Как оказалось, если речь идет не о том, чтобы втихую обсуждать по углам «панёнка», а о том, чтобы взять у него деньги, местные дядьки совершенно не брезгуют ничем польским. Таким образом десять рублей из выделенных на год «капиталов» были Витольдом бестрепетно потрачены, и Савелий, дежуривший этим вечером на этаже, согласился не только предоставить учеников самим себе, но и отваживать своих собратьев, чтобы те не мешали делу. Убедившись, что помех не будет, Витольд позвал к себе Елецкого, и вот теперь они при свете единственной свечи вдвоем теснились у конторки, разбирая скопированное описание французского ритуала.

– Меня смущает вот это место, – Елецкий, хмурясь, ткнул в один из абзацев. – Древо Сефирот? Разве это не каббала? – Он поднял на Витольда взгляд. – Думаешь, католические церковные маги стали бы обращаться к иудейским практикам?

– Это действительно выглядит странно, согласен, – Витольд прикусил кончик пера, которым выделял в тексте главное. – Но тут есть две важных детали: во-первых, я не совсем уверен, что тот, кто все это рассказывал де Каньи, был именно церковным магом, он выражается туманно. А если не был, то мог свободнее пользоваться любыми чуждыми знаниями. Во-вторых, мне кажется, у де Каньи это вообще скорее символ, смотри: он явно соотносит с Древом Сефирот образ дерева, корней, ветвей как… как «великую преемственность между тем, что выращено, и тем, что питало и растило». Если я правильно читаю старофранцузский. – Он густо подчеркнул нужную фразу и взглянул на Елецкого: – То есть сам по себе каббалистический символ можно заменить. И я бы заменил, потому что, честно говоря, боюсь иметь дело с этой частью магии, мы ничего о ней не знаем.

– Согласен, с каббалой связываться нельзя, – деловито кивнул Елецкий. – Что и как заменим? Круг и ствол дерева?

– Круг, дерево целиком, нам может быть мало одного ствола как символа стержня, – рассуждая, Витольд на ходу набрасывал рисунок. Прикинув кое-что мысленно, он торопливо продолжил: – Смотри, для усиления и исцеления – де Каньи пишет об «исцелении ветви надломленной» – нужны бы еще флоральные символы. Предлагаю сделать вот так. – Он размашисто изобразил круг, пересечение нескольких линий в нем, дерево на этом пересечении и виноградную лозу, обвившую и линии, и ствол дерева, и его ветви.

– Лоза как символ крепости уз и преемственности рода… – задумчиво кивнул Елецкий. – Принято, ты прав. Нужно увеличение силы ритуала и собственно фамильной магии и воплощение их как символа рода. Что у де Каньи?

– Розы, – отозвался Витольд, перелистнув несколько страниц. – У него в описании Дюнуа осыпали розами, и у него был венок из роз, но нам это не подойдет, где мы столько роз-то сейчас возьмем… Включим их в круг графически? Тоже как символ?

– Давай, – деловито отозвался Елецкий и принялся набрасывать розы в круге, по линии внутри круга и на ветвях дерева. – Что там дальше?

– Дальше… – Витольд поспешно просмотрел еще несколько страниц записей, удовлетворенно кивнул: – Дальше я к Тосе: нужны травы и всякое, что можно приготовить из них. Закончишь схему?

– Закончу и поднимусь с ней в лазарет, – кивнул Елецкий. – Надо обсудить все с Митей и найти подходящее место, чтобы ее разместить.

Пожав ему руку, Витольд улыбнулся на прощание и как можно тише выскользнул из комнаты. Отсчитав четыре двери, он негромко стукнул и осторожно заглянул в пятую. Свет не горел, было тихо, и Витольд негромко позвал:

– Тося?

– Да-да, я здесь, я не сплю, – с узкой кровати соскользнула невысокая фигура. – Ну что, вы с Сашей закончили?

– Да, твой выход, – Витольд протянул ему записку. – Нужны рута, розмарин и полынь, можно сушеные, но чтобы сохранились сила и запах. Достанешь? Знаешь, как попасть к Гавранеку в лабораторию?

Лицо Тоси приняло удрученное выражение, и у Витольда замерло сердце: не знает? Не сможет достать? Все-таки боится и придется эту часть ритуала устраивать без него?

Тося, однако, быстро развеял его сомнения:

– Профессор держит травы в специальном шкафчике возле лаборатории, не хочет, чтобы смешивались ароматы, он думает, это вредно. Но это не страшно, там можно просто карандашом поддеть щеколду. И я возьму с собой Федю: если будут трудности, он попробует вскрыть замок своим способом.

– Отлично! – Витольд выдохнул. – Только это же на втором этаже, там наверняка кто-нибудь бродит… – он задумался на секунду. – Савелий должен быть на лестнице, следит, чтобы нам не помешали, возьмите его, пусть отваживает тех, кто вдруг появится поблизости. Станет артачиться – скажи, я ему пять рублей сверху дам. – Витольд мысленно затолкал подальше свои сожаления о том, что придется не меньше чем до Рождества обходиться без кофе в «Свеаборге». – И вот еще что, Тося: молоко и мед. Они тоже нужны.

