Нужно успокоиться. Нужно обязательно успокоиться. Досчитать до десяти. Или до двадцати. Или как-нибудь проветриться. Да, точно, это должно помочь.

Перестав метаться по тесной комнате, Александр шагнул к окну, с усилием распахнул его и высунул голову в черную ноябрьскую ночь. Потянуло холодом и осенней сыростью, налетел промозглый ветер, моментально забравшийся за ворот сюртука. Это заставило передернуться, немного отрезвило, но унять тревогу не помогло.

Вздохнув, Александр ожесточенно потер лицо руками и устало застонал:

– Глупость, глупость, какая же глупость!.. – Он зажмурился и несильно постучал лбом об оконный косяк. – Ну где была моя голова? Где. Была. Моя. Голова?! – На последнем слове голос сорвался, получилось слишком громко, и Александр немедленно притих: переживания переживаниями, а все-таки не стоит делиться ими со всем Корпусом.

Он хотел было снова высунуться в окно, но тут за стеной шумно завозились, а потом постучали в нее три раза. Александр обернулся и замер: не послышалось ли? Стук повторился, теперь настойчивее и дольше, тогда он подошел к стене и разок стукнул в ответ.

Из соседней комнаты донесся голос:

– Саша. Хватит казниться, – тон Жанно мгновенно навел на мысль о медведе, который решил из своей берлоги пообщаться с кем-то, кто заплутал в лесу. – Никого бы ты не остановил. И в ответе за все не больше, чем остальные. Ложись спать. Немедленно, сейчас. Ложись и спи. Завтра трудный день. Доброй ночи, Саш.

– Я… – Александр запнулся: страшно хотелось с кем-нибудь поговорить, и Жанно лучше многих годился в собеседники, но трудновато вести беседу через стену и не привлечь весь этаж. Так что оставалось только вздохнуть и ограничиться ответным пожеланием: – Доброй ночи, Жанно. – Он коснулся стены ладонью, как будто так мог передать тепло.

Рассвет наступил слишком быстро, зато оказался неожиданно солнечным. Даже разбудил Александра бледный солнечный луч, коснувшийся век и заставивший открыть глаза. Встрепенувшись, он тряхнул тяжелой головой и понял, что проспал от силы пару часов, причем сидя в сюртуке, который только чудом теперь можно будет привести в порядок.

Совершать чудо пришлось в спешке, чтобы не опаздывать на урок и не давать лишних поводов для сплетен и подозрений, особенно если остальные проспят. Наконец, плеснув холодной воды себе в лицо, Александр поспешил на историю чародейских искусств и, как только переступил порог комнаты, нос к носу столкнулся со вчерашним доносчиком.

Александр приостановился, мгновенно заледенел от накатившей злости, затем улыбнулся самой неприятной улыбкой, на какую был способен:

– Тулупов, – это должно было стать единственным приветствием.

– Елецкий, – в тон ему откликнулся тот и после едва ощутимой заминки внезапно слегка поклонился.

– Ни слова, ты же помнишь? – Александр угрожающе шагнул к нему навстречу, стараясь по-прежнему сохранять невозмутимость и хорошие манеры.

А вот Тулупов, похоже, к манерам относился намного свободнее: он мгновенно вспыхнул и сквозь зубы отозвался:

– Я не дурак, Елецкий, чтобы ты там обо мне ни думал. – Тулупов скрестил руки на груди. – Не вижу ни смысла, ни радости в том, чтобы сейчас распустить язык и привлечь к вашим ночным приключениям ненужное внимание. Келейников все еще здесь.

Это сбивало с толку. А еще так и подхлестывало задать тысячу вопросов: Тулупову тоже есть дело до Келейникова? С чего бы это вдруг? И почему он так злится? Хотелось спросить обо всем и сразу, но Александр видел по лицу собеседника, что это вряд ли приведет к чему-то хорошему, а раз так, то лучше пока держать себя в руках.

– Если так не хочешь привлекать к нам внимание, почему побежал доносить обо всем Черешину? – от одного вопроса он все-таки не удержался. – Это ведь ты, я правильно понял?

Тулупов на мгновение отвел глаза – что это? неужели совестится? – а потом глянул на Александра так яростно, что он едва удержался от того, чтобы на шаг отступить.

– Да, я! – Тулупов с вызовом вскинул голову. – И поверь, это не мое любимое развлечение. Просто у меня не было выбора. Только дурак не заметил бы, что вы, как последние желторотики с первой ступени, затеяли какое-то безобразие. Шептались, бегали туда-сюда между библиотекой, кухней, спальнями и лазаретом. Все это – прямо под носом у профессоров, директора и ревизора. А раз я заметил, то кто еще? Берендт, который всегда следит, чтобы все выполняли правила? Овинов, который с радостью растрезвонит о любой глупости Полева? Или сразу Келейников, который точно за это ухватится, чтобы уничтожить Корпус или превратить его в унылую казарму? Уж лучше Черешин, будьте мне благодарны, что все так вышло. – Он помолчал немного, потом выпрямился больше прежнего и бросил: – Встретимся на уроке.

С этими словами Тулупов, как всегда идеально одетый и причесанный, прошествовал мимо. Александр ошарашенно смотрел ему вслед. Надо же, оказывается, Поль Тулупов может преподнести сюрпризы. Оставалось только найти друзей и рассказать им об этом, вот только сначала проверить, очнулся ли Федя, как себя чувствует после вчерашнего Митя и не натворил ли чего-нибудь Алексис такого, чтобы загреметь, по крайней мере, под домашний арест. Утро обещало быть насыщенным.

Первым уроком была история чародейского искусства. Александр явился, как всегда, за несколько минут до начала и обнаружил, что, во-первых, в классе непривычно тихо, а во-вторых, Митя вернулся. Он сидел на своем месте, заметно похудевший после болезни и бледный из-за сумасшедшей ночи, но в остальном самый что ни на есть обычный, похожий на всегдашнего себя.

