – вам, я смотрю, не дают покоя чародейская удаль и стремление немедля продемонстрировать ее!

Алексис вздрогнул и немедленно развернулся к почтенной комиссии за столом, будто на самом деле только ее и хотел видеть, и никакая такая удаль его не тревожила.

– Пожалуйте-ка сюда, покажите, чем одарены и на что способны, – велел директор.

Последние шепотки в зале стихли: кажется, посмотреть, на что способен главный местный дебошир и заговорщик, хотелось едва ли не всему Корпусу. Тишина оставалась безупречной, пока Алексис пружинисто поднимался с места, шел к экзаменационному столу и слушал первый вопрос. Александр смотрел ему в спину и думал, как яростно сейчас одни желают ему удачи, а другие – поражения. А еще – о том, до чего удивительно всего за пару месяцев проделать такой путь: от интереса исключительно к своим да Митиным делам прийти к отчаянному волнению за чертова Алексиса Полева.

Чертов Полев тем временем стоял навытяжку перед комиссией и звонко отвечал на вопросы – не всегда правильно, но всегда уверенно. Он едва справился с теоретической механикой, алхимией и математикой, зато в латыни, истории и юстиции показал себя так, словно и не был большую часть времени в Корпусе занят всякими опасными выходками вместо учебы.

Настала пора практики. Овинов окинул Алексиса прохладным взглядом и осведомился:

– Итак, Полев, помнится мне, что на одном из уроков магической словесности вы говорили о несказанно большом ее значении. Настаивали даже, что она может влиять на судьбы людей, историю народов… – в голосе профессора отчетливо слышалась издевка, и Александра кольнуло злостью. – Придерживаетесь ли вы по-прежнему все тех же взглядов?

Алексис откинул голову, блеснули золотистыми искрами светло-русые кудрявые волосы. Невысокий, худощавый, он весь был в эту минуту натянут, как струна, и Александр ощутил, словно собственное, его напряжение и волну неприязни, которая катила на него от Овинова.

– Да, Дмитрий Порфирьевич, – уверенно, но до странности спокойно произнес Алексис. – Я не изменил своего мнения.

Император, явно угадавший за этим разговором некое старое противостояние, заинтересованно переводил взгляд с одного на другого. Директор, Келейников, профессора – все превратились в слух, внимательно следили за тем, к чему идет дело. Между тем ни профессор, ни ученик и бровью не вели в их сторону.

– Что ж, – Овинов тонко улыбнулся. – Что ж, Полев, воля ваша. Тогда считаю нужным сообщить: я со своей стороны признаю, что вы прошли экзамен успешно, только в том случае, если вам удастся продемонстрировать доказательства ваших убеждений. Прошу, прочтите прозаический или поэтический отрывок всем нам, – он широким жестом обвел зал. – Взволнуйте сердца, позовите нас к дальним горизонтам, или к небесам, или к невиданным свершениям. Прошу.

– Почту за честь, Дмитрий Порфирьевич, – Алексис отвесил Овинову полупоклон, – читать перед вами, почтенной комиссией и его величеством государем, – императору он поклонился более почтительно и слегка порывисто.

Сделав несколько шагов, Алексис оказался в полосе бледного ноябрьского солнца. Быстро оглянулся на соучеников, провел по безнадежно растрепавшимся волосам пятерней, взлохматив их больше прежнего, открыто взглянул на императора и начал читать:

С каждой строфой голос Алексиса крепнул, становился звонче, а Александр то и дело видел, как в такт словам вспыхивают под сводами зала яркие золотистые всполохи. Они словно приветствовали поэта, и казалось, что само солнце вторит ему.

Легко было поверить, что это стихотворные строки наполняют сердце радостью, гордостью и верой в новые успехи. Что это они рождают острое чувство единства со всеми, кто сдает экзамен, кто предан Корпусу, – кто бы это ни был, пусть даже Назиров или Тулупов. Сравниться с этим чувством по силе могла разве что жажда клясться в верности – родине, людям и императору. Да, все это могла пробудить поэзия, но Александр всем существом чувствовал и магию: слишком уж яростно дрожала и гудела во всем теле чародейская сила и слишком отчетливо, слишком по-полевски выражен был порыв.

В горле пересохло от желания выкрикнуть что-нибудь восторженное, приветствовать Алексиса как триумфатора. Александр стиснул зубы, изо всех сил стараясь сдержаться, но тут не сдержался император: одним движением поднявшись с места, он разразился аплодисментами, до того щедрыми, что дух захватило.

– Браво, юноша, браво! – Глаза его сверкали радостью, живым огнем. – «Темноту рассеять светом»! «Песнь свершенных здесь чудес»! А?! Верно, все верно, юноша, для того это место и было создано, чтобы вы и такие, как вы, совершали чудеса! Ну же, господа, – он обернулся к комиссии. – Что же вы? Неужели мне одному пришлось по нраву?

