Дуэль! Кто бы мог подумать: всего лишь на втором месяце обучения – дуэль! Алексису не стоялось на месте, он в предвкушении закусил костяшки пальцев.

– Да где Назиров?! – вполголоса бросил он Тосе. – Где это видано, чтобы секундант опаздывал?!

– Я не знаю, – тихо отозвался побледневший Озерцев. – Может… его перехватили? – Он огляделся по сторонам.

– Я здесь, господа! – Назиров бесшумно вынырнул из-за высокого куста. – Мои извинения за опоздание: дядька что-то заподозрил, пришлось сбегать длинной дорогой. Итак, господин Полев? Господин Озерцев?

Тося погрустнел окончательно и учтиво склонил голову перед Назировым. На секунду Алексису даже стало жаль друга: «душегубство» ведь всегда было ему не по нутру. Кажется, один он нисколько не хотел здесь быть. А вот Алексис хотел, всем сердцем, всей душой хотел! Ждал этой ночи, будто свидания! Пусть не он первый успел вызвать чертова Тулупова, но увидеть, как его выставит болваном Федя, тоже будет сказочно приятно. Да и писать об этом разве не удовольствие? О, можно написать так, что еще полгода все будут вспоминать!

Кое-как погасив азартную улыбку, Алексис кивнул Назирову:

– Пора. Идемте. – И двинулся к двум темным фигурам у пруда.

Они тем временем ожили и обернулись. Федя по-прежнему горбился, одно плечо поднялось выше другого, как бывало всегда, когда он нервничал, темные глаза лихорадочно сверкали. Тулупов слегка улыбался, заложив руку за полу мундира.

– Господа, все мы знаем, для чего здесь собрались, – получилось так торжественно, что Алексис не сразу узнал собственный голос. – Не будем терять времени. Но прежде чем вы начнете, позвольте спросить вас: не желаете ли вы примириться?

– Нет! – почти выкрикнул Федя и выше вскинул голову: – Никаких примирений!

– Впервые в жизни вынужден согласиться с господином Лорингофеном. – Ох, до чего же раздражающей была эта полуулыбка Тулупова. – Никаких примирений.

Сердце стучало так, что Алексис уже не слышал ничего, кроме гула крови в ушах. Он переглянулся с Назировым, давая понять, что отдает ему последнее слово, и тот негромко заговорил:

– Что ж, раз так… – запнувшись на секунду, он закончил на тон громче: – Быть бою!

Слова, о которых не раз приходилось читать, но ни разу не довелось пока слышать, отозвались внутри музыкой. У Алексиса перехватило дыхание, он вместе с Назировым отступил в тень высокой ивы, где уже замер ни жив ни мертв Озерцев. Дуэлянты неожиданно похожим жестом сбросили мундиры, оставшись на осеннем ветру в легких белых сорочках. У Феди на предплечьях почему-то еще красовались темные нарукавники вроде тех, в которых работают механики. Алексис заинтересованно потянулся ближе, кусая губы.

На несколько секунд стало до странности тихо, будто и не шло дело к поединку, а потом из пруда вдруг взметнулась в воздух упругая, мощная струя воды. Как живая, она рванулась к Феде, на ходу принимая форму пудового кулака.

«Ну же, Феденька!» – Алексис задержал дыхание, чтобы не выкрикнуть это вслух.

Казалось, Феде нет спасения, но он с неожиданной быстротой рухнул на землю и позволил водяному кулаку пронестись у себя над головой и тысячей капель осыпаться обратно в пруд. Тулупов разогнал поток слишком сильно и не успел ни удержать его, ни преобразить. А между тем из нарукавников Феди вынырнула дюжина диковинных металлических существ – многолапых и вооруженных десятками колотушек. Последним поспевал краб в натуральную величину – его Федя, поднимаясь на ноги, выпустил из-за пазухи. Зрелище было до того макабрическим, что все растерянно замерли, и Тулупов, на свою беду, тоже. Прежде чем он успел опомниться, существа стали карабкаться по его ногам, хватать за руки, лупить по пальцам, скручивать запястья проволокой.

Озерцев ахнул, рядом смачно выругался Назиров. Алексис смотрел во все глаза, как Тулупова колотят и вяжут направляемые волей Феди металлические существа. В отсветах аккуратно устроенного на берегу фонаря они блестели огоньками. Эта ли красота отвлекла Алексиса или, как и других, сама необычность магии, но он не заметил, что краб оказался проворнее всех собратьев. Взобравшись по сорочке Тулупова, он запрыгнул к нему на плечо, вцепился одной клешней в воротник, а из второй выпустил… лезвие! То ли стилет, то ли шило, но что-то длинное и острое! И оно теперь целилось прямо Тулупову в шею.

– Нет, стой! – вскрикнул Алексис.

– Эй, это не по правилам! – вышел из оцепенения Назиров.

– Федя, останови его! – воскликнул Озерцев, явно понимая, что не справится с такой раной.

Федя замер в нескольких шагах от противника, его руки дрожали от напряжения, дыхание с хрипом срывалось с губ, он весь был одно сплошное усилие.

«Господи… – Алексис обмер. – Он опять… она опять…»

Он с ходу узнал очередной сбой в магии друга, и тот подтвердил это отчаянным, пронзительным воплем:

– Не могу! Не слушается!..

Тулупов все пытался оторвать или хоть отодвинуть от себя краба, упорно тянувшего к нему оружие. Федя вливал в свое творение потоки силы, но, кажется, зря. Алексис судорожно пытался собрать стихотворные строчки «О железной твари, распавшейся прахом». Озерцев и Назиров наперебой кричали: «Просто сорви его! Нет, заморозь! Поль, морозь тварь!»

– Рехнулись?! Голову себе отморожу!.. – хрипел Тулупов.

И тут все разом кончилось: краб свалился на траву, как сломанная игрушка, вымотанный Тулупов рухнул на колени, Федя упал рядом с ним. Алексис растерянно заозирался, ища причину внезапного спасения.

На краю поляны стоял профессор Соболевский, растрепанный, без сюртука, с фонарем в высоко поднятой руке. Вторую он сжал в кулак с такой силой, будто держал в ней нити чужой магии. Серые глаза сверкали злостью.

– Я жду объяснений, господа, – отрывисто бросил он. – И только не лгите, что это тренировка или дружеский поединок!

Ох. Как бы ни нравился Алексису Адам Николаевич, приходилось признать: других объяснений и оправданий, которые удовлетворили бы его, у них не было. Алексис еще раз отчаянно оглянулся по сторонам. Вставший на колени Федя свирепо сверкал на него глазами, а Тося, стоя в стороне, смотрел чуть ли не умоляюще.

«Черт бы все это побрал!..» – Алексис уставился на Соболевского, почти физически чувствуя, как утекают секунды.

Профессор посмотрел на него в ответ с видом человека, который нисколько не настроен быть снисходительным.

– Адам Николаевич, – послышался тихий, смущенный голос Тоси, а сам он шагнул ближе к пруду, в неверный свет фонаря. – Я… Мы… Понимаете, эта дуэль, она… – он замялся, но наконец нашелся, даже улыбнулся слегка: – должна была быть не до смерти.

– А, ну если не до смерти, это, конечно же, все меняет! – фыркнул Соболевский. Кулак он наконец разжал, и стало видно, что пальцы у него подрагивают, как после большого усилия. – Спасибо, Озерцев, но я хочу услышать самих господ дуэлянтов.

Тося втянул голову в плечи и весь как-то съежился, но не отступил. Алексис вдруг ощутил гордость: насколько бы ни было не по себе любому из них, они в любом положении готовы защищать друг друга. Разве не замечательно? Он уже собрался сам закрыть собой друзей и обратиться к Соболевскому, но тут Федя, пошатываясь, встал на ноги.

– Боюсь, мне тут нечего объяснять, Адам Николаевич. Тулупов оскорбил меня при свидетелях, и я его вызвал, иначе было нельзя. Озерцев согласился присутствовать вместо медика, а Полев и Назиров – стать нашими секундантами. – Взгляд, который он метнул в сторону Назирова, был далек от любезности. – Иначе было нельзя, – повторил он и прибавил: – Но я не собирался Тулупова убивать!

– Как будто у тебя бы это получилось! – выплюнул Тулупов, вслед за ним поднимаясь на ноги. Все еще потирая ладонью пострадавшую шею, он слегка поклонился профессору и произнес уже сдержаннее: – Лорингофен в одном прав: Назиров, Полев и Озерцев просто выполняли дружескую просьбу, на них нет вины, в отличие от нас. – Он гордо вскинул голову и тут же поморщился от боли.