– Это завтра, – сосредоточенно отозвался Тося, натягивая сюртук. – Чтобы молоко не свернулось, да и вообще, нечего еду и питье раньше времени куда попало таскать.

– Тебе виднее, – улыбнулся Витольд и коснулся его плеча: – Ну, с богом.

Из комнаты они выскользнули вместе. Витольд помедлил немного, провожая Тосю глазами и следя за тем, как тот еле слышно стучит в дверь Лорингофена, а потом скрывается за ней. Прикинул дальнейшие планы и уже через несколько секунд сам так же тихо стучался в дверь Алексиса. Кудрявая голова мигом показалась в проеме, Алексис оглянулся по сторонам и втянул его внутрь.

– Ну что? – требовательно спросил он.

Из полутьмы в углу выглянул Жанно.

– Все идет, как надо, все заняты делом, – отозвался Витольд и взглянул на Алексиса: – Ты мне нужен. Не уверен, что мы в наших условиях можем полностью повторить текст, который произносили во время ритуала для Дюнуа.

– Надо написать новый? – глаза Алексиса вспыхнули предвкушением.

– Именно, – кивнул Витольд, невольно пугаясь этого азартного огня. – Я объясню, какой должен быть смысл, ты напишешь, а потом я вплету юстициарские нити. И Александр меня проверит. И, Жанно, – он глянул на фигуру в углу. – Нам не помешают твои знания средневековой латыни: мы с Александром могли не все разобрать точно.

Жанно с готовностью закивал. Сияющий Алексис и вовсе выглядел как человек, для которого нет большей радости, чем заняться тем, чем предстояло заняться сейчас.

Никогда раньше Витольд не думал, что написать короткий текст, еще и на основе чужого, так трудно. Между тем Алексис, едва взявшись за работу, мигом высказал самое живое пренебрежение слогу господина де Каньи и его магическому потенциалу, отмел почти все переведенное и заявил, что это нужно перекраивать. Чувствуя себя на редкость беспомощным, Витольд предоставил ему полную свободу и только изредка пытался вмешаться с идеями и предложениями. Алексис последовательно отмахнулся от фраз «Сквозь тьму забвения, сквозь мрак сомнений», «Да сольются они, как две реки, в вечной гармонии» и «По слову древних, по воле магии», а потом и вовсе не особенно дружелюбно попросил Витольда и Жанно «прикусить языки, пока их не спрашивают о чертовой латыни».

Витольд послушался, не желая мешать чужому чародейству, и часа два наблюдал за тем, как Алексис торопливо что-то пишет, зачеркивает, снова пишет, сажает кляксы, а заодно тихо ругается последними словами и превращает свои волосы в воронье гнездо.

Небо уже начинало постепенно светлеть, а глаза – невыносимо слипаться, когда подошла очередь Витольда действовать. Отгоняя сонный туман в голове, он старался сосредоточиться, медленно и бережно, как ни на одном уроке, вплетал нити в созданные Алексисом строки, вливал в них столько чародейской силы, что то и дело становилось дурно, не хватало дыхания. Когда Витольд закончил, перед глазами висела серая пелена, от напряжения дрожали руки.

– Все, – хрипло сказал он, отступил от конторки и неловко упал на кровать Алексиса. – Я теперь посплю, полчаса хотя бы… – Он попытался уткнуться лбом в тощую подушку.

– Так, нет-нет. – Его тут же перехватили сильные руки Жанно, не давая устроиться поудобнее. – Ты вернешься в свою комнату и полчаса поспишь там, а потом я тебя разбужу и мы все вместе отправимся на математику, чтобы не вызывать подозрений.

Уже не в силах сопротивляться, Витольд дал отвести себя в комнату и совершенно не запомнил, как рухнул в постель и заснул без памяти. Во сне он был огромным вороном, летел в полнолуние по темному небу и ловил на крылья падающие звезды. Ему казалось, что не может быть большей свободы и нет на свете силы, способной хоть в чем-то ему помешать или остановить его. Сон этот наполнял чувством, будто в самой его крови живет магия, и не должен был закончиться никогда.

Против Жанно Рощина сон, к сожалению, все-таки оказался слаб: тот, выполняя обещание, безжалостно поднял Витольда и поволок сперва умываться, а потом и на математику, которую вел Вильгельм Карлович.

Числа, знаки, уравнения, формулы – все, что давалось Витольду с легкостью, сегодня никак не желало умещаться в голове. Он с трудом вчитывался в условия задач и раз за разом тратил вдвое больше времени, чем обычно, чтобы их решить.

Профессор смотрел на него все более обеспокоенно, пока наконец не остановился рядом и не поинтересовался вполголоса с неожиданным сочувствием:

– Вислоцкий, что с вами? Вы слишком бледны и, кажется, едва понимаете меня весь урок.