Александр улыбнулся ему и, устроившись рядом, шепнул:

– Тебя Шлегель совсем отпустил? – он еще больше понизил голос: – А Лорингофен что?

– Отпустил совсем, – так же тихо прошелестел в ответ Митя. – А Федя… – он заколебался, нахмурившись, потом осторожно продолжил: – Он вроде как спит, то, что с ним сейчас, – уже не обморок. Доктор явился утром, отпустил Тосю, потом спровадил меня, а про Федю сказал, что, мол, понаблюдать нужно. – Митя воровато оглянулся по сторонам и прибавил: – Мы планируем после обеда потихоньку пробраться в лазарет и узнать, что да как.

– Ну уж нет! – Кажется, получилось так громко, что его весь класс услышал, и Александр тотчас вновь понизил голос: – Ну уж нет. Никто никуда не прокрадется. Хватит приключений. Еще у прошлых непонятно какой результат. Сидите смирно, пока директор не вызовет, а он наверняка нас всех вызовет.

– Саша, ты уверен? – Митя обеспокоенно заглянул ему в лицо. – Разве мы тем самым не бросаем Федю в одиночестве?

– Никто никого не бросает! – прошипел Александр, злясь на донкихотство друга. – Ему сейчас вполне достаточно присмотра врача и точно не нужно, чтобы в лазарет ворвались ополоумевшие Алексис или Витольд.

Митя тихо фыркнул от смеха, почесал нос кончиком пера, чтобы скрыть несвоевременное веселье, потом успокаивающе откликнулся:

– Да мы просто вдвоем с Тосей хотели…

– А то эти двое за вами не увяжутся! – снова зашипел Александр, на этот раз так громко, что на него стали оборачиваться. – Никого не пущу, – упрямо заявил он. – Не надейтесь.

Разговор пришлось прервать, когда дверь отворилась и к преподавательскому месту с обычной своей степенностью прошествовал профессор Берендт. Он перебирал какие-то бумаги, разглядывал их сквозь очки, а Александр жадно всматривался в него: знает ли он, что случилось ночью? Если знает, то что именно? Им ждать от него подвоха? Тулупов был прав, и Берендт готов будет наказать за одно только нарушение правил? Или от него вообще все скрыли, и смотрит он так хмуро потому только, что заметил какой-то непорядок в классе?

Вильгельм Карлович тем временем действительно обвел класс пристальным взглядом, потом прокашлялся и произнес:

– Доброе утро, господа. Насколько я вижу, господа Лорингофен и Озерцев… – у Александра упало сердце, – отсутствуют. Однако Василий Федорович предупредил, что инфлюэнца господина Ховрина, который, к счастью, к нам вернулся, оказалась, увы, заразной. Им нужно отдохнуть. Жаль будет не увидеть их на уроках, но беречь здоровье, конечно, нужно смолоду, – Берендт пошуршал своими записями и произнес: – Итак, начнем. В прошлый раз мы подробно поговорили о юстициарском даре митрополита Иллариона, сегодня же рассмотрим в этом отношении детей князя Ярослава Мудрого…

– Он ничего не знает, – прошипел на ухо Митя.

– Или пытается скрыть, что знает, – откликнулся Александр, по-прежнему с подозрением следя за профессором. – Но хорошо уже то, что не притащил сюда Келейникова и вообще не устраивает никаких прилюдных разбирательств. Все, тихо, – он выпрямился. – В нашу сторону смотрит. – Александр, встретившись взглядом с профессором, изобразил самый сосредоточенный вид, какой только сумел.

Урок покатился дальше своим чередом. Александр слушал, время от времени что-то отвечал, когда Вильгельм Карлович обращался к студентам. Не раздавались торопливые шаги в коридоре, никто не влетал в класс с дурными вестями, не врывался внутрь гвардейский отряд с намерением арестовать дебоширов и смутьянов. Александр сперва ушам своим не поверил, когда профессор все так же буднично зачитал им задание и суховато попрощался: что, неужели это все? Быть того не может, чтобы можно было выдохнуть!

Он очень хотел обсудить все с остальными, но, пока записывал задание и аккуратно собирался, Алексис, Жанно и Витольд куда-то делись. Митя обнаружился прямо за дверью, но, вместо того чтобы подойти, принялся делать Александру страшные глаза. Тот хотел было поинтересоваться, в чем дело, но проследил за напряженным взглядом Мити и все понял. К ним с противоположного конца коридора приближался Келейников, как всегда, опрятный и на редкость дружелюбный.

– Так, иди отсюда, – решительно махнул Александр Мите. – Иди, говорю, хватит с тебя волнений! Возьму его на себя.

Обернувшись, Александр встретил злосчастного ревизора легким поклоном:

– Доброе утро, господин Келейников. Так рано, а вы уже на ногах, – Александр старательно подпустил в голос почтительные нотки. – Хотели посетить какой-то урок?

– Да, да, – закивал Келейников, лучась в ответ. – Не спится, знаете ли, когда не все служебные дела переделаны, – он усмехнулся, будто извиняясь за увлеченность. – И вы правы, правы насчет урока. Очень, знаете ли, занимательно следить, как работает профессор Гавранек.

Александр невольно передернулся от этого невзначай брошенного «следить». С момента, как этот человек приехал, ни на секунду не оставляло ощущение, будто он именно что «следит» за всеми. Эх, знать бы, что такого следящий успел разглядеть.

Вслух он сказал только:

– В самом деле, алхимия – интереснейшая наука, – Александр сдержанно улыбнулся. – Наслаждение быть среди тех, кого профессор лично вводит в ее мир.

– Кстати, о тех, кого он вводит! – Келейников в мгновение ока ухватился за это упоминание, в глазах у него мелькнул хищный огонек. – Помнится, ведь именно на уроке алхимии произошел тот прискорбный случай, когда один из учеников ненароком вызвал что-то страшное. «Смертный ужас» вроде бы? – Он будто пытался вспомнить эпизод в деталях.