– Ничего подобного! – вспыхнул Алексис.

Он задыхался от ярости: какого черта?! Что они себе позволяют?! Федя, ясное дело, выгораживает их, но за каким дьяволом играет в благородство Заячий Тулуп?! Нет уж!

Алексис решительно шагнул ближе к профессору:

– Мы действительно секунданты, а То… Озерцев – медик, но мы такие же участники всего произошедшего! И не меньше остальных должны нести ответственность!

Назиров издал невнятный булькающий звук, позволявший заподозрить, что он-то не так уж сильно рвется нести ответственность вместе со всеми. Несколько секунд длилась немая сцена, поставленная, казалось, по всем театральным канонам: свет, несколько фигур, замерших в соответствующих сюжету и моменту позах. Соболевский при этом выглядел одновременно и участником спектакля, и изрядно озадаченным зрителем. Наконец он снова фыркнул себе под нос и, поставив фонарь на землю, обвел собравшихся новым взглядом.

– Итак, у вас был поединок чести, а теперь вы стоите друг за друга и пытаетесь оградить от лишней ответственности, – задумчиво произнес Соболевский.

– Я за них не стою! – вскинулся Тулупов, а рядом яростно закивал Назиров.

– А ну тихо! – Соболевский не повысил голос, но прозвучало так резко и повелительно, что сразу захотелось подобраться и даже немного попятиться. Сопротивляясь этому, Алексис сделал шаг вперед. – Тихо! – сердито повторил профессор. – Мне сейчас безразлично, кто за кого стоит, а кто за кого – нет. Вы нарушили чертовы правила чертова Корпуса, вы подвергли опасности себя и друг друга и, что ничуть не лучше, сам чертов Корпус вы тоже подвергли опасности!

Алексис смотрел на Соболевского во все глаза: он никогда не слышал, чтобы кто-то из профессоров чертыхался в разговоре с воспитанниками, да еще и так злился и цедил слова сквозь зубы. Это было прямо-таки чертовски интересно! Соболевский между тем явно не замечал его восхищения. Казалось, он скорее раздумывает, какую кару посуровее применить к виновникам.

– Значит, так. Тулупов, Лорингофен, прямо сейчас вы у меня на глазах подаете друг другу руки. Не спорить! – Соболевский вскинул ладонь при виде того, как оба открыли рты, чтобы возразить. – Никто не требует, чтобы вы, не сходя с места, полюбили друг друга, вы просто обязуетесь владеть собой лучше. Сделайте милость, выполните мою просьбу.

Несколько секунд Федя и Тулупов буравили друг друга неприязненными взглядами. Потом одновременно, до странности синхронно шагнули навстречу и обменялись таким холодным рукопожатием, какое, по мнению Алексиса, можно было подавать на десерт вместо крем-брюле. После этого вся компания вновь выжидательно уставилась на профессора.

– Отлично, – скупо улыбнувшись, Соболевский кивнул и подхватил с земли фонарь. – А теперь за мной, быстро. – Он размашисто зашагал в сторону профессорского крыла Корпуса.

Стоило только выйти к зданию, как по глазам ударил до того яркий свет, что пришлось на несколько секунд зажмуриться, прикрыться ладонью. Алексис удивленно заозирался по сторонам: что за странность? Поставили дополнительный фонарь? Один из тех, что уже были, зажгли настолько мощно? Почему тут светло, как днем?..

– Удивительно, не правда ли? – усмехнулся Соболевский, обернувшийся на него в этот момент. – Иллюминация будто в императорской резиденции. И чем это я заслужил… – Он тихо хмыкнул себе под нос, а потом щелкнул ключом и распахнул дверь. – Прошу, господа, входите, располагайтесь! – Фонарь осветил еще один коридор, снова послышался щелчок замка, а потом их впустили в темную тесную переднюю.

Квартира профессора оказалась небольшой: из прихожей, которая стала совсем крошечной, когда туда набилась вся компания, они попали в комнату, служившую, похоже, одновременно и гостиной, и кабинетом. Хозяин быстро прошел в дальний угол закрыть дверь куда-то – Алексис приказал себе не тянуть шею, потому как там наверняка обнаружилась бы спальня, – затем поставил фонарь на край стола и сам присел рядом, оглядывая гостей.

– Садитесь, в ногах правды нет. – Он махнул рукой в сторону козетки в углу и пары стульев рядом. Дождался, пока все разместятся, и продолжил: – Господа студенты, я привел вас сюда не для того, чтобы ругать, отчитывать и взывать к вашим манерам, совести или чему-то подобному. Во-первых, я хорошо помню, как в школьные годы влетали в одно ухо и вылетали в другое слова назойливых учителей, – Соболевский усмехнулся, но тут же нахмурился. – Во-вторых, вы не десятилетки, вы взрослые люди, и поговорить я хочу о другом. Скажите… вы заметили пристальное внимание, которое проявил и к самому предмету, и к вам Осип Романович Келейников, когда явился к нам на урок по юстициарскому ремеслу?

От воспоминания о том занятии мигом сделалось неприятно. Алексис редко замечал, чтобы кто-то смотрел одновременно так пронзительно и обманчиво дружелюбно. В манерах Келейникова было что-то такое, будто он, хотя и упорно притворяется твоим другом, ведет тебя прямо в ловушку.

– Заметили. По крайней мере, я заметил, – первым заговорил Тулупов, покосившись на остальных. – Полагаю, господин Келейников оценивал наши знания в столь сложной области, – он говорил уверенно, но под конец все-таки уточнил: – Не так ли?

– Он же пытался подловить меня на каждом слове, – не сдержавшись, фыркнул Алексис. – Отчего-то мне всегда казалось, что оценка, даже ревизорская, не должна быть столь пристрастна. Разве не так? – Он покосился на Тулупова с усмешкой.

– Даже не думайте снова ссориться! – Соболевский негромко стукнул ладонью по столу. – Вы оба правы: господин Келейников, безусловно, хотел оценить ваши знания, Тулупов, но все несколько сложнее. То, что я вам сейчас расскажу, не должно стать предметом сплетен или темой досужей болтовни. Я могу вам доверять?

Алексис закивал первым, мигом почувствовав себя причастным к какой-то тайне; остальные быстро присоединились, уставились на Соболевского во все глаза. Тот помолчал немного, видимо, собираясь с мыслями, и по-прежнему негромко заговорил:

– Господин Келейников посвятил жизнь и все свои силы магическому образованию и его развитию. В этом они всегда были едины с Василием Федоровичем.

– С нашим директором? – уточнил Назиров.

– В этой истории мне нет дела ни до какого другого Василия Федоровича, так что да, с директором Черешиным, – усмехнувшись, глянул на него Соболевский. Усмешка сошла быстро, он вновь нахмурился и продолжил: – Они вместе и порознь исследовали системы такого образования по всей Европе. Вероятно, вы знаете, что лучшее оттуда было взято для создания Корпуса, и проект принадлежал Василию Федоровичу. Он гордится нами и своей идеей и в не меньшей степени гордится тем, что нас за глаза называют «Корпус магических свободных наук и искусств». – Его глаза блеснули гордостью, которой, наверное, директор мог бы позавидовать. – И именно эпитет «свободные» не дает многим покоя. «Магия опасна без жесткой дисциплины», «Свободные искусства, особенно у чародея, рождают крамолу», «Где чародей предоставлен сам себе, там вольнодумство и бунт», – слышали такие речи?

Алексис мог бы поручиться, что злость, которая теперь так и горела в потемневших глазах профессора, была сильнее недавней гордости. От слов о «бунте» он и сам немедля разозлился, но еще почувствовал смутную тревогу, которая нехорошо попахивала трусостью.

– Так многие говорят, – негромко откликнулся Федя. – Я… не раз такое слышал от сослуживцев отца.

– Офицеры часто склонны так думать. – Соболевский слегка поморщился. – Это полбеды. Для нас беда, когда так думает императорский чиновник из самого Петербурга, явившийся нас проинспектировать.

– Но почему?! – снова вмешался Назиров. – Мы ведь не делаем и не говорим ничего крамольного! Мы просто ходим на уроки, слушаем профессоров, выполняем задания…

– Устраиваете, рискуя жизнью, дуэли в ночном парке, норовите убить друг друга то в тренировочном магическом поединке, то в обычном фехтовальном, – саркастически подхватил Соболевский. – Учиняете демонстрацию силы в виде чтения стихов. – Алексису достался быстрый, острый взгляд. – Поднимаете в лаборатории фонтан «смертного ужаса». – Еще одним одарили Федю. – Я ничего не забыл? – Он посмотрел на всех по очереди.