– Я… – Витольд поднял на него глаза, облизнул сухие губы. – Все хорошо, Вильгельм Карлович, простите мою невнимательность. Это просто мигрень, – он слабо улыбнулся. – Часто не дает мне покоя осенью. К вечеру должно пройти.

– Нет, это решительно никуда не годится, – профессор нахмурился. – Вы не будете заниматься у меня с приступом мигрени. Марш в лазарет, спросите там у Шлегеля какое-нибудь средство или, не знаю, хоть нюхательную соль. Быстро, поторопитесь!

– Вильгельм Карлович, позвольте, я провожу Вислоцкого? – послышался негромкий голос Елецкого. – Ему, кажется, очень дурно.

– Да-да, идите вдвоем, вы мне сейчас не слишком нужны, – Вильгельм Карлович махнул рукой, явно давая понять, что больше не намерен тратить время ни на чьи недомогания.

Уже за дверью кабинета Елецкий подхватил его под локоть и решительно потащил куда-то. Особенных сил сопротивляться не было, Витольд даже не слишком хорошо понимал, куда это они направляются.

– Прекрасная идея сказаться больным, – улыбнулся Александр, на ходу оглянувшись на него. – Так у нас будет дополнительное время.

– Какое время? Подожди! – Витольд все-таки уперся каблуками в пол, уже на лестничной площадке. – Куда ты меня тащишь?

– В лазарет, конечно, как Берендт и велел, – Елецкий тоже остановился. – Я вчера поговорил с Митей, мы даже кое-что сделали, тебе надо это увидеть.

Что ж, дополнительно проверить место ритуала было более чем разумно, и Витольд упираться перестал. Теперь он просто старался не отставать от Елецкого, смаргивал попеременно то серую пелену, то черные мушки перед глазами и безжалостно гнал от себя сонливость.

На лестнице и в коридорах было холодно, время от времени слышалось, как снаружи в парке воет непогода. Темно стало так, словно солнце сегодня и вовсе передумало подниматься, и для здешнего ноября это было бы вполне вероятно. Шум ветра чем дальше, тем больше заслонял от Витольда все прочие звуки и отчего-то заставлял воображать не местные пейзажи и не далекую любимую Бжезину, а каменистую пустошь, поросшую жесткой чахлой травой, и мертвую деревню с покосившейся колокольней на горизонте.

– Черт, – выругался Витольд сквозь зубы. – Это все чертов де Каньи… – он споткнулся на последней ступеньке лестницы и, едва не рухнув на площадке третьего этажа, ухватился за сюртук Елецкого. Тот, нахмурившись, осторожно обнял его за плечи.

– Что с тобой? Ты здоров? Или это в самом деле мигрень?

– Все хорошо, – Витольд улыбнулся. – Просто не выспался. И слишком много де Каньи на одну ночь, с его латынью, старофранцузским и образными выражениями, – поколебавшись, он вздохнул и прибавил: – Ну и я порой слишком глубоко погружаюсь в чтение, мне потом мерещатся разные странности. Сейчас проветрюсь. Пойдем к Мите. – Витольд первым открыл дверь в лазарет. Елецкий шагнул следом, и можно было физически почувствовать, как прожигает спину его пристальный взгляд.

В лазарете было жарко натоплено, отсветы огня в камине делали обстановку уютнее. Низкое серое небо, почти облетевшие парковые деревья, которые нещадно гнул ветер, – все эти картины будто стали дальше. Казалось, здесь ты под защитой. Витольду подумалось, что это ощущение, может быть, и иллюзорно, но иногда полезна даже иллюзия покоя, особенно в трудную минуту, так что место для ритуала они выбрали правильно.

– Вы пришли! – голос Мити вернул его в реальность. – Надеялся, что заглянете перед ритуалом. – Соскользнув с постели, он в пару шагов оказался перед ними и, понизив голос, прибавил: – У меня новости.

– Ты разве не должен отлеживаться? – ворчливо поинтересовался Елецкий.

– Мне лучше, – отмахнулся Митя.

По мнению Витольда, выглядел он действительно неплохо: на лицо в последние дни вернулись краски, в глазах больше не было лихорадочного блеска, кожа не казалась землистой.

Митя потянул их за собой, к заправленной койке по соседству с собственной.

– Послушайте, я тут подумал, что Отто Францевич может нам помешать, – проговорил он, опасливо оглядевшись по сторонам.

– Что ты с ним сделал? – встревоженно перебил Витольд, готовый ко всему после суток в компании мессира де Каньи.

Ответом стал взрыв дружного хохота Мити и Елецкого, который, переведя дыхание, откликнулся первым:

– Прости, мы не над тобой. То есть совсем немного над тобой, – он улыбнулся. – Знал бы ты ангельскую натуру Мити, не задавал бы таких вопросов, даже если бы в Корпусе разрешалось закапывать штатных врачей на заднем дворе.

