Александру не хотелось себе в этом признаваться – и уж точно не хотелось делиться мыслями с остальными – но втайне он был уверен, что праздник им с рук не сойдет.

Доктор обнаружит в лазарете липкие следы от чашек или драконы все-таки что-нибудь прожгут. Кто-нибудь не в меру любопытный окажется под дверью, подслушает и донесет воспитателям. Кто-то из преподавателей поранится или обожжется в лаборатории и в самый неподходящий момент заявится просить помощи у Отто Францевича. В общем, что-то такое обязано было случиться, не может же все просто пройти хорошо, верно?

Как ни странно, он ошибся. Драконы и птицы танцевали над чашками всю ночь, а потом покорно улетели в карман Жанно. Не последовало никаких кар, порицаний или даже снисходительных разговоров с директором. Для Александра единственной платой за бессонную ночь с дюжиной песен и бесконечными разговорами стала головная боль наутро. Столкнувшись возле аудитории с Вислоцким и Лорингофеном, он обнаружил, что друзья страдают не меньше. Это было утешительно, пусть и слегка.

Головной боли в то утро ему внезапно добавил и господин Соболевский: стрелой ворвавшись на чужой урок, он сообщил, что через два дня начинается полноценное знакомство с магической юстицией, и пообещал визит в самый закрытый кабинет Корпуса. Там, по его словам, творилась «самая тонкая магия, с которой может соприкоснуться только чародей». Попросив всех быть «во всеоружии и воодушевлении» и хлопнув в ладоши на прощание, он умчался так же стремительно, как и появился. Александр остался осмысливать услышанное, нервничать, удастся ли себя проявить, и тереть подрагивающими пальцами гудящие виски.

К обеду Озерцев исцелил всех страждущих, даже Витольда, который оказался к ночным чаепитиям особенно неустойчив и выглядел теперь даже не бледным, а землисто-серым. После лечения Тоси он, однако, ожил, обрел свой обычный отстраненный вид и вернулся к делам как ни в чем не бывало. Понаблюдав своими глазами за чудесами, на которые способен их целитель, Александр решился задать ему несколько вопросов, давно не дававших покоя.

– Тося! – окликнул он друга на выходе с урока математики. – Можно тебя на пару слов насчет целительства?

– Что, тоже голова покоя не дает? – не то сочувственно, не то насмешливо пихнул его локтем Алексис. – Правильно-правильно, Тося лучше любых лекарей, один раз глянет – и ты свеж, как роса на рассвете.

– Ох, Алексис, шел бы ты, куда шел, – отмахнулся от него Тося. – Саше, между прочим, получше вас с Витольдом было, и его уже отпустило давно. Пойдем, поговорим, где потише. – И он деловито потянул Александра в один из пустых классов.

Пока они шли, Александр еще сражался с сомнениями насчет того, стоит ли обсуждать здоровье человека в его отсутствие, но потом вспомнил болезненную бледность и осунувшееся лицо Мити на фоне лазаретской подушки и решился окончательно.

– Послушай, Тося, – Александр прикрыл за собой дверь, чтобы избавиться от любопытных ушей. – Алексис, конечно, вечно сует нос куда надо и не надо, но сейчас он был прав: ты особенный целитель. Кажется, что даже постоять рядом с тобой – уже лечение.

– Да что ты, скажешь тоже… – смущенно улыбнувшись, замахал руками Тося: похоже, такие похвалы ему были и непривычны, и приятны.

– Я говорю правду, – твердо отозвался Александр. – И не пытаюсь льстить. И… у меня к тебе просьба: не мог бы ты как целитель посмотреть на Митю? Он меня тревожит. Есть же причина тому, что у него то инфлюэнца, то просто простуда, то вот из-за этой дряни, которую Федя случайно на алхимии устроил, ему одному так плохо стало. Вдруг он не просто болезненный? Вдруг это какое-то проклятие? Или его травят чем-то? Одним словом, вдруг вся эта болезненность из-за магии и нужно что-то срочно делать, а все это упускают?

Тося вздохнул, насупился, не торопясь отвечать. Александр всматривался в него, терзая пальцами правой руки манжету на левом рукаве. Неужели откажет? Но почему бы вдруг?