Тулупов отвернулся, явно захваченный рисунком на обивке козетки, Федя пристыженно уставился себе под ноги, и Алексис немедленно ринулся вперед за всех.

– «Смертный ужас» был случайностью! – воскликнул он, и Соболевский приложил палец к губам, призывая к тишине. Алексис нехотя послушался и с не меньшим возмущением прошипел: – А остальное… Келейникова тогда здесь не было! И все это произошло просто потому, что так вышло! Мы были бы осторожнее, будь он тут…

– И сполна показали эту осторожность на моем уроке, – хмыкнул Соболевский, потом предостерегающе поднял руку: – Довольно, господа. Я понимаю, что эпизод со «смертным ужасом» – случайность, а действие своих стихов вы, Полев, просто не рассчитали. Но факт остается фактом. Вы, все вы, здесь собравшиеся, кроме разве что Озерцева, несдержанны и не в меру порывисты. Я не прошу вас справиться с происшествиями неясного происхождения, как то, что было у Лорингофена, но прошу быть предельно разумными. Не устраивайте склок, – он глянул на Тулупова и Назирова. – Не ввязывайтесь в стычки, – прошелся внимательным взглядом по Феде. – Прежде чем что-то сказать, думайте, кому вы это говорите и в чьем присутствии. Тогда, возможно, мы переживем визит господина Келейникова. А иначе, найдя еще пару серьезных нарушений, он мигом помчится в Петербург с докладом. Он будет очень усерден, доказывая свою правоту и добиваясь места Василия Федоровича. Если его услышат, нас могут ждать последствия от отставки директора до увольнения большинства преподавателей и закрытия Корпуса, а дальше – полное изменение его устава и программы. Надеюсь, вы меня поняли и просто не будете делать хуже.

Соболевский смолк, внимательно всматриваясь в них. Алексис вдруг поразился двум наблюдениям разом: тому, до чего уязвимым может иногда выглядеть профессор и насколько вымотанным он сейчас кажется. Стало ужасно совестно за все выходки, отчаянно захотелось как-то его развеселить. И уж точно не давать ему больше поводов не спать ночами!

Соболевский встретился с ним взглядом, а затем негромко спросил у всех:

– Я могу полагаться на вас? Вы готовы обещать, что выполните мою просьбу?

Вся компания, даже Тулупов и Назиров, единодушно загудела. Алексиса распирало от желания сказать еще что-то, дать понять, как он благодарен Соболевскому за честный разговор. Но, во-первых, ничего так и не шло в голову, а во-вторых, все уже начинали подниматься со своих мест.

– Вы можете положиться на нас, Адам Николаевич, – тихо, но твердо сказал Тося. – Мы сделаем все, что от нас зависит. Каждый из нас. Я верно говорю? – обернулся он к остальным.

– Верно! – страстно поддержал его Алексис.

– Каждый из нас, – запоздалым эхом присоединился Федя.

– Каждый, – решительно произнес Тулупов. – Всеми силами.

– Да, конечно, – последним поддержал их всех Назиров.

Некоторое время Соболевский смотрел на них, будто задумавшись о чем-то своем, потом кивнул и улыбнулся открыто, почти по-дружески.

– Благодарю, господа, – тихо произнес он. – Я в вас не сомневался. А теперь идите спать. И лучше через преподавательское крыло, я оставил дверь открытой. Доброй ночи.

Дело было за малым: разойтись как можно тише. К счастью, к этому времени Корпус уже видел десятый сон, поэтому добраться до студенческих комнат удалось без приключений. Шли в молчании, глубоко погрузившись в свои мысли, и даже Тулупов с Назировым сейчас не раздражали, казались если не своими, то, по крайней мере, союзниками по несчастью.

Когда все поднялись на свой этаж, возникла короткая заминка, а потом Тося вдруг обернулся к их общим недругам и тихо произнес:

– Доброй ночи, господа.

Тулупов и Назиров, остановившись, переглянулись, а потом Тулупов учтиво склонил голову:

– Доброй ночи. – И, жестом позвав Назирова, он двинулся в сторону своей комнаты.

Алексис задумчиво проводил их взглядом, а потом повернулся к друзьям. Нельзя же было сейчас просто так разойтись! Столько всего произошло!

– Обсудим? – требовательно спросил он.

– Дуэль? – мгновенно откликнулся Федя. – Или рассказ Соболевского? – Странное дело, но он совершенно не выглядел усталым, наоборот, так и сверкал глазами, будто в любой момент был готов ввязаться в какое-нибудь новое приключение.

– Нет уж, – сердито вмешался Тося. – Ночь на дворе, а вставать в шесть утра! – Он строго посмотрел сперва на Алексиса, потом на Федю. – Как медик настаиваю, чтобы вы немедленно шли спать.

– Так дуэль уже закончилась, – попытался воспротивиться Алексис. – Медик не нужен.

– Дуэль закончилась, а медик не закончился, – непреклонно отозвался Тося. – Спать!

– Ладно, – Алексис все-таки сдался. – Я и правда с ног валюсь, а тебе еще и досталось, – он сочувственно глянул на Федю. – Так и быть, спать.

– Ну хорошо, – откликнулся тот с явной неохотой. – Но завтра поговорим! Все вместе.

Алексис и Тося закивали, на ходу желая друг другу доброй ночи. Тося скрылся у себя за дверью, Алексис тоже хотел уже нырнуть в комнату, но Федя у него за спиной вдруг ахнул:

– Ой! – Послышались его тихие, торопливые шаги. – Ой-ой-ой!

Обернувшись, Алексис обнаружил, что он пробирается куда-то по темному коридору и отсчитывает двери. Остановившись возле одной из них, Федя завозился с замком.

– Ты что делаешь?! – громким шепотом возмутился Алексис.

– Жанно! – в тон ему ответил Федя. – Я его запер!

– В смысле запер?! – Алексис подошел ближе и наклонился, наблюдая за манипуляциями друга.

– В прямом! – прошипел Федя, аккуратно скользя по дверной ручке пальцами. – Мне показалось, он как-то задумал помешать дуэли, а ты же знаешь, с ним бесполезно спорить. Вот я и решил просто, ну, магией замкнуть замок, чтобы он не смог выйти. Теперь надо открыть обязательно, а то завтра латынь первым уроком, он же меня сожрет, если не попадет на нее!

Алексис не удержался от смешка и уселся на пол рядом с дверью, продолжая наблюдать за стараниями друга.

– Ладно, я посижу с тобой, пока не закончишь.

Ему подумалось, что магия Феди запросто снова может дать осечку, и тогда он в лучшем случае провозится до утра, а в худшем и вовсе придется профессору Берендту вызволять Жанно. Будет нечестно оставлять друга наедине с этим всем.

К счастью, обошлось без посторонней помощи, и закончилось все даже задолго до утра. Минут десять Алексис развлекал Федю непристойными анекдотами, а тот возился с замком, и наконец в ручке что-то тихо щелкнуло. Можно было идти спать.

* * *

Сон был беспокойным, насыщенным и красочным: Алексис летал по небу на огромном красном петухе, который плевался огнем, а в конце скинул на голову Тулупову луну, в полете превратившуюся в гигантский блин. Проснулся, когда петух стряхнул его со своей шеи прямо в окно спальни и с громким кукареканьем улетел.

Подниматься с постели не хотелось. Все тело ломило так, будто это он дрался на дуэли и ему основательно намяли бока. Впрочем, надежды отлежаться не было: во-первых, Келейников мог заявиться на латынь с проверкой, а во-вторых, никто лишний ничего не должен был заподозрить о прошедшей ночи. Алексис со стоном сполз с узкой кровати, распахнул окно, впуская в комнату первые рассветные лучи, и отправился будить себя ледяной водой из умывального кувшина. В мокрую голову войдет больше науки.

Латынь в Корпусе вел Соболевский. Многие юстициары были ее знатоками, а он, судя по тому, что первым делом задал классу познакомиться с Катуллом, еще и искренне ее любил. Когда Алексис, мысленно себя подбадривая и припоминая на ходу стихотворные строчки, вошел в кабинет, профессор уже был там и о чем-то вполголоса беседовал с Елецким. Кажется, они спорили – тоже на латыни, причем Елецкий щеголял какими-то особенно сложными оборотами. Алексис решил, что вслушиваться сейчас выше его сил.