Келейников выглядел оглушенным и сбитым с толку, Василий Федорович – растерянным, Овинов сперва побагровел, слушая своего ученика, затем позеленел, а теперь просто застыл истуканом, сверля его взглядом. Первым поднялся Соболевский, счастливый, пораженный и будто слегка захмелевший, за ним Гавранек, Берендт, Леви, очнувшийся директор. От аплодисментов зазвенел воздух.

Александр во все глаза смотрел на Алексиса, на которого обрушилось не одобрение даже – настоящее признание. А тот словно внезапно растерял всю удаль: потрясенный, оробевший, он переводил взгляд с императора на директора, с директора на Соболевского и обратно и, похоже, поверить не мог, что в самом деле все это слышит. А еще его, кажется, стал душить воротник: он то и дело тянул и дергал его, как если бы никак не мог сделать глубокий вдох.

– Ну что же вы, друг мой? – с улыбкой обратился к нему император, знаком остановив аплодисменты. – Что же вы замерли? Вы же понимаете, что прошли испытание достойно? Вам же, должно быть, есть что сказать?

– Я… мне несомненно… – Алексис охрип и сбился на полуслове. Несколько долгих секунд казалось, что он не заговорит снова, но потом ему все же удалось справиться с собой: – Я бесконечно благодарю вас, государь! Я… счастлив больше, чем в любой другой день своей жизни. И клянусь вам словом и честью чародея: мы свершим все чудеса, которых от нас ждут, и множество тех, которых еще не ожидают! – закончил Алексис почти так же уверенно и звонко, как начинал свой ответ. Но тут же прерывисто вздохнул, побелел, как бумага, вновь дернул себя за ворот и сбивчиво прибавил: – Государь, я прошу прощения… Василий Федорович… – Отчаянный взгляд метнулся к директору. – Мне… Я, кажется, задыхаюсь, мне нужно на воздух… – С этими словами Алексис развернулся и, спотыкаясь, через весь зал бросился к дверям и исчез за ними.

Несколько мгновений все смотрели ему вслед – кто удивленно, кто обеспокоенно. Среди последних был и император, который, оправившись от недолгой растерянности, требовательно поинтересовался у директора:

– И как же это понимать, Василий Федорович?

– Обычное опустошение после чародейской вспышки. – Директор улыбнулся вполне безмятежно: кажется, он постепенно убеждался, что день может закончиться безоблачно. – Не знал, по чести говоря, что подобное возможно у чародеев-поэтов, но вот поди ж ты… Похоже, наш дебошир Полев не так уж неправ, а, Дмитрий Порфирьевич?

Потом были дифирамбы Алексису, цветистая хвалебная речь, которую вынужденно произнес Овинов, с каждым словом все больше зеленея, уход Гавранека, который настоял на том, чтобы самому разыскать сбежавшего поэта и проверить, не нужна ли ему помощь. Все это время остальные экзаменующиеся перешептывались, стараясь быть не громче, чем шелестящая листва. Александр с Жанно, сами снедаемые тревогой, по очереди успокаивали всех, кто волновался за Алексиса.

Время давно перевалило за полдень. Постепенно восстановился порядок, и экзамен покатился своим чередом. Вернулся Гавранек с благостным видом: за беглеца, похоже, можно было не опасаться. Выступили Тося и Митя, почти не приходилось сомневаться, что достойно себя покажут Витольд и Жанно. Наваливалась скопившаяся усталость, хотелось прикрыть глаза, дать себе отдых. Александр был в шаге от этого, когда его так и окатило холодом: Федя! Экзамен пошел до того непредсказуемо и бурно, что все они почти забыли о главной причине своих тревог.

Александр всмотрелся в друга. Федя, неестественно прямой, выглядевший еще более нескладным и худым в парадном мундире Корпуса, сосредоточенно смотрел в сторону экзаменационного стола. Отвечал Тулупов, говорил хорошо и гладко – о законах обыденных и о магической юстиции. Единственный на всем курсе он заявил, что выбрал сразу две специальности, и собирался теперь демонстрировать мастерство юстициара и боевого чародея.

Первая часть прошла успешно: Тулупову согласился ассистировать Соболевский, и вместе они весьма наглядно показали, как чародей, вооруженный пером, бумагой и нужными знаниями, способен даже собственного преподавателя заставить неукоснительно следовать договоренности. Тулупова хвалили – здесь профессор Овинов произнес речь с явным удовольствием – и пророчили ему успехи в будущем. Император поулыбался, поаплодировал, но остался сдержан. Похоже, если юстициар не демонстрировал интересных финтов, его величество считал его магию не слишком примечательной. Оживился августейший экзаменатор, когда по просьбе Тулупова кого-то из дежурившей за дверью прислуги послали за водой: явно готовилось нечто зрелищное.