Александр не собирался помогать: стоял и смотрел на собеседника с улыбкой столь же любезной, сколь и бесцветной.

Келейников окинул его цепким взглядом и поинтересовался:

– Он ведь заболел, тот ваш неосторожный друг? Я что-то не видел его среди тех, кто вышел от профессора Берендта. И кажется, заболел еще один юноша, тот, что тогда был рядом с ним? – По выражению лица было видно, что просто так он не отстанет.

Александр украдкой вздохнул и велел себе быть как можно аккуратнее. Ведь этот человек, раз вцепившись в добычу, сделает все, чтобы ее не выпустить. Единственный шанс спастись – дать понять, что в тебе нет ничего интересного. Ну в самом деле, что же интересного может быть в педантичном, вечно что-то зубрящем юстициаре, который смахивает на молодого старика?

Александр нахмурился, будто пытаясь что-то припомнить, потом покачал головой:

– Не сказал бы, что Лорингофена можно назвать моим другом, – неторопливо начал он. – Мы скорее просто соученики. Но я слышал, он в самом деле приболел и даже заразил своего приятеля Озерцева. Говорят, инфлюэнца, не такое уж редкое дело в наших краях в ноябре, если чересчур долго гулять по вечерам. Должно быть, они теперь оба отлеживаются в лазарете или у себя в комнатах. – Александр поправил записи у себя в бюваре, переступил с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что ему надо бы идти.

Келейников все еще рассматривал его. Было непонятно, поверил столичный гость в рассказ об инфлюэнце или нет, но отпускать своего собеседника он явно не собирался. Вновь встретившись с Александром взглядом, он сокрушенно прищелкнул языком и продолжил:

– Да, ноябрь в наших краях действительно суров. Никого не щадят простуды – ни благородных людей, ни подлый народ, – он с сожалением вздохнул. – Кстати, говорят, и у Василия Федоровича кто-то заболел, не слышали? Правда, слава тебе, господи, не из семьи – из дворни. То ли Орест, то ли Архип… – И снова этот негромкий голос и цепкий взгляд.

Александр мысленно проклял Келейникова за его склонность совать нос куда не следует. Захотелось то ли спустить его с лестницы, то ли послать ко всем чертям. Ничего подобного он, разумеется, не сделал, только вновь сдержанно улыбнулся:

– К сожалению, ничего не могу сказать об этом, господин Келейников. Не вхожу в дела директорской дворни. Но слышал, что кто-то из директорских слуг помогал Озерцеву в сборе целебных трав, вот и заразился, должно быть. А теперь прошу меня простить: профессор Гавранек не любит опозданий. – Едва смолкнув, Александр поспешил откланяться и сбежать, пока чертов ревизор не придумал еще дюжину вопросов, которые трудно будет обойти. Уходя, он прекрасно чувствовал спиной, как Келейников смотрит ему вслед.

Следующие часы походили на учебу в охотничьей засаде: Александр успокаивал Митю насчет своего разговора со столичным гостем, старался не упускать ничего из сказанного преподавателями и следил, не появится ли снова Келейников. Сам он готов был еще раз взять огонь на себя, но опасался, что Алексис и Витольд с такой задачей не справятся. Поговорить же с ними никак не удавалось – то его задерживали профессора, то их, то кого-то отзывали в сторону соученики. Время от времени Александр еще бросал взгляды на Тулупова, но тот в глаза ему не смотрел и держался совершенно непроницаемо.

Перед обедом, у входа в столовую, Александр наконец заприметил и Алексиса, и Витольда. Жанно рядом с ними выглядел так, будто присматривает за друзьями. Идеальный момент, чтобы все обсудить и узнать, нет ли у них каких-нибудь новостей! Александр устремился к компании, но в десятке шагов его опередил Келейников, все такой же улыбчивый и явно намеренный взять собравшихся в оборот.

Александр замер у стены, едва ли не слившись с ней и на все лады мысленно костеря их общего недруга. Подойти и вмешаться сейчас было бы немыслимо, оставалось только смотреть. Как Келейников пытается побеседовать с Жанно и очень быстро скучнеет от его кратких, односложных ответов. Как наседает на Алексиса, а тот внезапно устраивает в ответ целое представление: что-то распаленно говорит, диковато глядя снизу вверх и то и дело задыхаясь, взмахивает руками, подступает ближе – и вынуждает гостя шарахнуться назад, пока добыча сбегает в столовую. Последним Келейников вцепился в осунувшегося после бессонной ночи Витольда, обрушил на него град вопросов, но тоже отстал – когда Жанно взял Вислоцкого под руку и что-то настойчиво объяснил ревизору. Предупредил о недомогании друга?..

Когда всем троим наконец удалось уйти, Келейников некоторое время задумчиво смотрел в одну точку, стоя посреди коридора, сцепив руки за спиной. В эту минуту он ничем не напоминал того добродушного человека, который парой часов раньше беседовал с самим Александром. Наконец он развернулся и медленно удалился куда-то в направлении директорского кабинета. Александр на секунду прислонился затылком к стене и выдохнул: кажется, обошлось. Обошлось ведь? В любом случае следовало все выяснить у тех, кого он только что донимал.

Войдя в столовую, Александр быстро отыскал своих, поймал себя на мысли о том, какой поредевшей выглядит их компания без Феди и Тоси, и устроился между Жанно и Витольдом. Митя и Алексис взглянули на него с противоположной стороны стола.

– Ну что? – первым успел с вопросом Александр. – Какого черта ему понадобилось?

Алексис вдруг ощерился, и получилось у него страшно: слишком уж неожиданно было увидеть беззаботного Полева с таким выражением лица.