«Позер», – он наградил Елецкого сонной, хмурой улыбкой, раскланялся с профессором и поплелся к своему месту в дальнем конце класса. По пути невольно отметил: лицо Елецкого приобрело какое-то хитрое выражение. Интересно, что бы это значило?

Друзья собирались быстро: занятия Соболевского никто особенно не пропускал. Появились деловитые, сосредоточенные Федя и Тося, вошел сонный и бледный до желтизны Назиров, за которым неотступно следовал Винклер, сыпавший какими-то расспросами. За ними в класс проскользнул необычно тихий Тулупов, то и дело прикасавшийся к высоко повязанному шейному платку, и промаршировал к своему месту мрачный как туча Жанно в сопровождении бодрого Витольда, который, кажется, предвкушал латынь.

Класс уже собрался, и Соболевский поднялся, готовясь начать урок, когда дверь внезапно распахнулась снова. На пороге появился директор Черешин в сопровождении Келейникова. Василий Федорович улыбался, но только слепой не понял бы, до чего эта улыбка натянутая.

– Доброе утро, Адам Николаевич, – Черешин коротко кивнул Соболевскому, а потом повернулся к классу: – Доброе утро, господа, садитесь, прошу вас. Мы не отнимем у вас много времени. – Они с Келейниковым обменялись взглядами, и он продолжил: – Посовещавшись, мы решили, что лучшим способом показать всесторонне Корпус, а также продемонстрировать ваши умения и таланты будет особый промежуточный рождественский экзамен. Знаю, это необычно. – Василий Федорович слегка повысил голос, словно пресекая возможные споры. – Обычно вы экзаменуетесь лишь в конце года, в июне. Но тем лучше: вам предстоит в дальнейшем преодолеть немало внезапных трудностей и испытаний. Так отчего бы не начать сейчас? – Он слегка улыбнулся и посмотрел на своего спутника: – Осип Романович, вы, кажется, тоже хотели что-то сказать воспитанникам?

Келейников добродушно кивнул ему, и Алексису вдруг вспомнилось: эти двое, по словам Соболевского, когда-то посвятили себя одному и тому же делу с одинаковой страстью. Может, они и друзьями успели побыть?

Келейников между тем сделал пару шагов вперед и обратился к классу:

– Господа, за то время, что я провел среди вас, вы показали мне себя с наилучшей стороны. Я впечатлен вашими знаниями, умениями и особенно – дерзновением. – Он посмотрел на Алексиса, и тот выдержал взгляд, напомнив себе, что надо выглядеть как можно достойнее. – И все-таки мне ни разу не довелось увидеть вас во всей красе, – продолжил Келейников, глядя теперь уже на Федю. – Полагаю, большой экзамен, на котором вы сможете продемонстрировать все свои таланты и склонности, даст мне такую возможность вернее, чем что-либо другое. Потому, думаю, этот рождественский праздник знания доставит радость всем нам. Вы докажете, каким успехом чародейства российского стал наш Корпус, а я почту за честь и радость представить подробный отчет в Петербурге, – он с улыбкой обвел класс пристальным взглядом. – Готовьтесь, господа, уверен, это не составит для вас труда. Адам Николаевич, – Келейников на прощание слегка поклонился профессору, затем обернулся к директору: – Василий Федорович, посмотрим лаборатории?

– Разумеется, – вот теперь Черешин улыбнулся уже по-настоящему. – Прекрасно помню вашу любовь к хорошо оснащенным лабораториям, друг мой.

Когда они вышли, общаясь вполне приятельски, в классе на несколько секунд повисла пронзительная тишина. Кто-то переглядывался, кто-то всматривался в Соболевского в ожидании каких-нибудь его ремарок, но новость явно никого не оставила равнодушным.

– Что ж, – произнес наконец профессор. – Два экзамена вместо одного – это серьезно, и вдвойне серьезно то, что первый из них ждет вас не далее как через два месяца. Полагаю, без латыни там не обойдется, и тем больше причин немедленно уделить ей внимание. Не так ли, господа? – Соболевский улыбнулся, и класс тотчас согласно загудел в ответ.

Алексис в этом гуле не участвовал, он и профессора-то едва слышал. До латыни ему сейчас ни на грош не было дела, он крутил в уме одну-единственную мысль: чертов экзамен совсем скоро, участвовать в нем придется всем – и наверняка нужно будет демонстрировать свои умения в том, что выбрал главным призванием. Что будет делать Федя? Федя со всеми его бедами? Федя с его «смертным ужасом» и бешеными крабами?

«Черт бы меня драл!» – Алексис схватился за голову, пытаясь угомонить воцарившийся в ней хаос.

Он с трудом дотерпел до окончания урока, а потом схватил за руку проходившего мимо Тосю, шепнул ему на ухо:

– В половине восьмого в библиотеке. Передай всем нашим. – И немедленно ускользнул в толпу, размышляя на ходу, как бы притащить в библиотеку болеющего Ховрина, с которого Отто Францевич наверняка глаз не спускает.

День выдался насыщенный, радовало только то, что почти все занятия были не магическими: право, математика, история. Это хоть позволяло не опасаться, что Федя случайно устроит новый взрыв и что ровно в этот момент в кабинет сунет свой аккуратный нос господин Келейников, дышло ему в поддувало.

Вечером, кое-как проглотив ужин, Алексис попытался прорваться в лазарет. Опасения оправдались: Отто Францевич стеной встал на его пути, не поверил ни в одну замечательную выдумку, а потом и вовсе заявил, что пациент спит. Пришлось отступить: в конце концов, посовещаться с Ховриным можно и потом, после общего обсуждения.

Перепрыгивая через несколько ступеней и все равно опаздывая к им самим назначенному времени, Алексис примчался к библиотеке, на ходу перевел дух и ворвался внутрь. Тося и Жанно уже были на месте: сидя в креслах у окна, листали доставленные накануне из Петербурга журналы.

– Отлично, вы здесь! – Алексис заулыбался: рядом с этими двумя ему всегда становилось спокойнее и казалось, что повышаются шансы на успех любого предприятия.

– Ну конечно, – улыбнулся в ответ Тося.

– А что, собственно, случилось? – Жанно с трудом подавлял богатырский зевок, поэтому его голос звучал несколько невнятно. – Почему такая срочность? – Прикрывшись журналом, он все-таки зевнул всласть.

– Надо поговорить, – понизив голос, отозвался Алексис, – о том, что нам теперь делать.

– С чем делать? – озадачился Жанно.

– Да со всем! – мигом вспылил Алексис, но тотчас погас: – А, ты же не слышал, что говорил Соболевский…

– Когда? – вконец растерялся Жанно и покосился на Тосю в надежде на пояснения. – Алексис, ты о чем вообще?

– Да, мне тоже хотелось бы знать, – на пороге появился Елецкий, следом за которым в дверной проем протиснулся Федя. – Что у нас за военный совет? И при чем тут Соболевский? Приход Келейникова на тот его урок привел-таки к проблемам? – Он нахмурился.

– Да не в этом дело! – раздраженно отмахнувшись, Алексис закружил по библиотеке. Настороженные взгляды друзей так и жгли спину. – Соболевский говорил с нами после дуэли. Ну… – он стушевался на секунду. – То есть вместо дуэли, в общем-то. Федя с Тулупом только начали, и тут он примчался, как из-под земли выскочил, и все прекратил, поэтому…

– Так все-таки примчался! – вдруг радостно вскрикнул Елецкий.

– Ну да, – Алексис приостановил кружение и подозрительно уставился на него. – А чего ты так сияешь-то? Ты уж не рассказал ли ему о наших планах?! – Он так и засопел от злости.

– Да не рассказывал я, – Елецкий отмахнулся. – Просто попросил один из фонарей светить ему в окна поярче, положился на случайность. Понадеялся, что его это разбудит, заставит выглянуть наружу, и он вас как-нибудь застанет. Он и застал. – Как он ни старался сдержать улыбку, она все равно проступила на губах.

– А ты хорош! – восхищенно ахнул Жанно, опередив совсем было собравшегося возмутиться Алексиса. – Я-то так и не смог явиться к месту событий, то ли дверь заклинило, то ли что… – он задумчиво хмыкнул. – Полночи провозился, пытался выбраться.

Алексис опасливо покосился на Федю: может, Жанно и отличался на редкость уравновешенным и незлобивым нравом, но попытки ограничивать его и что-то за него решать на дух не переносил. Наверняка ведь взбесится, если Федя сознается сейчас. Может быть, лучше не стоит?