– Не говори глупостей, – пихнул его локтем Митя. – Ни про ангельскую натуру, ни про закапывание. Так, к делу, – он посерьезнел. – По чести говоря, я плохо поступил, но это для нашего дела. Я изобразил, что чувствую странную слабость, что мне, мол, дышится трудно и сердце через раз сбивается с ритма, и всерьез Отто Францевича напугал. Он, похоже, подумал, что у меня какая-то редкая магическая хворь, и поехал в Петербург – советоваться с каким-то знакомым светилом. Так что, – на губах Мити проступила хитрая улыбка, – до завтрашнего вечера лазарет в нашем полном распоряжении.

Пожалуй, Митя Ховрин был вторым после Тоси человеком, которого Витольд назвал бы неспособным на нарушение правил и особенно на опасные хитрости. Однако чем дальше, тем больше он убеждался в том, как плохо знает людей: и Тося, и Митя с таким азартом участвовали в авантюре, что оторопь брала.

– Прекрасно придумано, – одобрительно кивнул Витольд. – Мы об этом не подумали, а нам ведь действительно совсем не нужны лишние глаза.

– А если доктор догадается об обмане? – Елецкий выглядел не слишком довольным. – Это может тебе чего-нибудь стоить?

– Конечно, нет, – Митя беззаботно пожал плечами. – Я часто болею и вполне мог стать мнителен. Думаю, примерно так он и решит, да и вообще будет только рад, что оказался прав в своем диагнозе. Ча-ро-дей-ско-е пе-ре-у-том-ле-ние, – по слогам произнес он, старательно изображая немецкий акцент, и тихо рассмеялся. – Отто Францевич считает, что я, видите ли, слишком изматываю себя, направляя силу не в то русло. А я считаю, что нужно больше упражняться, вот и все. Выпустят отсюда – сразу найду Люсьена Александровича.

– Так. Позже поговорим, – строго оборвал его Елецкий и перевел взгляд на Витольда: – Может быть, раз пока есть время, наметим часть схемы сейчас? Сделаем рисунок, и тогда останется только вплести нити.

Не успел Витольд кивнуть, как Митя снова вмешался, слегка улыбаясь:

– А вам не надо ничего набрасывать. Я до того устал валяться целыми днями в постели, что большую часть вашей схемы сегодня с утра нарисовал. Вон там, напротив камина, – он махнул рукой в дальний конец лазарета. – Остались только виноградные лозы, никогда не рисовал их с натуры, и у меня плохо получается.

Витольд озадаченно переглянулся с Елецким, поднялся и пошел к камину. Прямо перед ним на полу действительно красовалась та самая сложная схема, которую они вдвоем составили ночью. Лоза была намечена схематично, но в остальном Митя почти закончил, причем проработал детали так, будто создавал подробный эскиз к итальянскому пейзажу.

– Ты сделал за нас половину работы, – восхищенно произнес Витольд. – Нет, правда, Ховрин, ты великолепен! Александр, иди сюда, взгляни.

Елецкий мигом оказался рядом, бегло осмотрел схему и одобрительно покачал головой. Начерченные углем изображения были практически готовы к работе юстициара.

– Не думай, что мне нравится, как быстро ты начал перетруждаться, – глянул он на Митю. – Но да: ты великолепен. Спасибо. Послушай, – теперь он повернулся к Витольду, – раз все уверены, что у тебя мигрень, может быть, воспользуемся этим? Не возвращайся на уроки. Закончите тут с Митей, сделаешь юстициарскую часть, отдохнешь, а я к вечеру приду и дополню, если будет нужно.

Витольд собирался заспорить – пропускать юстицию у Соболевского, стихии у Леви и историю древнего чародейства у Берендта не хотелось, – но потом рассудил, что Елецкий прав: надо использовать каждую минуту, чтобы получше подготовиться. К тому же голова в самом деле начинала трещать, стоило поискать какое-нибудь средство для нее в лазарете, а потом вздремнуть хотя бы час, когда дела будут закончены.

– Иди, – кивнул он Елецкому. – Думаю, мы с Митей тут разберемся. Для правдоподобности я тогда не буду особенно из лазарета показывать нос, так что вы уж давайте знать, как идут дела.

Елецкий, скупо улыбнувшись, кивнул, послал Мите еще один строгий взгляд и умчался на историю чародейства. Напоследок, уже в дверях, пообещал прислать к «болящим» кого-нибудь с завтраком.

Витольд был уверен, что оказался в самом тихом месте Корпуса, но скоро выяснилось, что он буквально в ставке командования. Едва они с Митей закончили схему – с лозой пришлось повозиться, – как появился Орест с теплой кашей и горячим чаем. Спровадив его и проглотив завтрак, Витольд принялся объяснять Мите детали предстоящего ритуала.

Стоило закончить, как в лазарете появился деловитый Тося с небольшим кувшином молока, склянкой меда и целой охапкой трав, спрятанных под сюртуком. Все это он сложил в углу поблизости от схемы, строго наказал ни в коем случае не трогать и поспешил по учебным делам.