– Дознавался, как я себя чувствую, да оправился ли после давнего урока у Овинова, да что о том случае думают мои друзья, да поддержали ли меня «господин Лорингофен с его срывами, так похожими на мои». – Алексис зло поболтал ложкой в рассольнике. – Ну я и разошелся в ответ: насчет того, как уже пишу новую балладу, как жажду прочесть ему новые строфы, о силе корней и наших предков… Он перепугался, по-моему, и отпустил меня.

– А меня вот отпускать не хотел, – глуховато произнес Витольд. Его тарелка так и стояла нетронутой и уже подернулась тонкой жирной пленкой. – Все спрашивал, скучаю ли я по дому, чему мне больше всего нравится учиться, много ли времени провожу в кабинете редкостей, давно ли сдружился с «господами Озерцевым и Лорингофеном», – под конец он передразнил вкрадчивую манеру Келейникова и, пристыженно вздохнув, опустил взгляд: – Боюсь, я плохо отбивался от расспросов и он что-то заподозрил.

– Да он и без того подозревал! – сердито откликнулся Жанно. – С утра бродит, что-то вынюхивает. Я видел, как он в коридоре Назирова поймал, но тот сделал оловянные глаза и, похоже, отбил желание с ним разговаривать. А ты, Саш? – его взгляд смягчился, обратившись на Александра. – Митя сказал, он и тебя успел потерзать.

– Да я-то отвязался, – Александр только отмахнулся. – Но мне не нравится, что он Витольда донимает, видно ведь, что ищет уязвимые места, – он помолчал, нахмурившись, затем прибавил: – И еще он обмолвился, что у директора кто-то из дворни заболел, мол, инфлюэнцей. Я так думаю, речь об Оресте, и скверно, что он об этом знает. Может, сходим после уроков Ореста хоть проведать? Он не заслужил из-за нас пострадать, да и вообще он славный, со жжёнкой нам помог, – он слабо улыбнулся, и друзья понемногу заулыбались в ответ.

Жанно хотел что-то ответить, но тут Алексис, который сидел лицом к дверям, подскочил на месте и громким, шипящим шепотом выдохнул:

– Смотрите, Соболевский! – Он самым беззастенчивым образом указывал в нужную сторону. – Пойдемте к нему, надо же спросить обо всем!

– Нет! – Александр ухватил друга за рукав одновременно с тем, как Жанно цапнул его за плечо. – Не надо ни к кому ходить! Давай просто подождем, хорошо? И не будем прямо посреди столовой привлекать внимание. Он, думаю, нас позовет, когда будет нужно.

На лице Алексиса отразилась сотня чувств за несколько секунд: было очевидно, что он устал ждать, извелся от тревог, мучается от необходимости снова медлить, когда ответы – вот они, только руку протяни. Он поднял напряженный взгляд сперва на Жанно, затем на Александра и все-таки молча кивнул, помедлил немного и даже принялся за еду.

Александр украдкой оглянулся через плечо. Профессор Соболевский действительно пробирался через столовую к свободному месту, но узнать его получилось разве что по стремительным движениям, темным волосам да знакомому сюртуку. Выглядел Соболевский так, будто за остаток ночи и неполный день постарел лет на десять.

Александр поспешно отвернулся, малодушно мечтая стереть эту картину из сознания. Он хотел было уткнуться в тарелку, но встретил испытующий взгляд Мити. Вздохнул и спросил, не выдержав:

– Ну? Ну что? – Не опускать глаза было сложно.

– Это ты мне скажи что, – негромко отозвался Митя. – У тебя такой вид, как будто ты привидение увидел.

– Ты преувеличиваешь, – отрывисто сказал Александр. – Просто… просто мне жаль, что Соболевскому пришлось во все это вмешиваться. Его наши дела совершенно не касались.

– Ты прав, – вмешался Алексис. – Но так ведь не должно было получиться, да и не мы в этом виноваты. Когда все закончится, поговорим с Соболевским по душам, попросим прощения… Пока нам надо думать о другом, – он понизил голос. – Особенно пока мы не знаем, как там Федя.

– И Орест… – задумчиво прибавил Витольд.

– Да-да, и Орест тоже, – покладисто согласился Алексис.

Остаток обеда прошел почти без разговоров: Александр то и дело уходил в свои мысли, Витольд был, похоже, настолько вымотан, что сил на беседы у него не хватало, Алексис мрачно смотрел попеременно к себе в тарелку и в высокое окно напротив. Митя и Жанно тоже притихли – только временами обменивались обеспокоенными взглядами.

Когда подали чай, со своего места неожиданно поднялся директор. Рядом с ним стоял Соболевский, что-то поспешно говоривший ему на ухо. Дослушав, Василий Федорович коротко кивнул, а затем обратился к собравшимся:

– Господа, мне придется прервать вашу трапезу, поскольку я должен сообщить вам важное известие. – Он подождал, пока все обернутся к нему и притихнут, потом продолжил: – Итак, рождественский экзамен, который должен был пройти в конце декабря, переносится. Он состоится через десять дней, в присутствии профессоров и Осипа Романовича, как и было запланировано, но также… на него прибудет государь. Вам оказана честь продемонстрировать свои умения и знания в присутствии его императорского величества, и я надеюсь, что вы достойно представите Корпус. – Василий Федорович обвел зал внимательным взглядом и присовокупил: – Заканчивайте обед и возвращайтесь к занятиям, господа. У вас, увы, не так много времени, – с этими словами он покинул столовую, оставив ошарашенных учеников переживать услышанное.

Участники союза отчаянных и беззаботных уставились друг на друга округлившимися глазами. Александру хотелось сказать друзьям что-нибудь ободряющее, но этому здорово мешала карусель в голове, которая крутилась под аккомпанемент одной-единственной мелодии «Экзамен через неделю». Сменяли друг друга мысли о том, что надо бы подтянуть латынь, что он совсем не силен в стихиях, что едва успел поупражняться в кабинете юстициаров. А кроме того, как же Митя?! Он ведь столько пропустил! А Федя сейчас в лазарете… Что, если он так и не оправится до экзамена? Как это скажется на нем?