Федя, впрочем, не был настроен держать что-то от друзей в секрете и, перехватив взгляд Алексиса, покачал головой, а потом негромко отозвался:

– Дверь не виновата, Жанно. Это я тебя запер. – Смотреть другу в глаза он пока избегал. – Видел, как ты недоволен моим вызовом, боялся, что помешаешь. Мне не следовало так делать у тебя за спиной, надо было просто поговорить. Прости.

Явно готовившийся произнести гневную тираду, Жанно вздохнул и примирительно махнул рукой.

Федя помолчал пару секунд, потом улыбнулся Елецкому:

– А ты, Саша… Я не ожидал, ты прямо-таки греческий рок: ничего не сделал вроде бы, а все колеса привел в движение и не дал задуманному случиться. Это так ловко, что я даже почти не сержусь. Не знал, что ты способен на такие хитрости.

– На что он только не способен! – послышался жизнерадостный голос от двери: в библиотеку почти бесшумно просочился Митя и заулыбался друзьям.

– Ты откуда взялся? – озадаченно уставился на него Алексис. – Отто Францевич сказал, что ты спишь, да и вообще меня на порог не пустил…

– А я слышал, как вы с ним пререкались, – усмехнулся Митя. – Так что изобразил спящего ангела, когда он подошел перепроверить, дождался, пока он уйдет, и вот, прибежал к вам. Так на что там способен Саша? И что он с кем сделал? – требовательно осведомился он.

– Я, как ты сам сказал, полон сюрпризов. На этот раз не дал вот нашим друзьям угодить в беду из-за тайной дуэли, – невозмутимо отозвался Елецкий, а потом тоже позволил себе улыбку: – И я рад, что обошлось без жертв, а судя по тому, как тихо прошел сегодняшний день, и без взысканий. Соболевский решил быть снисходительным? – Он выжидательно поднял брови, ему, кажется, хотелось подтвердить еще одну догадку.

– Не в этом дело! – Алексис снова завладел общим вниманием. – Он хотел поговорить и, как выяснилось, предупредить нас. Кстати, а где Витольд? Тося? – Он оглянулся по сторонам, только сейчас сообразив, что Вислоцкий все еще не появился.

– Я с ним говорил, – пожал плечами Тося. – Он обещал присоединиться к нам.

– Черт! – Алексис щелкнул пальцами от досады. – И где его носит?! Ладно, потом расскажем ему. В общем, Соболевский. Жанно, Саша, в общих чертах он сказал нам, что Келейников и наш Василий Федорович с давних лет соперники, что они оба занимались образованием в России и всегда хотели его реформировать, только Василий Федорович считал, что нам нужны свободы, а этот… – Алексис покосился на дверь, будто за ней мог скрываться враг, – Келейников рассуждал так, что, мол, чародею никак без дисциплины и надо всех загнать в стойло.

– Ну не совсем так Адам Николаевич говорил, – робко вмешался Тося.

– Неважно, – отмахнулся Алексис. – Суть в том, что Келейников не просто ревизор, перед которым надо показать себя с лучшей стороны. Он приехал выискивать крамолу, искать, что у нас прогнило, а как только найдет – донесет государю: мол, провалился ваш эксперимент. Чтобы у нас тут все закрыли, переделали, а потом он бы стал во главе всего.

Елецкий и Жанно слушали внимательно, с растущим беспокойством. Хорошо, очень хорошо! Значит, всерьез примут слова и идеи Алексиса, не заявят, что у него чушь в голове.

– Зачем Соболевский вам все это рассказал? – наконец спросил Елецкий.

– Хотел нас предупредить! – Алексис кружил по библиотеке все быстрее. – Понимаете? – Он обвел всех быстрым взглядом. – А сегодня Келейников является и сообщает, что у нас будет, видите ли, дополнительный экзамен. Он же хочет попросту нас подловить!

– И что с того? – теперь нахмурился уже Жанно. – Никто из нас не толоконный лоб, да и время еще есть. Просто постараемся и покажем, на что способны.

– Да конечно! – Алексис так и замахал на него руками. – Вот только меня беспокоит…

– Я, – негромко, но твердо произнес Федя. На фоне слабо освещенного окна его худощавая фигура казалась темной и зловещей. – Алексиса беспокою я. Ведь верно?

От его горькой усмешки Алексису стало не по себе, но ответить он не успел, потому что Федя немедленно продолжил:

– Я ведь тоже должен буду сдавать экзамен, причем по той науке, которую выбрал для себя главной, а значит – по механике и материалам. Представляете, как это опасно? На какие выходки способна моя сумасшедшая магия, которая по собственной прихоти ломает или извращает все, к чему я прикоснусь?! Твой сонет вон помог на один-единственный вечер. А потом я чуть не убил чертова Тулупова, хотя совсем не хотел этого! – Его брови болезненно изогнулись. – Моих художеств Келейникову наверняка хватит для какого-нибудь доклада, где он выставит Корпус в самом отвратительном свете и даст понять, что здесь неспособны достойно воспитать чародея без угрозы другим. – Он устало прикрыл лицо рукой.

– Да, – выдохнул Алексис. – Примерно это я и имел в виду. – Теперь он замер в самом центре помещения, неотрывно глядя на Федю и остро чувствуя его боль. Как свою.

На некоторое время повисла напряженная тишина. Все явно осмысливали положение дел, а может, просто искали слова сочувствия, которое, будь оно неладно, сейчас ничего не решало. Жанно бездумно перелистывал журнал, не глядя на страницы. Елецкий шагнул ко второму библиотечному окну и, хмурясь, уставился в темнеющий парк. Тося яростно щипал обивку кресла, в котором сидел, переводя взгляд с одного своего друга на другого. Сам Алексис вдруг почувствовал, что от усталости у него так и норовит голова пойти кругом, немедленно разозлился на свою слабость и присел на край стола.

– Так нельзя, – очень тихо произнес Тося. – Нельзя просто сидеть здесь и… и все. – Он посмотрел на Алексиса, потом на Жанно. – Мы должны что-нибудь придумать.

– Я согласен с Тосей. – Елецкий развернулся к ним, словно только и ждал сигнала. – Положение Феди действительно опасно, нельзя пускать это на самотек, и нельзя, чтобы он пострадал из-за чужих амбиций и старых споров. Мы не можем допустить, чтобы он применял магию на экзамене.

– Да как же он ее не применит?! – Алексис всплеснул руками. – Ради этого все и затевается.

– Не знаю, – процедил сквозь зубы Елецкий. – Пока не знаю. Поищем лазейку. Может, сказать, что ты теоретик, а не практик? – Он взглянул в лицо Феде. – Что предпочитаешь изучать историю и теорию чародейства и готов завалить их рассказами о Луллии, Джамире ибн Хайяне, святой Хильдегарде и императоре Рудольфе? Обстоятельно, многословно, чтобы у них головы треснули.

Федя задумался, что-то прикидывая, потом с сожалением покачал головой:

– Не выйдет. Келейников по крайней мере раз видел, как я практикую, на алхимии у Гавранека. – Он досадливо скривился. – И «смертный ужас» тоже видел. Про остальное ему, наверное, сообщат, хоть тот же Берендт. Вильгельм Карлович – хороший человек, но человек правил: он знает и о моем интересе к его предмету, и о моих бедах, и, если его спросят обо мне, он обязательно все расскажет. И уж тогда Келейников точно вытащит меня практиковать.

– Может быть, сказаться больным? – подал голос Тося.

– Это как же надо заболеть, чтобы меня от экзамена освободили? – спросил Федя, глядя на него с некоторой опаской.

– Ну сильно, наверное, – Тося пожал плечами. – Но есть же я. Я могу что-нибудь такое для тебя сварить и смешать, и ты станешь выглядеть больным, а на самом деле болеть не будешь. И отправишься в лазарет.

– А это мысль, Тось! – Алексис встрепенулся и увидел, что у Феди тоже заблестели глаза.

– По-моему, очень удачная! – Федя даже в ладоши хлопнул в предвкушении. – Должно получиться натурально. А если я буду выглядеть больным, Отто Францевич ко мне самого государя императора не впустит и меня никуда не выпустит!

– Нет, не пойдет! – вмешался Жанно, строго глянул на Тосю, потом на Алексиса и Федю. – Совсем умом двинулись?! Тося же никогда такого не делал. А если что-то пойдет не так? А если Федя случайно отравится? Или ослепнет, оглохнет или еще что? А если доктор начнет выяснять, чем это он болеет, и найдет обман? – Он даже рукой рубанул. Помолчал секунду-другую и вскинулся уже сам: – Федя, а если тебе уехать?