Вслед за ним пожаловал Алексис: он принес набело переписанный текст для ритуала, торжественно вручил его Витольду и попытался задержаться поболтать, но был решительно выставлен вон. Потому как не время впустую языком молоть.

Дальше возникла серьезная опасность. Витольд как раз плел юстициарскую нить, когда в лазарет, негромко постучавшись, заглянул профессор Соболевский. Митя немедленно перехватил его, а Витольд накрыл схему сюртуком и уселся поверх, но Соболевский был озабочен внезапной мигренью своего ученика и собирался поговорить с ним. Витольд смотрел в огонь, изображал слабость, объяснял, что только тепло камина помогает ему хоть немного снять боль. В конце концов профессор посочувствовал, пожелал выздоравливать и ушел.

Витольд заканчивал со схемой, а Митя прятал под кровать добычу Тоси, когда в лазарет принесло еще одну беду: к ним заглянул Назиров. Он был неестественно мил, игнорировал Витольда, но любезничал с Митей: передавал привет и теплые пожелания от Тулупова и никак не хотел уходить. Пришлось снова сидеть на схеме и изображать измученную жертву мигрени. Убрался Назиров только после того, как Витольд на правах этой самой жертвы и заодно злобного ляха попросил его проваливать, пообещав в противном случае «проломить башку».

Только после этого наконец воцарился покой. Витольд проглотил бульон, который кто-то добрый принес с кухни, разыскал у Отто Францевича ивовый декокт от головной боли и, выпив его, рухнул в постель – не то заснул, не то просто впал в беспамятство от усталости.

Когда Витольд проснулся, за окном стемнело. В комнате горели свечи, в камине теплился огонь, и из дальнего конца лазарета доносились приглушенные голоса. Пахло полынью и розмарином, от этих запахов захотелось закрыть глаза и снова поглубже нырнуть в сон, но сделать это ему уже не дали.

– Витольд, просыпайся, – негромко позвал кто-то у него над головой. – Витольд, пора, – он узнал голос Елецкого. – Все готово, и ты нам нужен.

На секунду стало страшно: а что, если он ошибся? Что, если от авантюры, в которую он втянул друзей, все они пострадают? С чего вообще он возомнил, что может доработать старинный ритуал, провести его и добиться успеха? Захотелось накрыть голову подушкой, как в детстве, и спрятаться где-нибудь в дальней комнате. Но разве он вправе отступить сейчас?

Поглубже вздохнув, Витольд поднялся с постели, оправил сорочку, разгладил манжеты и подошел к остальным.

– Ты перепроверил за мной? – он кивнул Елецкому на схему.

– Да, и немного укрепил кое-где нити, – отозвался тот. – Но за тобой не нужно ничего особенно исправлять.

– Лестно, – слегка усмехнулся Витольд. – Ну что, все готово? – Он обвел друзей взглядом, и все торжественно кивнули в ответ.

Последним Витольд встретился глазами с Федей. Он стоял, выпрямившись, высоко вскинув голову, и по тому, как неестественно он держался, было видно, до чего он напряжен и в то же время – насколько готов броситься в омут. Глубоко вздохнув, будто правда перед тем, как войти в холодную воду, он шагнул в круг и замер – на пересечении линий, в середине древесного ствола, на переплетении роз. Рисунок на полу вспыхнул золотистым светом, потом сияние чуть притухло и замерцало ровно, неярко.

Витольд смотрел, как все происходило дальше, и не верил, что у них все может быть вот так – настолько точно, словно в идеально отрепетированной театральной сцене. Или в мистерии, которую они, жрецы неведомого бога, знают наизусть и исполняют далеко не в первый раз.

Жанно прикрыл глаза, сосредотачиваясь, – и многократно усилились запахи полыни и розмарина. Тося шагнул к начерченному углем кругу, не переступая его границу, и протянул Феде большую миску ароматной воды – кажется, пахнуло рутой, – и Федя тщательно, трижды умылся. После Тося отставил миску и поднес Феде кувшин с молоком и медом, и тот осушил его до дна в несколько больших глотков.

Лоза у него под ногами тут же засияла ярче, сделалась вдруг объемной, будто настоящая, поднялась, оплела его лодыжки и икры, послала выше свой свет. Замерцали нарисованные розы, словно отозвавшись ей. Все это ощущалось мощнее, живее, острее, чем описывал де Каньи. У него многое было иначе, но не осталось времени пугаться или отступать.

В ушах у Витольда грянул орган – сперва неузнаваемой мелодией, а потом сбивающим с ног Te Deum, разом отрезав его от привычного мира. Потрясенный и оглушенный, он все-таки сумел поймать взгляд Алексиса и кивнул ему. Тот с некоторым запозданием кивнул в ответ и двинулся по кругу, по часовой стрелке. Вслед за ним пошел Елецкий, и последним присоединился Витольд. Каждое слово, произнесенное поэтом, юстициары должны были заверять и удостоверять своим присутствием и своей волей. Правда, сквозь органный гром Витольд слышал эти слова через раз.