Карусель крутилась так быстро, что он напрочь перестал видеть окружающий мир, а потому благополучно пропустил появление Соболевского у себя за спиной.

– За мной, – негромко приказал профессор. – Немедленно.

Александр вздрогнул и первым поднялся с места, остальные последовали за ним. Соболевский шел очень быстро и казался непривычно холодным и колючим. Только когда они поднялись на второй этаж, а потом миновали библиотеку и оказались в кабинете юстициаров, он повернулся к ним. И Александр понял: это вовсе не холодность, это смертельная усталость. А еще – горечь, сути которой он пока не мог понять.

– Адам Николаевич, что… – осторожно начал Алексис.

– Вас не накажут, – отрывисто перебил его Соболевский. – Я виделся с государем, просил за вас, и мне удалось его уговорить. Не перебивайте! – он вскинул руку, останавливая Витольда, который уже открыл было рот. – Сперва дослушайте. Вас не накажут. Корпус не будет расформирован. Преобразован он тоже не будет, но при условии, что все вы достойно покажете себя на экзамене. Кроме того, ваше летнее времяпрепровождение в этом году определит государь: он полагает, что «юноши столь больших талантов и сильной дерзновенности» должны найти себе применения как можно раньше и определить его должна монаршая воля. – Соболевский помолчал, напряженно хмурясь, потом обвел их всех внимательным взглядом и продолжил: – Подробностей, увы, не знаю, мне только известно, что вас, Вислоцкий, он желал бы видеть при себе, вам, Полев, возможно, найти место на состязании поэтов, которое планирует организовать господин Державин, а вам, Елецкий, предстоит встретиться с кем-то из Министерства иностранных дел. Что до Лорингофена, его, возможно, пошлют на Урал. – Устало вздохнув, профессор присел на край стола. – На Рощина, Озерцева и Ховрина пока никакой епитимьи не возложили, – прибавил он, глянув на каждого из троих по очереди. – Вероятно, учли прежнее хорошее поведение, а в случае Ховрина – еще и слабое здоровье. Но полагаю, что издалека приглядывать будут.

Карусель в голове у Александра разогналась с новой силой. Министерство иностранных дел?! Как?! Почему?! Он ведь еще почти ни на что не способен! И зачем Федя понадобился на Урале, а Витольд – при дворе?..

– Адам Николаевич, я ведь не вправе отказаться? – ровно в этот момент спросил Витольд.

– А как вы сами думаете? – Соболевский криво усмехнулся, потом смягчился немного и прибавил: – Вы никогда не казались мне человеком, которого прельщает жизнь царедворца, но смотрите на это как на редкостную возможность. Так будет легче.

Помедлив, Витольд кивнул.

– Адам Николаевич, как он? – выпалил Алексис, выступая вперед. – Как Федя? Вы его видели?

– Ему ведь не стало хуже? – спросил Митя дрогнувшим голосом.

На губах Соболевского появился намек на прежнюю легкую улыбку:

– А вы не склонны ждать, да? Взвешивать, держаться рамок – это не по-вашему? – улыбка стала заметнее, он скользнул взглядом по всей компании, потом устало выдохнул: – Все хорошо с вашим Лорингофеном. Я проведал его, вернувшись из дворца, и, когда я заглянул в лазарет, он ел наваристый мясной бульон. Выглядел даже румянее обычного, а после того, как я закончил расспросы о его самочувствии, он показал мне, как за три минуты из посеребренной латунной ложки сделать розу. Красиво получилось, – Соболевский одобрительно кивнул. – И золотистые искры у него с пальцев в это время слетали красивые.

– Значит, у нас получилось, Адам Николаевич? – Александр не выдержал и тоже присоединился к расспросам. Все это время его изводила мысль, не навредили ли они, не сделали ли хуже, и сейчас казалось, что профессор всего парой фраз может его спасти.

Соболевский смотрел на него долго. Были в этом взгляде и усталость, и особенный, новый интерес, которого Александр не видел раньше, и смутная, неопределенная тревога и, кажется, сожаление, природу которого было трудно понять.

– Я не знаю, – наконец тихо отозвался Соболевский, глядя ему в глаза. – Если вам нужен честный ответ, то вот он: я не знаю. Если то, что получилось у Лорингофена сегодня, будет получаться у него и впредь – да, вы победили. Если его магия снова будет давать осечки – боюсь, вас не с чем поздравить. Но все это станет ясно, только когда он вернется к занятиям. И конечно, на экзамене.

От упоминания об экзамене разом стало не по себе. Александр увидел краем глаза, как переглядываются Алексис и Жанно, как хмурится Митя, явно считая мысленно дни до этого испытания. Потом Жанно кашлянул и тоже подал голос:

– Адам Николаевич, а вы можете дать нам какие-нибудь советы насчет этого экзамена? – Он нервно выдернул нитку из сюртучного рукава. – Что-то особенное в связи с тем, каким значимым будет этот экзамен из-за присутствия государя?

Соболевский ожесточенно потер лоб ладонью, будто от этого вопроса у него разом заболела голова. Потом тихо усмехнувшись, кивнул Жанно:

– Конечно, могу. Не вздумайте провалиться. Не смейте, – он улыбался, будто рассказывал им веселую историю. – Иначе всех нас ждут семь казней египетских. И даже сто семь. О помощи в учебе можете просить меня в любое время дня и ночи, я буду рядом. Все понятно?

– Да, конечно, – отозвался Жанно, посерьезневший сверх меры, хотя больше, казалось бы, уже было некуда. – Все ясно, Адам Николаевич.

Остальные закивали в тон его словам, и улыбка Соболевского ненадолго потеплела, стала совсем такой, как была, когда он только начал учить их.