Вскоре появилась небольшая медная миска с кухни, наполненная водой до краев. Тулупов изящно провел ладонью над ее поверхностью и произнес:

– Прошу позволения у государя, господ профессоров и директора показать свое умение воздействовать на водную стихию, прикасаться к ней волей и силой и придавать ей форму оружия, столь же смертоносного, сколь и красивого.

– Да-да, даю вам позволение, – с заметным нетерпением махнул рукой император.

– Прошу вас, господин Тулупов, – одобрительно склонил голову Василий Федорович.

Наблюдая за этой сценой, Александр думал, что пусть и не испытывает к своему соученику симпатии, но все же благодарен ему: Тулупов талантлив, умеет показать себя, а главное – надежен. Он всегда действует с тем небрежным блеском, который позволяет считать его пусть и юным, но мастером избранного дела. И сейчас, когда Корпус нужно представить в лучшем свете, Тулупов прямо-таки незаменим. Вон как вода из миски стремительно тянется к его пальцам! Входит в ладонь, как в сухую землю летом!

Александр невольно улыбнулся, гордый за недруга, но тут же вскинул брови: увидел лицо профессора Леви. Если поначалу он одобрительно следил за действиями Тулупова, то теперь вдруг побелел весь, потом посерел – и поднес руку к горлу, словно стало жарко. Сидевший рядом Соболевский дергано повел головой и оттянул ворот. Леви, вероятно, разволновался за одного из лучших учеников, но Соболевский-то что?..

Александр вытянул шею, гадая, в чем дело, и тут рядом тихо ахнули. Он обернулся. Митя был еще бледнее Леви и судорожно сглатывал.

– Что? – Александр встревоженно потянулся к другу. – Митя, что?..

Сначала тот только помотал головой, будто слова встали у него поперек горла. Но наконец, рвано выдохнув, он все-таки тихо, с усилием откликнулся:

– Вода… так не должно быть… – Митя хрипло закашлялся. – Не хватает… воды. Он… тянет воду. Посмотри… руки…

– Что?.. – Александра кольнуло неясным страхом.

Он всмотрелся в Тулупова и увидел, что поднятые в изящном взмахе руки, которые должны были направлять поток воды и придавать ему форму, дрожат от напряжения. Пальцы скрючились, стали сухими, будто не кожей были обтянуты, а старым, ломким пергаментом.

– Иссушает себя… и не только, – прошептал Митя. – Не управляет водой – вытягивает… Сначала из себя… потом из всех… переводит воду в магию, а с магией этой совладать не может.

– Да что же он не остановится?! – Александр заозирался по сторонам.

– Он не может, – прозвучал напряженный, но неожиданно твердый голос Феди. – Смотри, как руки трясутся. У меня такая же дрожь во время сбоев, только… – он сощурился, всматриваясь. – У него сильнее, хуже…

Леви на своем месте дышал быстро и часто. Василий Федорович обернулся к нему, сурово сдвинув брови, но сделал это до странности медленно. Чем дальше, тем заметнее становилось, что присутствующих в зале одного за другим одолевает слабость вроде той, что мучает обычно в иссушающе душный летний день. Александр вдруг ощутил жажду, и вместе с ней усилился страх. Профессора за столом выглядели особенно плохо: у кого-то пересохли губы, кто-то то и дело тянулся к галстуку или промакивал платком лоб, покрывшийся испариной. Казалось, они давно должны были заметить неладное и попросту погасить разбушевавшуюся магию ученика – как Овинов сделал с Алексисом, – но сейчас, похоже, оцепенели. Никто не мог ничего предпринять. Видимо, они находились слишком близко к Тулупову.

Хуже всего приходилось Соболевскому и Леви: Тулупов смотрел прямо на них, и зрительная связь обессиливала их особенно быстро. По счастью, император сидел дальше всех от источника проблемы, но что, если Тулупов сейчас встретится с ним глазами? Как скоро это высушит его величество, не убьет ли, и что ждет после такого Корпус?.. Можно ли надеяться на защитные амулеты, о внешнем виде которых ничего доподлинно неизвестно, но которые, по слухам, способны сдерживать некоторое время даже самую смертоносную магию?

Между тем рядом совсем тихо забормотал Федя:

– Сейчас, я сейчас… Давайте, бегите!

По этой тихой команде из шкатулки, которую он принес с собой, один за другим посыпались причудливые механические человечки, собранные из пружин и булавок зверюшки, большие муравьи из маленьких жестянок. Весь этот отряд устремился к окну, которое было за спинами почтенной комиссии и прямо напротив мучимого собственной магией Тулупова.

– Фонтан, тот, что с Вольгой… – продолжал хрипеть Федя, глядя остекленевшими глазами, как его творения проворно добираются до щеколд и распахивают высокие оконные створки. – От Ропшинских высот… Далеко, но ведь должны же быть хоть под землей…

Так и не добавив больше ничего связного, Федя вскочил и кинулся к окнам вслед за механическими существами.