– Собери воедино сердца, разделенные земными путями… – монотонно говорил Алексис. – Да коснется рука отца руки сына сквозь тьму, сквозь туман… – нараспев читал он, кажется, ища нужный ритм. – Я призываю ветер памяти, что несет шепот предков. Да пробудит он древний союз крови и сердца…

Орган продолжал греметь у Витольда в голове. Воздух сгущался с каждым шагом и каждым словом, от усиливающихся запахов полыни и розмарина начала кружиться голова.

Алексис запнулся и едва не сбился с шага, но Елецкий немедленно подхватил, чтобы слова не затихали:

– Во имя света вечного, что сквозь время плетет пути…

– Призываю предков, хранителей кровной связи, – голос Алексиса снова окреп.

– Да станет сердце отца зеркалом для сердца сына, – присоединился Витольд. Теперь они говорили хором. – И сердце сына – отражением сердца отца…

– Сквозь тьму забвения, сквозь мрак сомнений, сквозь туман злословия… – он уже не разбирал, где чей голос, все слилось в одно.

– Я взываю к ветру памяти…

– Я плету нить невидимую, нерушимую…

– По слову древних, по воле крови, по благословению небесному…

– Слово мое – священный ключ…

– Нить да сплетется, да воссияет – вечная, неразрывная! Свет вечный да живет вовеки в ней!

На последних словах органная музыка достигла пика и оборвалась. Воздух зазвенел, словно кто-то терзал струну на высокой ноте. А потом из-под ног у Феди, который все это время стоял в центре круга, онемевший, белый как снег, вырвался сноп света – сперва один, потом второй. Засверкал весь круг по периметру, сияние роз и лозы соединилось – и вдруг высокие потоки света ударили в потолок, в окно напротив, в ближайшие к нему.

Во все стороны со звоном полетели стекла.

Витольд еще успел подумать, что так быть не должно, совершенно точно не должно! И тут Федя пронзительно вскрикнул и как подкошенный рухнул на пол. Прошло несколько секунд ошарашенного молчания, обмена дикими взглядами – и за дверью застучали торопливые шаги: кто-то бегом поднимался по лестнице.

Кажется, отъезд Отто Францевича в Петербург никак не помог обставить дело незаметно.

Шаги раздавались все громче, все ближе. Яркий, похожий на солнечный свет по-прежнему бил из окон, Тося, стоя на коленях возле Феди, щупал его пульс и пытался привести в чувство, а заодно – отогнать совершенно ошалевшего Алексиса, который лез ему под руку и изрядно мешал. Жанно, выйдя из оцепенения, кинулся искать, чем бы прикрыть окна, а Митя зачем-то потащил тяжелую кровать к двери. Оглушенный, Витольд беспомощно озирался, не в силах понять, к кому из друзей первому бросаться на подмогу, но тут раздался громкий и на удивление ровный голос Елецкого:

– Жанно, оставь окна в покое. Этот свет так не остановишь, нужно разрушить нашу схему. – Следующие его слова прозвучали грозным окликом: – Митя, оставь ты эту кровать! Мы все равно не можем тут запереться, придется разговаривать, раз так вышло.

Митя бросил на Александра дикий взгляд, замер посреди лазарета, и тут дверь распахнулась. На пороге стоял директор в сопровождении профессора Соболевского, а за левым плечом у него маячил мрачный, подобравшийся, как перед ударом, Тулупов.

– Ах ты! – Мигом забыв обо всем остальном, Витольд сжал кулаки и двинулся на своего врага. Плевать на шпаги и чародейство, сейчас он ему без всяких тонкостей челюсть свернет!

– Витольд, нет! – Жанно вырос перед ним, как из-под земли. – Не смей! Даже не думай!

Одновременно вперед шагнул Елецкий – так, чтобы заслонить их собой и разом оказаться на виду у пришедших. Он, разумеется, не обладал таким богатырским сложением, чтобы в самом деле закрыть сцену, развернувшуюся в лазарете, но внимание незваных гостей на себя отвлек.

– Потрудитесь объяснить, что здесь происходит, господа, – отчеканил Василий Федорович, глядя точно на Елецкого.

– Прошу вас, позвольте… – Соболевский аккуратно протолкнулся мимо него в комнату и метнулся к неподвижному Феде.

– Василий Федорович… Господин директор, – из-за плеча Жанно, который на всякий случай держал его за руки, Витольд увидел, как Елецкий выпрямился, будто на военном смотре. – Здесь произошел экспериментальный ритуал, объединивший в себе несколько чародейских искусств – от юстициарского ремесла до целительского, от целительского до магии словесности. Но возьму на себя смелость заявить… – он мельком обернулся, и Витольд встретился с ним взглядом, – что участие юстициаров стало решающим.