– Вот и славно. Раз так, можете быть свободны, – негромко произнес он, поколебался пару секунд и вдруг тихо прибавил: – И запомните: я не порицаю вас за стремление помочь другу. Так и должно поступать. Но думайте впредь, кого ваши действия могут задеть и кем вы готовы пожертвовать, потому что жертвы бывают всегда. А вот теперь идите. И не забудьте навестить Ореста, человека Василия Федоровича! – громче прибавил Соболевский. – Он был сильно оглушен вашим ритуалом и все еще не до конца пришел в себя, ваше внимание придаст ему сил. Надеюсь, никто из вас не считает, что слишком хорош, чтобы интересоваться здоровьем дворового.

Все заговорили одновременно, уверяя Соболевского в готовности в будущем быть осмотрительнее в действиях, обещая проведать Ореста и едва ли не клянясь, что уважают всех людей в равной мере. Соболевский покивал, а потом несколько раз напомнил о необходимости возвращаться к урокам, прежде чем компания покинула кабинет.

Только Александр все еще стоял на месте. Он совсем не был уверен, что стоит затевать этот разговор, но успокоить свое тревожное сердце очень уж хотелось. Шагнув ближе к Соболевскому, он тихо позвал:

– Адам Николаевич…

– Да, Елецкий? – Соболевский поднял усталые глаза, в которых не было привычных штормовых искр.

– Вчера, когда уходили из лазарета, вы сказали мне, что я все уже сделал. Могу ли я… – слова ускользали, как назло. – Как я могу исправить ваше мнение?

– Исправить? – брови Соболевского удивленно взлетели вверх, потом он понимающе кивнул: – Я был сердит на вас, очень, потому что надеялся на ваше благоразумие и рассудительность, которые не позволили бы вам уж по крайней мере участвовать в непроверенных средневековых ритуалах. Я ждал подобного от вас и от Рощина, а вы не стали мои ожидания оправдывать, да еще и перепугали меня до полусмерти этим непонятным узором на полу и видом Лорингофена, показавшегося мне бездыханным, – Соболевский усмехнулся, а потом встретился с Александром взглядом: – Вы поступили опрометчиво, Елецкий. Но, вероятно, поступи вы иначе, я уважал бы вас немного меньше. Запомните это, но никогда не рассказывайте. Никому. И не считайте меня в этом всецело правым, я не совсем тот человек, от которого нужно во всем принимать наставления. А теперь идите, прошу вас, – он положил руку Александру на плечо. – Если я не передохну в ближайшие полчаса, упаду замертво.

– Спасибо вам, профессор, – несколько невпопад отозвался Александр. – До свидания.

Уходя, он едва мог подавить улыбку: Соболевский уважает его, Соболевский был с ним искренен, Соболевский признался ему в слабости, пусть и минутной! Как бы там ни было, а нынешний учебный год уже прошел не зря.

Проходя мимо книжных шкафов, а потом мимо этажерок, где красовались стеклянные колпаки над бумагами и свитками, он почувствовал, как воздух вокруг них буквально вибрирует. Интересно, это у него от усталости обострилось чутье к юстициарской магии или она здесь теперь усилена? И если усилена, не изыскания ли Витольда тому причиной? Нужно будет выяснить и заодно уточнить, не перестанут ли их теперь пускать к редкостям и в юстициарский кабинет.

Занятый этими размышлениями, Александр вышел из тесного коридора в библиотеку. Встретили его встревоженными, заинтересованными взглядами.

– Что? – озадаченно приостановился он. – Чего вы на меня уставились?

– Ну ты как будто запропал куда-то, мы забеспокоились, – ответил за всех Жанно. – Думали, может, Соболевский считает тебя зачинщиком безобразий, решил как следует отчитать и пригрозить на будущее. Нет? Это не так?

– Не так, разумеется, – фыркнул Александр, и его неожиданно согрела мысль о том, как далеко был их частный разговор с профессором от того, что вообразили соученики. – Мне просто нужно было кое в чем объясниться и задать пару вопросов, и он согласился потратить на меня время, – он снова невольно улыбнулся, но тотчас посерьезнел: – Ну что? После уроков идем к Оресту? И наверное, стоит сначала заглянуть к Тосе и Феде, как думаете?

Думали все одинаково: надо собраться с силами, отбыть оставшиеся уроки, по возможности без приключений, а потом отправиться в паломничество – к каждому из болящих по очереди. Идя бок о бок с Митей к классу директора, который преподавал им всеобщую историю, Александр не мог не думать о том, до чего же сильно все изменилось: еще недавно он и вообразить не мог, что по-настоящему уверенно и спокойно будет чувствовать себя не в одиночестве, как привык за всю жизнь, а в кругу новообретенных друзей.

В классе Василия Федоровича они, не сговариваясь, уселись поближе друг к другу. Заведенный порядок требовал, чтобы лучшие ученики, то есть Александр, Витольд и Митя, устроились впереди, а остальные – в глубине класса, однако сейчас им не было до этого дела. Когда Василий Федорович бросил на них выразительный взгляд, Алексис ответил ему таким искренним, таким умоляющим «Пожалуйста», что он не стал проявлять суровость. Прибавил, правда, что это только «из-за ваших тревог» и «только на сегодня».

Спиной ощутив присутствие Алексиса и Жанно, Александр немного расслабился и попытался сосредоточиться на рассказе директора о Фарсальской битве. Получилось не слишком хорошо: какими бы подробными ни были объяснения, Александр не мог вникнуть в детали диспозиции, норовил перепутать Марка Антония с Марком Юнием Брутом, а Гнея Помпея – с Гнеем Домицием Кальвином и вообще терялся в том, что не поделили все эти люди с длинными именами.

Едва досидев до конца историю и отмучившись на лекции Гавранека о духовном исцелении травами, он, к удивлению профессора, сорвался с места и едва ли не выбежал за дверь. Остальные последовали за ним, и вся компания заторопилась на «обход болящих».