– Лорингофен, вы что делаете?! – хрипло возмутился Василий Федорович.

При чем тут Вольга?! Фонтан в парке отключили почти месяц назад, на что он вообще может сейчас годиться?

Александр чувствовал себя глухим и слепым: понимал, что происходит нечто очень скверное и опасное, но не мог ни разобраться, что именно, ни хоть чем-нибудь помочь. Мелькнула разве что мысль попросту подбежать к Тулупову и сбить его с ног, но что, если это не разрушит его концентрацию, а магический эффект станет еще страшнее? Что делать-то? И почему треклятый Келейников, всегда такой уверенный в себе, ничего не предпринимает?! Такого разом не высушишь!

– Земля рокочет, – вдруг глухо произнес Жанно, прислушиваясь к чему-то.

– Что?.. – обреченно переспросил Александр, чувствуя, как капля пота ползет по виску, и гадая, какая еще напасть желает их осчастливить.

В следующую секунду он услышал этот рокот сам. Судя по лицам собравшихся, услышали его все. Отдаленный, но уже различимый острым чародейским слухом, он неуклонно нарастал и катил со стороны открытого окна. Замерший возле него Федя зарычал сквозь зубы, застонал, как от натуги, – и полетели во все стороны шпингалеты, щеколды. Одна из них скользнула по полу, остановилась у ног Тулупова, и в ту же секунду за окном взвился в воздух столб воды, тянувшийся, кажется, до самого второго этажа.

Тулупов ахнул, удивленно, с облегчением. Крупная дрожь прокатилась по его телу, а потом он протянул руки к этому водяному столбу и словно поманил его к себе. Вода немыслимо изогнулась – и мощным потоком устремилась к своему чародею прямо над головой императора.

– Не сдерживайся! – надтреснутым голосом крикнул ему Федя, тяжело опираясь о стену. – Все, все бери!

Вряд ли Тулупов смог бы сейчас сдержаться. Александр завороженно смотрел, как жизнь возвращается к его иссохшим рукам, как появляются краски в лицах Мити и Леви, как свободнее дышит Соболевский. Как легкие и тонкие водяные ленты скользят по воздуху к каждому, кто выглядит особенно скверно, и нежно касаются их кожи. И наконец, как Тулупов свивает из этих лент в воздухе скульптуру в виде скалы и низвергающегося с нее водопада, и это так невозможно, так удивительно красиво, что хочется сохранить это чудо навсегда.

– Вот какова водная стихия в руках своего чародея, государь, – выдохнул Тулупов.

Он сейчас стоял вполоборота к Александру, и тот без труда разглядел, до чего он измотан – и как сияет.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом воды, переливающейся под потолком зала. Было свежо и прохладно, этой водой хотелось умыться. Александр прикрыл глаза; он все еще чувствовал себя слепым и плохо понимал, что произошло, но ощущал: все они избегли какой-то страшной опасности.

– Это поразительно, – голос императора прозвучал посреди общего молчания задумчиво и восхищенно. – Никогда не видел подобного прежде. Разве что на маневрах, но там в чародействе нет красоты. Вы очень хороши, Тулупов. – Александр со смешанным чувством досады и облегчения смотрел, как император одобрительно кивает Тулупову. – Вы оба хороши, господа. – Его величество повернулся к Феде, который все еще приходил в себя, прислонившись к стене. – Как вы открыли окно? Что это у вас за странные существа? – Он указал на механических животных, которые сейчас просто лежали на полу у Фединых ног. – И вода! – Снова император глянул на Тулупова: – Такой поток – откуда? Я видел, пруд далеко, фонтан во дворе не работает – как?!

– Государь, простите мне вмешательство, – кашлянув, почтительно заговорил Василий Федорович. – Но не разрешим ли мы Тулупову прекратить упражнение? Боюсь, даже такому талантливому ученику будет чрезмерно тяжело одновременно удерживать созданную магией конструкцию и отвечать на вопросы.

– О, разумеется! – Император взмахнул рукой. – Господин Тулупов может немедленно прекратить. Я крайне увлекся и потому забыл, что красота под потолком, – он указал на водопад, – кому-то здесь стоит усилий.

Впервые за все время, что Александр его знал, Тулупов позволил себе вольность в присутствии вышестоящих: не дожидаясь разрешения от Василия Федоровича, повел руками и позволил скале и водопаду сперва распасться на водяные ленты, а затем вылиться за окно и исчезнуть. Переводя дыхание, он глубоко поклонился его величеству.

– Теперь я жду ответов, господа, – улыбаясь, потребовал император.