По мере того как он говорил, глаза директора все больше расширялись. Он слушал Елецкого и при этом обводил внимательным оценивающим взглядом комнату, освещенную множеством свечей; слепящие потоки, которые все еще били из окон, пусть и поблекли немного; Федю, пока что не очнувшегося, несмотря на усилия Соболевского. Наконец Василий Федорович шагнул внутрь – Тулупов просочился следом – и захлопнул за собой дверь.

– Адам Николаевич, будьте любезны, сделайте с этим что-нибудь, – он махнул на окна. – Пока сюда не сбежался весь Ораниенбаум. Вы сейчас здесь как нельзя кстати, – Василий Федорович снова повернулся к Елецкому, но смотрел теперь попеременно то на него, то на Витольда: – Итак, господа юстициары? В чем же таком вы сыграли решающую роль?

Мысль о том, что Елецкий не должен быть с этим один на один, наконец подхлестнула, и Витольд вынырнул из-за широкого плеча Жанно.

– Мы, как справедливо сказал Александр, сыграли решающую роль в ритуале, последствия которого сейчас перед вами, господин директор, – он говорил твердо и смотрел директору в глаза, но сердце колотилось как сумасшедшее. – Я нашел его описание в старофранцузских хрониках и принес его друзьям. Мы восстановили его, как смогли, и дополнили в соответствии с… с нынешними нуждами. Так что находка, перевод, создание и выполнение ритуальной схемы – это все мы вдвоем. – Витольд невольно улыбнулся, глянув на Елецкого и разом вспомнив, сколько тот сделал за последние сутки. Затем снова стал серьезен, перевел взгляд на директора и, упрямо нахмурившись, продолжил: – Это не было развлечением или экспериментом ради эксперимента, Василий Федорович. Мы хотели помочь другу.

– И сделали все для этого! – донесся напряженный голос Алексиса от дальней стены.

Директор, переводивший взгляд с одного участника ритуала на другого, заметно помрачнел. Когда же он в очередной раз посмотрел на Федю, которого Соболевский теперь очень аккуратно укладывал на кровать, в его глазах и вовсе появилось что-то темное, тяжелое, сердитое.

– Другу это, я так понимаю, господину Лорингофену? – вкрадчиво поинтересовался он, скрестив руки на груди. – Ну, судя по тому, что из всех вас он один лежит без чувств и напоминает мертвую царевну. – Только глухой не различил бы яд в голосе директора.

– Да, Лорингофену, – кивнул Витольд и тотчас заторопился объяснить: – Василий Федорович, вы же сами видели, что было на уроке у профессора Гавранека, да и Вильгельм Карлович должен был сообщить! А тут пришли вы с господином Келейниковым и рассказали про внеочередной экзамен, который… – дыхания вдруг не хватило, Витольд сбился на полуслове и закашлялся.

– Который Феде, может быть, и не сдать было бы! – яростно вступил Алексис, тоже шагая вперед. – Вы же всё видели, всё знаете! Это ведь могло обернуться не только его провалом, но и ударом по Корпусу, если бы на экзамене что-то случилось, как тогда, на алхимии. А мы не могли допустить, чтобы и он, и мы все потеряли, если Корпус закроют!

Витольд никогда раньше не слышал, чтобы Алексис – шальной, бесшабашный, с тысячей идей на секунду времени Алексис! – срывался на такой отчаянный, жалобный тон. Обернувшись на друга, он увидел боль в его глазах, и сердце мигом отозвалось сочувствием.

Что до Василия Федоровича, то на несколько мгновений, пока он слушал Алексиса и самого Витольда, его лицо смягчилось, но вскоре ожесточилось вновь.

– И именно поэтому вы решили без преподавателей, в одиночку, самостоятельно доработав, не оценив угрозы, провести ритуал с непредсказуемыми последствиями?! – рявкнул он так, что остатки стекол в окнах задрожали. – А вы не подумали, что могли убить своего друга?! Или разнести тут все в каменную пыль и кровавые ошметки?! А вы знаете, что государь сейчас в Ораниенбауме, в четверти часа пешком от вашего… эксперимента?! Наконец, что весь Корпус, от доктора Шлегеля до Адама Николаевича и меня, занят изучением того, что неладно с господином Лорингофеном и как ему помочь? Об этом обо всем вы не подумали?!

Стало тихо-тихо, как глубокой летней ночью. Тося охнул и тихо сел к Феде на кровать. Митя побледнел, будто и не выздоравливал вовсе. Елецкий кусал губы, Жанно, хмурясь, опустил глаза. Сам Витольд не мог найти слов. Зато их нашел Алексис, которого, кажется, даже такое положение дел не могло лишить дара речи:

– Вы… вы были заняты изучением?.. – слабо спросил он, и глаза его повлажнели. Сейчас, когда наконец померкло сияние в окнах, в свете нескольких догорающих свечей он показался меньше и младше обычного.