– Куда? – Тот озадаченно уставился на него.

– Не знаю, куда-нибудь, – нетерпеливо отозвался Жанно. – Смотри, в Корпусе знают ведь почерк только одного из твоих родителей, верно? Вряд ли они оба писали сюда? – Дождавшись, пока Федя растерянно кивнет, он решительно продолжил: – Ну вот! Напишем письмо, будто бы тебе из дома: мол, ты срочно там необходим. И Черешину придется тебя отпустить, а у Келейникова это не вызовет подозрений. А ты поживешь пока где-нибудь… да хоть в том же «Свеаборге»! Если нужно, я заплачу, и ты уж это прими, сейчас не тот момент, чтобы от моих денег нос воротить. Ну?

– Нет! – этот решительный голос принадлежал уже Елецкому. – Ты представляешь, что начнется, если вскроется обман?! А если причастным к нему каким-нибудь образом объявят директора?! Нет, это слишком рискованно.

Каждый план казался замечательным, пока кто-нибудь не начинал разносить его в пух и прах. Тревога Алексиса все росла: ничего дельного не шло на ум ни одному из них, а больше ведь обратиться было не к кому. Заметив, что теперь не только кружит по комнате, но и сосредоточенно грызет ногти, Алексис остановился и обвел друзей внимательным взглядом.

– Послушайте, а может быть, опять попробовать поэзию, но иначе? Сделать, как тогда, на магической словесности? Помните, какой тогда фонтан силы получился, что Овинов меня своей магией, как чугунной крышкой, по голове стукнул? Мне многие признавались, что почувствовали нечто особенное, что в них прямо-таки дух вскипел. – Начав говорить об этом, Алексис уже не мог остановиться и не сразу заметил, что улыбается от удовольствия. Кое-как согнав с лица улыбку, он продолжил серьезнее: – Может быть, я просто напишу что-нибудь о Келейникове? Или об экзамене специально для Келейникова? А потом прочту при нем, и он проведет экзамен без попыток подловить Федю и вообще всех нас? А? Что думаете?

Ему так понравилась эта идея, что теперь очень хотелось, чтобы остальные тоже ее поддержали, и он требовательно смотрел по очереди на них всех. По тому, как вспыхнули Федины глаза, Алексис моментально понял, что ему эта мысль по вкусу, а вот Жанно и Елецкий переглянулись с явным сомнением, нет, даже со скепсисом.

– Алексис, – деликатно, но твердо начал Жанно. – Это безумие.

– Да почему?! – немедленно вскинулся он.

– Потому что твои стихи слишком сильны – уж мне ли не знать – и не всегда предсказуемы. Тогда, на словесности, ты ведь тоже не знал, как что будет, кто какие чувства испытает, и просто хотел уязвить Овинова. А магию почувствовали очень многие и, я уверен, по-разному. Что будет здесь? Вдруг ты что-нибудь напишешь, это подействует на Келейникова, но как-нибудь не так? И что тогда? Овинов точно будет не на нашей стороне, у него от тебя чуть ли не падучая делается. Вон как он теперь на каждом уроке при виде тебя такую кислую рожу делает, будто клюквы объелся. И смотрит-то мимо, и задания выбирает одно к одному безопасные да про что-то красивое, лишь бы ты ничего не сотворил.

Алексис усмехнулся, вспомнив об этом, но почти сразу помрачнел снова. Рассуждения друзей казались ему слишком осторожными, а их сомнения уязвляли. Но приходилось признать: Жанно из них всех обладал самым холодным и трезвым умом, и если он, взвесив все детали, считал что-то неразумным, то чаще всего так оно и бывало.

– Жанно прав, – неожиданно прозвучал разом охрипший голос Феди. – Хватит. К стихам обращаться больше нельзя. И дело даже не только в тебе, Алексис, – он слабо улыбнулся. – Просто я… Просто с тех пор, как у меня началась вся эта хворь, стихов вокруг меня было много, и ни к чему хорошему это не привело.

Алексис остановился напротив Феди, требовательно уставившись на него в ожидании продолжения. Что еще за стихи вокруг него? И почему сейчас он так помрачнел?

– Ну? – поторопил Алексис. – О чем речь, Федь?

– Да я упоминал. Есть один человек, отцовский сослуживец, – нехотя заговорил Федя. – Он, по-моему, совсем не так талантлив, как ты, но, когда моя магия только сломалась, он предложил попробовать меня вылечить стихами или хотя бы помочь мне почувствовать себя лучше. – Он помолчал немного, явно стараясь совладать с собой, и тяжело продолжил: – Родители устроили вечер, пригласили его в гости, и он читал стихи – для меня и обо мне. Было красиво и сложно, он, по-моему, подражал кому-то из римлян. Но после этого мне стало только хуже, – хмурясь, Федя уставился в одну точку перед собой. – Тоже уже говорил: я несколько месяцев все взрывал. Экзамен такое точно испортит, и не мне одному.

Повисла тишина. Алексис растерянно переглянулся с друзьями.

– Такое вообще часто бывает? – осторожно поинтересовался Александр. – Чтобы становилось настолько хуже от стихов?

– Думаю, в наше время мало кто видел подобное. – Алексис растрепал свои и без того спутанные волосы и снова заходил по библиотеке. – Но говорят, когда-то великие поэты-греки, а потом арабы и некоторые менестрели даже убивать могли словом…

– Ну убивать меня никто не хотел, – принужденно рассмеялся Федя. – Но хорошо точно не стало. И кстати, впервые плохо тоже стало после стихов! – вскинулся он. – Или из-за стихов, уже не знаю… Пару лет назад нашелся какой-то мерзавец, начал слать матери прочувствованные письма и пронзительные стихи о томлении и страсти. И… несколько раз они мне попались, – Федя передернулся, будто проглотил что-то гадкое. – Мерзость такая… Не знаю даже, в чем особенная мерзость, кроме того, что это письма чужой жене. Но именно после них во мне разладилось что-то, сломалось, и магия тоже начала… словно распадаться, сыпаться в руках, – его голос звучал все напряженнее, глуше и под конец стал совсем тихим.

Вот тебе и чудодейственная сила поэзии.

Нахохлившись, Алексис обреченно уставился на друзей:

– Ну и что нам тогда со всем этим делать? Все идеи вроде перебрали.

Ответить ему никто не успел: в отдалении вдруг послышался протяжный скрип, ровно такой, какой, наверное, должен звучать в полном призраков замке Отранто, описанном госпожой Радклифф. Все обернулись – ровно в тот момент, когда медленно приоткрылась дверь на полуэтаже в глубине библиотеки. Та самая, ведшая в кабинет со зловещими юстициарскими редкостями.

На секунду Алексис забыл обо всем и ощутил детский восторг: а что, если в самом деле призрак?! Бродит по Корпусу с наступлением темноты, скрипит дверьми и половицами, возможно, изредка даже стенает, и удерживают его мрачные и страшные времена, когда он был убит. Может, даже прямо в библиотеке! Или где-нибудь поблизости! Дверь скрипнула еще раз – ее явно открывали с усилием – и Алексис даже шею вытянул, чтобы рассмотреть гостя.

Но это оказался лишь Витольд – бледный, как посланец с того света, зато с самой что ни на есть земной свечой в руке и с кипой исписанных бумаг под мышкой. Увидев заседавшую в библиотеке компанию, он радостно вскрикнул и чуть не бегом кинулся к ним.

– Вы здесь! Замечательно! – выдохнул он, а потом уставился на Федю и без паузы спросил: – Лорингофен, скажи, пожалуйста, почему перед дракой у «Свеаборга» Тулупов назвал тебя бастардом?

В последовавшей за этим тишине Тося ахнул, Жанно и Елецкий замерли, а Алексис весь подобрался, готовый бросаться вперед и хватать в охапку Федю, когда тот пойдет врукопашную. А Федя смотрел на Витольда недоверчиво, будто не был уверен, что тот вообще реален. Потом сглотнул, медленно перевел дыхание и негромко переспросил:

– Витольд, что ты сейчас сказал? – Федя сделал шаг вперед. Кулаки он сжал так крепко, что побелели костяшки и вздулись вены.

«Черт! – Алексис подался следом за ним, стараясь быть как можно ближе. – Черт-черт-черт!» Ни одной толковой мысли в голову не шло.

– Федя, послушай… – прозвучал где-то ровный голос Елецкого.