Тулупов бросил отчаянный взгляд на Федю, не будучи, кажется, уверен, с чего начать. Тот посмотрел ему в глаза, поколебался секунду, а потом шагнул к столу, чтобы оказаться прямо перед комиссией, и заговорил:

– Ваше величество, эти механические существа созданы мной с помощью магической механики для развлечения и простейших нужд. Эта самая механика – моя главная специальность. – Федя аккуратно пристроил на край стола неподвижное сейчас механическое создание из пружинок. – Мы с Тулуповым позволили себе вольность спланировать это выступление на экзамене: я открою ему доступ к большим потокам воды и помогу им явиться перед комиссией, а он продемонстрирует, как владеет стихией.

– Все так, ваше величество, – подхватил Тулупов. – Я жаждал выступления поистине впечатляющего, и наш лучший механик согласился мне помочь, – кривовато улыбнувшись, он коротко поклонился Феде.

Император азартно переводил взгляд с одного на другого. Он сейчас напоминал зрителя, который впервые оказался на спектакле с множеством чудесных эффектов и увидел явление «бога из машины». Казалось, он в шаге от того, чтобы попросить нечто подобное повторить. К счастью, ограничился император тем, что вновь засыпал обоих вопросами.

– Хорошо, но скажите мне как? – он снова смотрел на Федю. – Если вы механик, а воды поблизости нет… Что именно вы сделали?

– Я… мне пришлось… – Федя смущенно откашлялся, – пришлось прибегнуть к магии материалов и механизмов, мы ведь умеем чувствовать все то, из чего сделаны вещи, которыми мы пользуемся. Я… сумел подчинить фонтанные водоводы под землей, клапаны и вентили и открыть их на полную мощность. Вода сама сюда явилась с Ропшинских высот, ваше величество. – Он почтительно поклонился.

Император слушал молча, задумчиво смотрел то на Тулупова, то на Федю, – теперь так, словно что-то взвешивал и подсчитывал. Александр смутно догадывался, что за предмет у этих подсчетов: его величество уже прикидывал, чем такой дуэт может быть полезным в делах военных. Интересно, видит ли себя Федя в армии? Хоть немного? И понимает ли свое счастье Тулупов?

Александр украдкой потер лоб и правый висок: от усталости и треволнений разболелась голова. Он снова обостренно ощутил, до чего измотан и как мало сил осталось думать о чем-то серьезном, важном, опасном. Пожалуй, на сегодня достаточно того, что все они справились: император доволен и вряд ли закроет место, которое так его увлекло и развлекло.

– Что ж, – заговорил император, словно отвечая на его размышления. – Как там сказал господин Полев? «Чтобы взлетела до небес песнь свершенных здесь чудес»? – Он слегка усмехнулся. – Пожалуй, так и есть. Ваши чудеса, господа, поднимаются к небу и доставляют радость. Корпус может гордиться вами, а в будущем, надеюсь, сможет и держава. Господа Тулупов и… – император замялся, вопросительно взглянул на директора.

– Лорингофен, – с готовностью подсказал тот.

– Лорингофен, – кивнул император. – Раз вы готовились и выступали вместе, полагаю, вместе вас можно объявить успешно прошедшими испытания. Не так ли, Василий Федорович?

– Разумеется, государь! – Взгляд директора так и блеснул радостью. – Они оба показали себя весьма достойно, отчего бы не объявить.

– Но, ваше величество, – деликатно вмешался Келейников. – Ведь сперва следует знакомство с теоретическими знаниями ученика, а уж после…

– Оставьте, Келейников, – император отмахнулся, досадливо поморщившись. – Право слово, цепляетесь за мелочи, будто вы стряпчий, а не ученый человек. Разве возможна такая практика при слабой теории? – он вновь улыбнулся. – Экзамен пройден, господа.

Феде и Тулупову аплодировали, Овинов произнес хвалебную речь, изо всех сил стараясь сосредоточиться в ней больше на Тулупове, но не слишком преуспевая. Оба проэкзаменовавшихся слушали ее, но Александру, который в профиль видел их лица, казалось, что ни один, ни другой сейчас не с ними – слишком уж переволновались и много потратили сил.

Позже, когда оба подходили к скамье, он услышал, как Тулупов бросил Феде сквозь зубы:

– Благодарю.

– К твоим услугам, – так же отрывисто и тихо откликнулся Федя.

– Я твой должник, – эти слова явно стоили Тулупову недешево.

– Сочтемся, – усмехнулся Федя и почти упал на свое место рядом с друзьями.

Экзамен покатился своим чередом. Кто-то отвечал хуже, кто-то лучше, кто-то вовсе блестяще, но ни чудес, ни опасностей больше не приключалось. Александр наблюдал за тем, как соученики выступают, вместе со всеми хлопал Витольду и Жанно. Тайно усмехался хвалебным речам Овинова, то и дело принимался думать, что же будет дальше, и воображал, кто как захочет провести свободное время, которое им наверняка дадут сегодня. А еще – что будут делать с фонтаном, если Федя своей магией разнес его по камешку, особенно когда туда нападало столько листьев, и антоновских яблок, и песцовых муфт…

«Что?!» – только последняя не то мысль, не то картина перед глазами заставила Александра вскинуться и осознать, что он уже некоторое время потихоньку спит, укрывшись за спинами сидящих впереди.