– Amor sciendi – «любовь к знанию», господин Полев. Официальный девиз Корпуса, – жестко произнес Василий Федорович. – Вот только невозможно любить знание, если ты в ужасе от собственной силы и ее проявлений и от того, чем стремление к знанию может обернуться. Лорингофен был именно что в ужасе, – он посмотрел на Федю с болью и едва ли не отеческим сочувствием. – Разумеется, мы нашли бы средство исцелить его надломленную чародейскую силу, а теперь… – Василий Федорович устало прошелся ладонью по лицу, потом посмотрел на Соболевского: – Адам Николаевич, что Лорингофен? Шансы есть?

От этого «шансы есть» Витольда будто ледяной водой окатило: они что же, думают, что Федя может не очнуться? Что его, Витольда, ритуал нанес ему неисцелимую рану? Матерь божья, а что, если так и есть?.. Чувствуя, как пережимает горло, он вместе со всеми поднял взгляд на Соболевского. Тот пощупал Феде лоб и спокойно посмотрел на директора:

– Жара нет, сердце бьется ровно. Полагаю, он переживает последствия магического потрясения, но скоро очнется. – Соболевский еще раз бегло проверил пульс и отпустил руку Феди. – Об остальном можно будет говорить уже только после того, как это произойдет, – он явно хотел добавить еще что-то, но тут в дверь лазарета яростно забарабанили.

– Да кого там еще… – пробурчал Василий Федорович. – Войдите!

На пороге появился один из дядек, встрепанный, перепуганный и, похоже, изрядно растерянный. Обежав взглядом комнату и всех в ней собравшихся, он уставился на директора, а потом одним духом выпалил:

– Василий Федорыч, там… гвардейцы! Из дворца пришли! Вот сию секунду, и я сразу побежал, – он наконец выдохнул.

Директор с Соболевским переглянулись, а Витольд почувствовал, как холод, который он недавно почувствовал внутри, стремительно превращается в настоящую глыбу льда. Явление гвардейцев, еще и когда император здесь, – это так плохо, что и сказать-то страшно! А Федя как же? Очнется он, а тут такое…

– Час от часу не легче, тьфу, – вздохнул Василий Федорович. – Степан, беги назад, скажи, что я сейчас буду и…

– Так не все это, ваша милость, – робко произнес дядька, поглядывая исподлобья.

– Не все?! – рявкнул Василий Федорович так, будто это бедный Степан виноват в плохих новостях.

– Не все, Василий Федорыч, – тот только голову в плечи втянул. – Ореста вашего во дворе без чувств нашли, вот аккурат под окнами лазарета.

Ореста Витольд хорошо запомнил еще с их ночи жжёнки: улыбчивый, услужливый, совсем не похожий на обычного крепостного слугу директора, с готовностью общался с ними, каждую возможность использовал, чтобы задать вопрос-другой, и с легкостью согласился помочь в незаконной добыче водки. Неужели и он пострадал из-за всего этого?

– Так. Ладно, – Василий Федорович на секунду сжал пальцами переносицу, потом посмотрел на всех по очереди. – Степан, гвардейцам передать, что я сейчас буду, Ореста перенести ко мне во флигель.

Дядька глубоко поклонился и умчался выполнять.

– Вы все, – ученикам достался быстрый, суровый взгляд, – по комнатам, немедля. Вас, Тулупов, тоже касается. О случившемся никому ни слова. Да, Озерцев, вы, пока суд да дело, останьтесь с другом, я наслышан о ваших целительских успехах, а Лорингофену нужен присмотр. Вызовут доктора Шлегеля – тоже отправитесь к себе. Адам Николаевич, – он встретился взглядом с Соболевским. – Вы – со мной, вы мне понадобитесь. Все остальное – завтра утром. – Василий Федорович уже сделал несколько шагов к выходу, но приостановился и обернулся на остающихся и тихо прибавил: – Озерцев, Ховрин, не ожидал от вас. От вас, Елецкий, по чести говоря, тоже. – На этом директор вышел из комнаты.

Когда Соболевский, передав Федю Тосиным заботам, направился следом, Елецкий внезапно ожил, поднял взгляд и схватил профессора за рукав сюртука.

– Адам Николаевич, я… я могу что-нибудь сделать? – он так искательно смотрел Соболевскому в лицо, что Витольду захотелось непонятно как, но кинуться на помощь.

Серые глаза Соболевского, казавшиеся сейчас необычно холодными, недобро вспыхнули. Деликатно освободившись, он покачал головой:

– Боюсь, Елецкий, вы все уже сделали. – Он помедлил, кажется, собираясь, что-то прибавить, но в итоге сказал только: – Что ж, должно быть, так решила ваша совесть.

С этими словами Соболевский тоже покинул лазарет. Тулупов, явно не желая выслушивать далеко не дружеские вопросы и отвечать на них, торопливо последовал за ним.

Дверь закрылась, наступила тишина. Участники ритуала остались одни. Орган больше не гремел у Витольда в голове.