Обход начался не очень успешно. Когда они забарабанили в дверь Тоси, тот ответил далеко не сразу, а когда наконец подал голос, сказал только: «Я вас слышу, просто вставать не хочу. Я сплю и буду спать, мне разрешили. Так что идите сегодня, пожалуйста, вон». Они немного потоптались снаружи, прикидывая, не настоять ли, Алексис даже потянулся еще раз поскрестись в комнату, однако Жанно и Витольд ловко его перехватили и оттащили прочь.

Визит в лазарет к Феде тоже провалился: стоило негромко постучать в дверь, как она распахнулась и на пороге появился доктор Шлегель, грозный и явно преисполненный решимости на этот раз не терять бдительности.

– Итак, итак. – Он строго всмотрелся в гостей. – И зачем же это вы пожаловали, юные господа, а? А?! – Доктор демонстративно закрыл собой дверной проем.

Возникло короткое замешательство: такого «любезного» приветствия никто не ожидал. Митя, стушевавшись, опустил глаза, Алексис, наоборот, изготовился идти в атаку, и Александр, заметив это, поспешил опередить его.

– Отто Францевич, мы понимаем ваш гнев, – самым почтительным тоном начал он. – Нам не следовало использовать ваш лазарет в качестве лаборатории. Мы готовы принести вам искренние извинения. Но сейчас мы не замышляем ничего предосудительного. Нам бы только повидать нашего друга, мы очень беспокоимся о нем.

На секунду показалось, что оборона доктора вот-вот дрогнет, но не тут-то было. Отведя взгляд от Александра, он посмотрел на Витольда, на Алексиса – и мигом стало ясно, насколько хорошо ему известна их роль в ночном приключении. Наконец Шлегель глянул на Митю и помрачнел больше прежнего.

– Ну уж нет! – заявил доктор и даже ладонью по дверному косяку стукнул. – Идите-ка вы все немедленно прочь, вот что я скажу. Вы, Елецкий, гладко говорите, да только я знаю, что сегодня ночью вы в первых рядах были. А вы, Ховрин, и вовсе воспользовались своим здоровьем и моим расположением, чтобы услать меня в Петербург! Подумать только! Ни тени стыда! С остальными я и говорить не хочу, отъявленные дебоширы. И уж конечно, – он угрожающе засопел, – я теперь без веской причины никого из вас на пушечный выстрел не подпущу к лазарету. Вы им пользуетесь, чтобы убить себя или друг друга! Прочь, прочь! – Он в привычной манере замахал на них руками, и только и оставалось, что подчиниться.

Не сговариваясь, вся компания спустилась на первый этаж. На негромкое Митино «К Оресту?» все только закивали. Раздобыли на кухне несколько бисквитов и немного меда и с этими сокровищами отправились в дом директора.

Василий Федорович жил в небольшом двухэтажном доме, примыкавшем к преподавательскому крылу Корпуса: гостиная, столовая и кабинет внизу, а семейные комнаты наверху. Александр пару раз был тут, когда еще на младшей ступени по-приятельски сошелся с Иваном, старшим директорским сыном, и заглядывал к ним пить чай. Тот жил во время учебы в Корпусе, но если заболевал или случались большие праздники, то отправлялся домой.

Опередив друзей, Александр первым взбежал на крыльцо и постучался. Дверь распахнулась почти мгновенно, но на пороге, к общему удивлению, стоял не слуга, а сам Иван Черешин. Он имел весьма нездоровый вид и кутался в теплый шлафрок, а на шее у него был намотан шарф.

– Саша? – Иван удивленно уставился на него. – Жанно, Алексис… А вы чего здесь? – он закашлялся и завернулся в шарф плотнее. – Я тут болею, а вот отец с утра в Корпус ушел, будет, наверное, только к ужину.

– Ваня, здравствуй… – Заговорив с одним из немногих прежних приятелей, с человеком, который никак не был причастен к нынешним делам, Александр впервые почувствовал тяжесть общей тайны. – Мы не к Василию Федоровичу. Нам надо повидать Ореста. – Он сдержанно улыбнулся и слегка понизил голос: – Он помогал нам несколько раз, ну, сам понимаешь. А тут, говорят, болеет, вот мы и хотим навестить. Ты позволишь?

– А, да, конечно, проходите, – Черешин-младший заулыбался и шире открыл дверь, пропуская их внутрь. – Его и правда ночью принесли без сознания, а как очнулся – все заговаривался, отец сказал, что это он так головой ударился. Его комната вон там, дверь ближе к кухне, – он указал в дальний конец коридора. – Вы стучите, он вам откроет, а я пока в гостиной прилягу.

Теснясь в передней, потом в коридоре, все наперебой поблагодарили Ивана и двинулись туда, куда он показал. В директорском флигеле было тепло и тихо, из кухни доносились запахи пирогов и жареного мяса, свет от стенных канделябров, на которые не поскупились, разгонял сумеречную хмарь. Вся эта обстановка будто требовала от гостя оттаять, дать себе немного воли, но Александр упрямо сжал губы: нет, незачем, не время.

Перед дверью Ореста Алексис опередил его, постучал, и тот немедленно открыл:

– Иван Васильевич, не нужно было трудиться, я… Ох! – запоздало вскинув взгляд, он оторопело замер. – Вы… Господа, чем я могу вам служить?

– Ничем, Орест, – Алексис улыбнулся. – Мы просто пришли тебя проведать после того, что с тобой случилось ночью. И гостинцы вот принесли! – Улыбнувшись, он продемонстрировал баночку меда и сверток с бисквитами.