– Саша! – Его пихнул локтем Жанно. – Вставай, император уезжает!

Одурело моргая и пытаясь прийти в себя, он поспешно вскочил и только теперь – когда увидел, как государь идет к дверям, как на ходу милостиво кивает ученикам, – понял, что экзамен закончен. Все закончено. Этот день пережит.

Едва за императором закрылись двери, рядом с Тулуповым, словно по волшебству, вырос Соболевский, смерил его быстрым, оценивающим взглядом и скомандовал:

– Тулупов, за мной. Немедленно в лазарет.

Сопротивляться тот не стал, а как только они ушли, остальным ученикам тоже позволили расходиться. Федю, который уже открыл рот, чтобы что-то рассказать всей компании, поймал за руку директор.

Василий Федорович смотрел обеспокоенно и строго:

– Лорингофен, вы хорошо себя чувствуете? В обморок упасть не собираетесь?

– Вроде бы нет, Василий Федорович, – Федя уже утратил уверенность, с которой ломал подземные водоводы Ораниенбаума, и теперь смотрел на директора робко. – Все хорошо.

– Отлично! – просиял тот. – Тогда немедленно в мой кабинет! – С этими словами он потащил Федю за собой, как большой муравей – небольшую гусеницу.

Александр подошел к Алексису и Тосе, которые встревоженно смотрели вслед другу. Затем к ним шагнули Жанно и Витольд, будто сомкнули ряды.

– Мы будем ждать тебя у фонтана! – крикнул Алексис в спину Феде и добавил вполголоса: – Глянем, что от него осталось… – И вся компания зашлась таким хохотом, словно впервые за много часов смогла свободно вздохнуть.

От каменного Вольги осталось не так уж мало, однако разрушения были заметны: у скульптуры отвалилась рука с карпом, резная чарка пошла трещинами, а бортик самого фонтана оказался в нескольких местах выщерблен. Александр и компания провели почти час, рассматривая повреждения, прикидывая, как скоро Вольгу приведут в порядок, гадая, пострадали ли еще какие-нибудь сооружения в резиденции или по пути к ней. Попутно вяло обсуждали, придется ли Феде отвечать за это и как его в таком случае спасать. В конце концов даже Алексис уселся в сугроб и заявил, что пока можно отпраздновать победу и отложить планирование новых авантюр: он ничего не соображает.

Александр соображал еще меньше. Ему, может, и перестали мерещиться в фонтане яблоки и песцовые муфты, но в остальном он скорее спал, чем бодрствовал. Казалось, друзья находятся от него за туманной пеленой и все вокруг выглядит не совсем реальным.

Когда Федю наконец выпустили из директорского кабинета, Александр поприветствовал его и, вслед за остальными, обнял, но после этого пожаловался на разболевшуюся голову и сбежал. Хотелось проветриться, спрятаться ото всех в вечернем парке, побыть наедине со своими мыслями, а еще – разыскать Соболевского. Это ведь он спас их всех, он дал возможность оправдаться и даже показать себя. Без него бог весть как бы сейчас было.

Мысли эти по кругу повторялись в голове Александра и в конце концов привели его в преподавательское крыло, к дверям квартиры Соболевского. Несколько секунд он медлил, потом коротко выдохнул и постучал. Послышались быстрые, легкие шаги, и через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге появился профессор, по-прежнему в парадных брюках, однако без сюртука и галстука, в распахнутом жилете.

– Елецкий? Вам бы следовало сейчас отдыхать. Насколько знаю, завтра у всех вас свободный день, – он прислонился плечом к дверному косяку. – Что вы здесь делаете?

Александр неловко переступил с ноги на ногу: профессор выглядел напряженным, хмурым, отстраненным – как тут не почувствовать себя неуместным? Захотелось сбежать. Загоняя это желание подальше, Александр встретился с Соболевским взглядом и негромко произнес:

– Я хотел поговорить с вами, Адам Николаевич. – Он поколебался немного и прибавил: – Простите, если прерываю ваш отдых, я ненадолго.

– А вы ведь не уйдете, – Соболевский усмехнулся и разом стал похож на обычного себя. Шире открыв дверь, он кивком указал вглубь квартиры: – Ничего вы не прерываете. Входите, раз это нужно.

Александр переступил порог, дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он коротко оглядел скромную комнату, где оказался: письменный стол, небольшой книжный шкаф в углу, узкая козетка. На ней почему-то были сложены стопками книги, а на спинке – брошен темно-синий парадный сюртук, в котором Соболевский обычно появлялся по торжественным случаям. Возле письменного стола примостился небольшой дорожный сундук, из которого свисало несколько галстуков. Александра кольнуло смутным беспокойством.

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросил Соболевский. Стоя возле книжного шкафа, он перелистывал несколько томиков, которые только что достал оттуда.