Между тем Витольд, над которым стремительно сгущались тучи, даже не думал отступать перед Фединым гневом. Поставив свечу на стол, он предостерегающе вскинул руку:

– Подожди! Я не хотел тебя оскорбить, и в мыслях не имел! – почти вскрикнул он. – Наоборот! Ты же знаешь меня, знаешь, как много оскорблений мне приходится пробовать на себе, я никогда не стал бы уподобляться тем, кто нас с тобой без причин поносит.

Федя остановился, будто на стену налетел. На Витольда он смотрел все так же внимательно и взволнованно, дышал тяжело, словно душили чувства, но взгляд вдруг потеплел, стал горьким и по-особенному мягким, таким, каким бывал только для друзей.

– Ты прав, – после некоторой паузы сказал Федя и прошелся ладонью по лицу, как если бы стирал недавний гнев. – Прости меня. Последнее время выдалось непростым, и я… становлюсь не сдержан. Простишь? – Он улыбнулся почти кротко.

– Прощен, – улыбнувшись, кивнул Витольд и тотчас снова посерьезнел, сосредоточенно покусал губу и посмотрел Феде в глаза: – Но мне все равно нужен ответ. Я… понимаешь, после новостей об экзамене… – Он яростно тряхнул головой. – Я подумал, надо что-то делать. Надо подчинить тебе твою магию как можно скорее. – Витольд положил на стол свои бумаги. – Я попросил у профессора Соболевского ключ от кабинета, там же хранятся не только разные страшные вещи, но и литература для юстициаров и просто посвященная разным древним практикам, которые нам нужно знать по долгу службы. Сказал, что мне нужно позаниматься, и вот. – Он продемонстрировал тот самый серебряный ключ, которым открывал двери Соболевский на уроке. – Я кое-что нашел в тех книгах, как раз шел вам рассказать. Но прежде чем я это сделаю… – Витольд снова замялся на секунду, но продолжил: – Скажи мне, то оскорбление Тулупова – ни на чем не основанная наглость или он повторяет какие-нибудь слухи? И… есть ли за этими слухами хоть малая доля правды? Прости, что я спрашиваю об этом! – Прозвучало почти страдальчески, Витольд болезненно поморщился. – Но в ответе действительно есть смысл.

Снова наступила тишина – в этот раз давящая, будто горестная. Алексису страшно было смотреть на Федю. Ругая себя за малодушие, он обменялся взглядами с Тосей, который и сам выглядел совершенно убитым, и с Жанно, тревожно наблюдавшим за друзьями.

Федя вдруг сгорбился. Из него, будто из какого-нибудь его механического человечка, разом выдернули стержни, помогавшие держать спину и стоять на ногах. Он тяжело опустился на стул, оперся локтями на колени и уставился в пол. Он молчал так долго, что стало казаться, будто он уже и не заговорит. Алексис отчаянно посмотрел на Витольда, не зная, вмешиваться ли как-то, молчать ли дальше, просить ли его уйти.

И тут Федя наконец подал голос:

– Я не бастард, – он говорил так глухо, что приходилось прислушиваться. – Но… возможно, отец так считает. Я вижу это в горьких взглядах, которые он на меня иногда бросает и которых с годами становится все больше. Слышу в колкостях, которыми они обмениваются с матерью, а ссорятся они тоже все чаще, мне в прошлый год по весне казалось, что вот я вернусь летом в Кронштадт, а они разъезжаются, – Федя покачал головой. – Я не знаю, почему между ними все так. Не знаю, понимаете?! – Он все-таки вскинул взгляд и посмотрел сперва на Алексиса, потом на стоявшего рядом Витольда. – Но я уже видеть не могу, как отец смотрит и на нее, и на меня. Она этого не заслужила, – Федя несколько секунд помолчал, потом продолжил: – Бабушка Амалия всегда говорила, что я удивительно похож на отца в юности, но… мне все больше кажется, будто для него это значения не имеет. Даже его дуэль за матушкину честь полгода назад сделала только хуже: теперь все только и говорят, что о ее мнимой измене и о моем происхождении! – Он скривил губы и бросил со злостью: – Наверняка семья Тулупова с кем-то из флотских знается, вот до него и долетели эти сплетни!

Алексис не раз слышал мнение, будто фразы вроде «Мне сердце пронзило стрелой» – драматичные преувеличения поэтов. Вот только он знал, что это не так. Что говорящие так просто никогда не смотрели, как мучается дорогой друг, без возможности хоть что-то для него изменить. Беззвучно вздохнув, Алексис потянулся к Феде и мягко приобнял его за плечи.

– И ты не заслужил, – вполголоса произнес Александр, тоже касаясь тонкой смугловатой рукой Фединого плеча. – Особенно ты. – Тут он помедлил, будто обо что-то споткнувшись. – Так, так, погодите… – Судя по тону, он почувствовал, как разрозненные факты начинают собираться у него в голове в какую-то четкую картину. – Федя, у тебя так выходит, что все эти напасти на вашу семью посыпались где-то примерно с год назад, да?

Федя понуро кивнул. Александр, все более оживляясь, продолжил:

– Вот, смотри, в твой последний год на младшей ступени обучения у тебя начались проблемы с магией. И родители начали необычно много ссориться, отец ревновать стал, даже до дуэли дело дошло. И стихи, да, еще стихи, которые кто-то присылал твоей матери, они тоже масла в огонь добавили, если отец про них знал. И при этом некто пытается «вылечить» тебя стихами, и тебе от этого совсем плохо становится! И что мы из этого понимаем? – Он обвел друзей требовательным взглядом и тут же продолжил: – Кто-то пытается навредить вам и, скорее всего, разрушить карьеру твоего отца!

– А как ты из этого всего именно про карьеру вывод сделал? – спросил ошарашенный Федя.

– Тут дело в твоей магии, – уверенно ответил Александр. – Твои способности и то, что ты поступил в Корпус, – все это должно выделять твоего отца и помогать ему по службе уже сейчас. А в будущем, если ты удачно окончишь обучение, и у тебя, и у него перспективы могут открыться и вовсе головокружительные. Подумай, много ли тех, кто может рассчитывать на личное внимание императора? Да и связи, которые ты можешь завести в Корпусе, тоже нельзя со счетов сбрасывать. Ты можешь сыграть большую роль в развитии нашего флота и вообще возвысить имя Лорингофенов.

– Тогда надо же отцу писать! – подхватился Федя.

– И скорее снимать проклятие – и дело с концом! – вскочил вслед за ним Алексис.

– Ребята, – подал голос Митя, тоже взволнованный, но явно старающийся рассуждать трезво, – но ведь нет на нем простого проклятия. Помните, я проверял. Нет того, что можно разом вылечить или отшептать, как деревенские знахарки. Кто бы что ни делал против семьи Лорингофенов, он явно повредил какую-то несущую основу. Словно Федя вообще не должен считать себя сыном своего отца, будто он и не Лорингофен вовсе. И письмо отцу, конечно, надо написать, но даже если он тебе поверит, я не уверен, что вашу связь можно быстро починить…

И тут вновь заговорил Витольд:

– Мой друг. – Он опустился на колени напротив Феди и заглянул ему в лицо снизу вверх. – Теперь я окончательно уверен, что найденное мной средство должно подойти. – Вновь метнувшись к столу, Витольд принялся перебирать свои записи. – Послушайте! Есть старинная французская хроника Персиваля де Каньи, написанная еще в пятнадцатом веке, во времена Жанны д’Арк. Но насчет Жанны сейчас не так важно, – он сам себя оборвал на полуслове. – Похоже, де Каньи был юстициаром, хоть и не самым талантливым, а юстициары в то время занимались не только договорами и всякими завещаниями, но и участвовали в ритуалах. Сами ритуалы были сложными, требовали подготовки и отнимали много сил, поэтому обычно их проводили для высоких особ или по каким-то важным случаям. Я так и не понял, участвовал ли де Каньи в чем-то подобном сам, но он очень этим интересовался и многие ритуалы описал у себя в хронике. Нам тут важен один. – Витольд снова ожесточенно зашуршал бумагами. Алексис притих ни жив ни мертв и спиной чувствовал, что остальные слушают примерно так же. – Вот! – Витольд победно выхватил какой-то лист и потряс им перед собой. – «Ритуал подлинного воссоединения для монсеньора Жана де Дюнуа, ныне Бастарда Орлеанского», – прочитал он, скользя пальцем по строчкам. – Средневековый французский военачальник и соратник Жанны д’Арк, внук короля, незаконнорожденный сын герцога королевской крови. Он воспитывался с наследником престола, очень много сделал для Франции и в какой-то момент решил выяснить, почему не унаследовал от отца «золотое пламя», магию французских королей – я пока не понял, в чем ее суть, возможно, она вообще утрачена. Оказалось, что так быть не должно, что он лишен ее из-за того, что его связь с отцом как бы магически нарушена. Де Каньи называет это «сломанная ветвь». И тут же пишет, что придворные чародеи создали ритуал, позволяющий ее восстановить, и провели специально для Дюнуа, чтобы он не только водил войска в бой, но и колдовать для них мог. Этот ритуал тут описан, – Витольд выхватил из стопки листов еще один. – Де Каньи утверждает, что общался с одним из юстициаров, который в нем участвовал, и тот поделился с ним секретом. Хотел, мол, сохранить то, что потом наверняка сделают королевской тайной. Так что, получается, он у нас есть.