Орест стоял посреди своей крошечной комнаты и смотрел на них округлившимися глазами. Высокий, сероглазый, с мягкими чертами лица и почти так же похожий на директора, как Иван, он, казалось, мог бы сидеть за партой в Корпусе… если бы не был незаконным сыном и законным крепостным Черешина. Тот, впрочем, не оставлял его заботами, о чем свидетельствовали и собственная комната, и книги на столе в углу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Жанно. – Мы слышали, ты сильно пострадал этой ночью. Это действительно так?

– Нет-нет, что вы, ваша милость! – поспешно откликнулся Орест и улыбнулся. – Ничего серьезного. Василий Федорович сказал, что где-то на верхнем этаже окно вылетело и упало, а я как раз под ним был. Поставил вот для вас, господин Ховрин, питье остывать и вышел проветриться, а тут… вон оно как, – он смущенно пожал плечами.

– А сейчас ты как? – Витольд не сумел скрыть тревогу. – Голова не болит? Не кружится?

– Совсем ничего не болит, ваша милость, – повернулся уже к нему Орест. – Кружится… Да, иногда, но совсем немного. Меня доктор смотрел, но сказал: нет ничего страшного.

– То есть тебя ничего не мучает? – с надеждой спросил Алексис.

– Да какие мучения, ваша милость, что вы! – Орест даже руками замахал. – Наоборот, еще и отдыхать разрешили, пока не приду в себя, только и дел, что за Иваном Васильевичем приглядывать, а ему много не надо. Так что все хорошо, лучше некуда. Разве что… – он вдруг нахмурился, на лицо будто тень набежала.

– Что? – отрывисто спросил Алексис. – Орест, ты можешь нам рассказать, если что-то не так.

Тот вскинул на него беспокойный, полный сомнения взгляд, поколебался немного, а потом все-таки откликнулся негромко:

– Сны мне снятся, ваша милость, – Орест тяжело вздохнул. – Яркие такие, настоящие, словно и не сны вовсе, а жизнь как она есть. Ночью все снились, да и сейчас, стоит только задремать… – он коснулся рукой лба. – Я в этих снах летаю на ветре, как на какой-то огромной птице, и ветер у меня в руках, и мне чудится, что я не упаду, даже если захочу, потому что ветер подхватит. Такое чувство дивное… – на несколько секунд у него на лице проступило острое сожаление, неясная жажда, но почти сразу оно вновь разгладилось, вернулась любезная улыбка. – Вы не знаете, когда это пройдет?

Сам не зная почему, от этого рассказа Александр вдруг почувствовал боль и острую вину. Ему страшно захотелось, чтобы у кого-нибудь другого нашлись слова для Ореста. Бросив быстрый взгляд на друзей, очень похожие чувства он заметил на лице у Витольда, который действительно первым собрался с мыслями и заговорил.

– Такое бывает, Орест, – произнес он неестественно глухо. – Я раз упал с коня на прогулке и ударился затылком, так потом дня три видел то как хожу по облакам, то как с королем Ягайло Мариенбург штурмую в пятнадцатом веке. – Витольд принужденно усмехнулся, остальные кое-как заулыбались. – Так что ты просто дай срок, и тебя отпустит.

– А пока ешь мед и бисквиты, – снова вмешался Алексис и буквально втолкнул Оресту в руки гостинцы. – И отдыхай хорошо, раз разрешили. Если надо еще что-то, скажи, ты нам помогал, и мы тебя не забудем.

– Что вы, что вы! – Орест поклонился невпопад. – Вы и так мне уже такую честь оказали… Спасибо вам, господа. Я всегда буду рад помочь.

– Ну и тебе спасибо, – решив, что надо бы заканчивать этот странный, неловкий визит, Александр похлопал Ореста по плечу. – Пора нам и честь знать, а ты отдыхай. И не провожай, мы к Ване заглянем.

К Ване действительно заглянули: Черешин-младший, как оказалось, болел уже третий день и жаждал побольше новостей из Корпуса. Разговор, правда, шел так себе: хозяин атаковал вопросами, а гости отвечали с трудом, односложно, то и дело норовили умолкнуть. В конце концов беседу взяли на себя Александр с Жанно, кое-как рассказали обо всем, о чем просили, и поспешили откланяться за себя и за всех остальных.

После, уже по пути в Корпус, Митя несмело обратился к Витольду:

– Ты ему правду рассказал? – Он мотнул головой в сторону флигеля. – Ну Оресту, про коня и все остальное?

– Нет, – отрывисто откликнулся Витольд, глядя прямо перед собой. – То есть про видения и сны правду, а про остальное… – он тяжело вздохнул. – Не было там никакого коня. Это было летом, несколько лет назад, Леон, мой младший брат, тогда только начал знакомиться со своей чародейской силой и случайно засветил мне прямо в висок. Не знаю, как я богу душу не отдал. – Витольд усмехнулся, при упоминании брата его лицо смягчилось. – Отец объяснил, что это называется «прикосновение силы»: если кто-то попадает вот под такое воздействие магии, его некоторое время посещают видения. Обычно это больше свойственно чародеям, но бывает и не только с ними. Потом проходит, ну чаще всего.

– А что бывает с теми, у кого не проходит? – тихо поинтересовался Митя.

– Не знаю, я их никогда не видел, – хмурясь, отозвался Витольд, но после короткой паузы добавил: – Есть у кметов поверье, что они сходят с ума. Но я думаю, это ерунда для невежд, – он внимательно посмотрел на них.

Все на разные лады принялись соглашаться, но Александр прекрасно слышал в обманчиво бодрых голосах друзей тревогу. Если бы не они со своим ритуалом, рассудок Ореста был бы в безопасности по любым, даже самым нелепым деревенским поверьям. А теперь кто знает, что делать, да и стоит ли делать хоть что-то после всех злоключений.

Ладно, как бы там ни было, ничто не мешает ему потихоньку присматривать за Орестом. Наверняка удастся вовремя заметить, если будет беда. Но все это в любом случае потом. Сейчас – только экзамен, ничего другого. Надо сосредоточиться.