– Адам Николаевич, вы уезжаете? – тихо спросил Александр.

Соболевский вскинул взгляд от книги, посмотрел на него, то ли взвешивая что-то, то ли колеблясь, потом положил тома на полку. Прислонившись к шкафу, он скрестил руки на груди.

– Да. Меня… переводят. – Соболевский нахмурился и заговорил громче, тверже: – Я собирался сообщить об отъезде послезавтра во время общего завтрака, да и по-прежнему собираюсь, поэтому буду вам благодарен, если вы не станете раньше времени ни с кем обсуждать эту новость.

– Адам Николаевич, что значит «переводят»? Кто? Почему? – наверное, это были недопустимые вопросы, но сдержаться не получилось. – Или… вам перестала нравиться ваша должность? – с потаенным страхом уточнил Александр.

– Дело не в этом, Елецкий. Это не мое решение, – Соболевский хмурился все сильнее. – Государь уже некоторое время хотел, чтобы я занял одну должность, связанную с юстициарской магией, да и в целом с моими умениями, а я долго отказывался. Теперь согласился.

– Но почему? – Александр упорно не сдавался. – И почему в середине года? – внезапно его осенило: – Государь вам что-то новое сказал после экзамена, да?

– Нет, – Соболевский потянулся было к книгам, видимо, желая за ними спрятаться, а потом встретился взглядом с Александром: – Вы задаете много вопросов, и большинство из них слишком частные. Может быть, все-таки скажете, зачем вы пришли?

– Простите! – Александр искал нужные слова, а они, как назло, так и разбегались в разные стороны. – Просто я… Вы… Если дело не в экзамене, то…

Внезапно вспыхнувшее в мозгу понимание ослепило. Стало одновременно больно и до невозможности совестно. Александр потянулся к горлу, чтобы распустить галстук и глотнуть побольше воздуха, но поспешно отдернул руку, не желая нарушать приличия.

Не экзамен. Все, что было до него. Достаточно вспомнить, каким Соболевский тогда вернулся, как говорил и держался.

– Это из-за ритуала, – Александр теперь утверждал, а не спрашивал. – Все из-за него. Вы что-то пообещали императору, и поэтому он согласился не разгонять нас, дал шанс. Ведь так?

– Да, – уронил Соболевский после короткого, но тяжелого молчания. – Не в точности так, но в целом вы правы, примерно так все и было. Разве что вы должны знать, – он встретился с Александром взглядом. – Император прислушался к моим словам о том, что вы и ваши друзья достойны показать себя и поддержать репутацию Корпуса. Мое согласие принять должность было только дополнительным условием. Вы заслужили свое право сами, – закончил он с нажимом, будто запрещая малейшие сомнения.

Хотелось спорить, хотелось срочно что-то исправить, вот только непонятно было, с кем вести спор и что можно предпринять. Александр закружил по тесной комнате, споткнулся о дорожный сундук, замер. Оглянулся на Соболевского, ища у него ответов и уже понимая, что сейчас только сам может найти ответ, в котором нуждается.

– Это несправедливо! – выдохнул он. – Я же вижу, что вы не хотите уезжать!

Соболевский впервые за эти минуты улыбнулся, пожал плечами, изображая беззаботность:

– Наши желания часто не так уж много значат. Отчего-то мне кажется, что вы и сами это знаете. – Он помолчал несколько секунд, потом сказал негромко: – Может быть, так и лучше. Иногда говорят, что я не совсем подхожу для преподавательской должности.

– Это ерунда, – Александр резко отмахнулся от этих слов. – Скажите лучше, Адам Николаевич, мы можем что-нибудь сделать?

– О, нет-нет-нет! – рассмеявшись, Соболевский покачал головой. – Когда я сказал в лазарете, что вы все уже сделали, я не шутил. Достаточно, правда. Ни во что не вмешивайтесь, ни за что не вините себя и сумейте воспользоваться шансами, которые сегодня получили. Где бы я ни был, узнав о ваших успехах, я буду счастлив. – В его новой мягкой улыбке пряталась грусть. – А до того… Простимся послезавтра и пожелаем друг другу удачи.

Александр молчал. Смотрел на Соболевского и едва ли не впервые в жизни чувствовал утрату. Он не помнил мать, был слишком мал, когда умер отец, и пока не успел узнать, каково терять друзей. Оказалось, однако, что терять наставника по собственной вине так больно, что эту боль не унять, взывая к разуму, достоинству или стоицизму.

Александр хотел бы сказать тысячу слов человеку, который взамен собственного покоя спас их, который так многому его научил и заставил привязаться к магической юстиции всем сердцем. Но секунды утекали, а слова не шли на язык, и он сказал одно:

– А как же юстициарское направление? – Александр внезапно охрип и кашлянул, прочищая горло. – Сейчас ведь даже не конец года. Кто же без вас…

– Не тревожьтесь, у вас будет преподаватель. – Соболевский по-прежнему мягко улыбался ему. – Сначала теоретическую часть возьмет на себя Василий Федорович, а после… Я написал своему давнему другу, англичанину, мы учились вместе. Бог даст, они поладят со здешним начальством, и тогда вас будут учить куда как лучше, чем учил я.