Витольд смолк, переводя дух. Его глаза сверкали, черные волосы разметались, и, на взгляд Алексиса, он сейчас не только устроил им мысленное путешествие в далекое Средневековье, но и сам будто сошел с готического витража.

– Потрясающе! – не сдержался Алексис и обернулся к Феде.

Федя смотрел на Витольда и его бумаги со смесью недоверия и надежды. Потом осторожно, очень тихо спросил:

– А ритуал сработал только потому, что этот Дюнуа действительно был бастардом? – Он прикусил губу. – Он может восстановить эту самую «сломанную ветвь»… сломанную связь или как там… в общем, вот это самое с законным отцом?

– В том-то и дело! – отозвался Витольд. – Там сказано, что ритуал работает, если каким-то образом нарушена связь с «истинным отцом», понимаешь? Я спрашивал тебя о бастарде для точности, описание говорит, что ритуал в принципе восстанавливает или укрепляет кровную связь. Как я понял, она может быть сломана, если кто-то знает, что он бастард, смирился и принял это, или, например, если он просто «чужой для родных ему». То есть это интерпретируется по-разному и должно срабатывать во многих случаях. И сработав, «выстраивает для магии прямые дороги в венах того, кто ее носить в себе должен». То есть он, по сути, чинит магию, которая работает как-то не так, понимаете?! – Под конец Витольд не сдержался и повысил голос, обводя взглядом собравшихся.

Не дожидаясь, пока отреагирует кто-нибудь другой, Федя вскочил с места. Его глаза полыхали таким огнем, что Алексиса буквально опалило его воодушевлением.

– Если все так, как Витольд говорит, то должно получиться! – воскликнул он. – Но я не юстициар, да и вообще ничего не знаю о средневековой магии и не справлюсь один. Поэтому я должен спросить вас: вы со мной?

– Конечно, с тобой! – первым откликнулся Алексис. Он был твердо намерен в случае необходимости уговаривать всех остальных любыми способами и сколь угодно долго. Где-то впереди, в лучах рассвета, для него сейчас реяла французская орифламма.

Со стороны глубокого кресла послышался вздох, а потом оттуда выглянул Тося.

– Мне кажется, это опасно, – грустно сообщил он. – Судя по тому, что рассказал Витольд, этот де Каньи пишет образно и не всегда точно, и можно что-то понять, а потом и сделать неправильно. И уточнить не у кого. Вы можете оказаться в трудном положении, а раз так… – Тося снова глубоко вздохнул, – вам понадобится медик. Так что я с вами.

Алексис, уже изготовившийся спорить, уставился на Тосю, а потом рассмеялся:

– Тося, только ты можешь подробно объяснить, почему авантюра, которую мы затеяли, ошибка, а потом принять в ней участие.

– Ну… – Тося пожал плечами. – Вам ведь правда может понадобиться помощь.

– Озерцев, мой самый драгоценный в мире целитель, у меня нет друга лучше тебя, – прочувствованно сказал Федя, улыбаясь ему.

– Подождите, – подал голос Жанно. – Я правильно понимаю, что мы собираемся прямо здесь, в стенах Корпуса, втайне от наставников, да и вообще от всех, провести малоизвестный средневековый ритуал, не использовавшийся с пятнадцатого века? – Он грозно скрестил руки на груди. – Я верно уяснил вашу мысль?!

На несколько секунд стало тихо. Алексис переглянулся с Федей, Федя – с Витольдом, и наконец тот, пошуршав бумагами, педантично отозвался:

– Предположительно он использовался в конце шестнадцатого века и, возможно, еще раз в семнадцатом.

– А, ну это, конечно, полностью меняет дело! – фыркнул Жанно. Неверяще покачал головой и сказал: – Вы прямо у меня на глазах договариваетесь вместе сунуть головы льву в пасть. У меня волосы дыбом становятся, когда я представляю себе все, что может пойти не так!

– Жанно, ты прав, – вдруг заговорил Елецкий и, как часто бывало, едва только он брал слово, все повернулись к нему. – Ты прав, но подумай вот о чем: в отличие от остальных наших планов, где столько всего зависело от случайностей, или от посторонних людей, или от внешних обстоятельств, здесь успех зависит, в общем-то, от нас. От того, хорошо ли мы поймем детали ритуала… – Елецкий загнул палец. – Сможем ли в точности следовать указаниям. Найдем ли подходящее место. И во всех этих случаях мой ответ: «Да». Потому что раз в ритуале нужны юстициары, мы с Витольдом разберем его до последней буквы и черточки. Со схемами или рисунками справимся тоже, а Федя нам поможет. В случае же нужды в каких-нибудь зельях с нами Тося, да и ты в этом неплох. А что до места, то никто ведь так и не узнал, как славно мы на день Марьи провели время в лазарете, не так ли?

Молчание, установившееся на этот раз, правильнее всего было бы назвать потрясенным. Алексис во все глаза смотрел на Елецкого, и, кажется, Федя и Витольд таращились на него не менее впечатленные.

– Черт меня побери, – проговорил наконец Алексис. – А я-то думал, что титул главного заговорщика и смутьяна навсегда останется за мной.

Жанно задумчиво хмыкнул, обвел взглядом всех собравшихся, под конец встретился глазами с Елецким и развел руками:

– Что ж, если даже ты на их стороне, то куда уж мне. Может быть, у нас и в самом деле нет другого выхода. – Он улыбнулся Феде: – Я с тобой. Со всеми вами.

Сорвавшись с места, Федя пересек библиотеку, обнял Жанно и на секунду накрепко прижал его к себе. Потом развернулся к Елецкому, растерянно и благодарно улыбнулся ему и перевел сияющий взгляд на Витольда.

– Ничто не могло бы сделать меня счастливее, – тихо произнес Федя, – чем то, что я теперь могу называть вас друзьями. Всех вас. Что бы там ни было, эта радость и благодарность за нее навсегда останутся со мной, – он коснулся груди.

И до того это было торжественно, хорошо и светло, что Алексис почувствовал необходимость тоже что-нибудь сказать и сделать. А еще лучше, чтобы все они что-нибудь сказали и сделали, что-нибудь важное и сильное.

– Идите сюда. Все идите сюда, – позвал Алексис и шагнул к столу. Дождавшись, когда все окажутся рядом, он по очереди взглянул на друзей и продолжил: – Считаю, что, решившись на подобное дело вместе, вместе рискуя и вместе творя невероятное, мы связываем судьбы и сердца крепче, чем связывают любые присяги и обязательства. И я хочу, чтобы мы сохранили этот момент. Ваши руки. – Он первым протянул руку над свечой, и остальные последовали его примеру. – С сегодняшнего дня и впредь мы союз друзей, который неразделим. Союз отчаянных, – он улыбнулся сперва Витольду, потом Феде и Мите, – и беззаботных. Пусть некоторым из нас беззаботность и несвойственна, – Елецкому, Жанно и Тосе досталось по лукавому взгляду. – Пусть огонь, единственная родная мне стихия, скрепит это братство.

Алексис не был до конца уверен, что все получится так, как желало его сердце, однако пламя свечи взметнулось вверх, обвилось вокруг их запястий, не обжигая, вычертило в воздухе первые буквы имен, перетекающие одна в другую, и только после этого снова опало.

– Да будет так, – хриплым от волнения голосом сказал Елецкий, все еще не отводя взгляд от свечи, и остальные эхом повторили это за ним.

Когда все голоса стихли и слышно стало, только как потрескивает, догорая, огонь в библиотечном камине, Елецкий отстранился первым. Аккуратно оправил манжеты и форменный сюртук и скользнул по собравшимся строгим взглядом.

– За работу, господа, – веско произнес он. – У нас не так много времени.