– Позвольте вам не поверить, Адам Николаевич, – слабо усмехнулся Александр.

– Позвольте настоять на своем, потому как знаю, что говорю, Елецкий, – в тон ему откликнулся Соболевский.

Несколько секунд они стояли молча, глядя то друг на друга, то на хаос в комнате. Александр понимал, что все сказано и ничего не изменить, но никак не мог заставить себя уйти. Наконец затянувшуюся паузу прервал Соболевский.

– Александр, – тихо окликнул он. – Мне еще нужно кое-что закончить, а вам – отдохнуть. Идите.

Говорят, долгие проводы – лишние слезы, а казалось отчего-то, что сейчас от долгого прощания станет легче. Вот только Александр понимал, что это чувство обманчиво, пора бы и честь знать и самому разбираться со своими мыслями, печалями и тревогами.

– Прощайте, Адам Николаевич, – произнес он. – Я навсегда останусь вам благодарен и всегда буду помнить, что вы сделали. Удачи вам в дороге и потом.

Теперь идти к порогу было немного проще. Александр пересек гостиную и уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной негромкое:

– И вам, мой друг. Вольга вас благослови. До свидания, Александр.

Почти свечерело. Ноябрьский парк стоял холодный и тихий, ветер будто и не заглядывал никогда в эти места. В небе над Корпусом начали зажигаться первые звезды, мелкие, яркие, казавшиеся отчего-то ледяными. Александр понимал, что бесконечно долгий день наконец закончен, что пора бы вернуться к себе и хоть немного отдохнуть. Вот только совсем не хотелось оставаться в четырех стенах, казалось, что даже до рассвета кружить по парку и то будет лучше.

От размышлений о том, не сбежать ли, например, к пруду хотя бы до отбоя, его отвлекли голоса, торопливые шаги и тихое конское ржание. Осторожно выглянув из-за угла, Александр увидел во дворе, возле пострадавшего фонтана, экипаж, запряженный четверкой лошадей. К экипажу шагали Василий Федорович и Келейников, кутавшийся на ходу в крылатку.

– Осип, да послушай же ты меня! – Василий Федорович удерживал своего спутника за локоть. – Нет нужды ехать на ночь глядя. Да и вообще незачем куда-то срываться, особенно теперь, когда государь сам все увидел и ты не обязан ему отчетом! Теперь, когда мы наконец поговорили, а ты вроде бы понял, почему Корпус именно такой, какой есть…

– Да нет, Вась, – резко остановившись возле экипажа, Келейников развернулся к директору. Александр не мог видеть его лица, но по голосу был уверен, что нежеланный гость улыбается. – Именно теперь и есть нужда срываться на ночь глядя. Когда увидел и понял. Подумать надо, без тебя, без твоих профессоров со всего света и особенно без твоих мальчишек.

– Ох, Осип, ты… – Василий Федорович, кажется, был намерен не отпускать гостя.

– Нет, Вася. Поеду, – Келейников вскочил на подножку экипажа. – Удовлетворись пока тем, что ты был прав, а я вот, может быть, не очень. Пиши, как сможешь, сначала в Петербург, а там уж как пойдет! – Он нырнул внутрь, совсем было собрался ехать, но замешкался, а потом выглянул в окошко: – И вот еще что. Тебе, пожалуй, полезно будет знать, что я бы не приехал, если бы не твой Овинов, большой любитель подметных писем. Это он написал, что у вас тут поэты бесчинствуют и сумасшедший механик завелся. Что с этим делать, сам решай, но имей в виду, кого рядом держишь. – Келейников поудобнее устроился в карете и напоследок скупо улыбнулся Черешину: – Счастливо оставаться, господин директор. – Он крикнул кучеру: – Трогай!

Дробно застучали копыта по подъездной дорожке, и экипаж, быстро разгоняясь, покатил прочь. Василий Федорович постоял немного, ежась от холода, смачно выругался вслед уменьшавшемуся огоньку фонаря. Потом развернулся и, сутулясь, зашагал к крыльцу.

Александр остался стоять, прислонившись к стене преподавательского крыла. Он не знал, что произошло между директором и их незваным гостем, но невольно думал, до чего рифмуется подсмотренный разговор с его собственной беседой. Странное дело: середина учебного года, начало первой ступени, а одолевает чувство завершения. Будто так и задумывался кем-то сегодняшний вечер – как время прощаний и финалов. Вот только почему тогда кажется, что сразу за ними ждет новое начало и осталось всего несколько шагов до того, как станет видно его лицо?