– Саша, я уже смотрел, – после короткой паузы отозвался Тося и встретился с ним взглядом. – Знаешь, как это бывает: когда человек целителю хоть немного близок, видеть его и карту его здоровья намного проще. Жаль, лечить от этого проще не становится. Так вот, прежде чем мы вчера жжёнку распили, я посмотрел. И – нет. Нет с Митей ничего особенного. Только, знаешь… – Тося помолчал, видимо, подбирая слова. – Он, если смотреть глубже видимого, похож на колодец, из которого черпают слишком много воды: это он так силы расходует. Как целитель скажу: ему бы угомониться немного, а то ведь его не хватит на все на свете. Думаю, я его изловлю и поговорю всерьез, – лицо Тоси на пару секунд стало строгим, а потом он задумчиво прибавил: – А еще в этом его колодце вода чистая-чистая, в ней вся магия, что рядом происходит, отражается, и дурная, и хорошая. Думаю, это значит, что он чувствительнее многих из нас. Вот потому ему и от некоторых вещей хуже, чем другим.

Александр смотрел на Тосю во все глаза: он и не думал, что целители обладают таким удивительным зрением и чутьем. Что могут такие удивительные вещи и при этом способны оставаться такими скромными. Ну, по крайней мере, Тося Озерцев способен.

– Я ответил, Саш? – мягко отвлек его от размышлений этот самый Тося.

– Да-да, Тося, конечно! – поспешно откликнулся Александр. – Спасибо тебе! Я подумаю, что и как с этим делать.

– Вместе, если хочешь, подумаем, – довольно заулыбался Тося и первым двинулся к выходу из класса.

Александр же полностью сосредоточился на новом предмете своих тревог: попытался за оставшееся время перечитать все руководства и исследования по юстиции, которые попались под руку, и даже поупражняться. В конце концов, должен же он был освежить знания, не так ли? Всего лишь по три часа упражнений по вечерам – ничто для такой сложной сферы, как магическая юстиция.

В назначенное утро Александр будто вернулся в свой первый день в Корпусе: чувствовал себя взволнованным, азартным и невыспавшимся. Он вместе со всеми топтался в большой гостиной второго этажа в ожидании профессора, гадая, почему нельзя было отправиться в кабинет сразу же. Клонило в сон, пробирал холод – ночью впервые налетела метель, а жарко топить спартанские правила Корпуса по-прежнему запрещали, – и каждый то и дело норовил повыше подтянуть воротник или спрятать озябшие пальцы в рукава.

– Кажется, Соболевский считает, что необмороженные чародеи не годятся в юстициары, – фыркнул Назиров, втягивая голову в плечи. Его оливково-смуглая кожа выглядела сейчас сероватой.

Кое-кто согласно хмыкнул, несколько человек усмехнулись или пробормотали что-то ему в тон, но все перекрыл резкий голос Тулупова:

– Господин Томас Джефферсон, да будет тебе известно, Назиров, утверждает, что «стоицизм учит нас мужеству и стойкости перед лицом несчастий, и это добродетель, необходимая каждому чародею». А это один из величайших юстициаров нашего века, – он говорил надменно, совсем не по-дружески. – Небольшие неудобства перед упражнениями в юстициарском деле или даже перед близким знакомством с ним – вполне справедливая цена. Считай это разминкой, как перед фехтовальным поединком.

Раздался одобрительный гул голосов. Вероятно, если бы Назирова так отчитал кто угодно другой, он бы не стерпел, но перед Тулуповым предпочел смолчать, только независимо передернул плечами. А вот Александр молчать не стал: это было бы неправильно.

– Браво, Тулупов, – прозвучало громко, и многие обернулись. – Хотя, мне помнится, первым сходные мысли высказал еще Эпиктет.

Тулупов, кажется, колебался, откликнуться ли сдержанно или сказать колкость. Тонкие губы дрогнули, но тут дверь в гостиную распахнулась и на пороге появился профессор Соболевский.

– Читаете Джефферсона, господин Тулупов? – он вскинул брови. Темно-серые глаза блестели любопытством. – И спорите о нем? А вы, господин Елецкий, предпочитаете ему Эпиктета? Что ж, меня, похоже, ожидают весьма интересные ученики. Идемте, друзья мои, – это он адресовал уже всем собравшимся. – Юстиция нас ждет.

Профессор сделал приглашающий жест и первым зашагал вперед. В пальцах он вертел серебряный ключ, по которому каждые несколько секунд пробегали магические искры.

К некоторому удивлению Александра, сначала профессор привел их в библиотеку, с которой они, казалось бы, уже успели познакомиться и в которой не было ничего особенного. Самый обычный интерьер: много темного дерева, книжные шкафы от пола до потолка, уставленные по алфавиту многочисленными томами, маленькие стремянки, чтобы добираться до верхних полок. Пологая винтовая лестница на полуэтаж, где стояла литература посложнее – и для многих поскучнее. Тяжелые темно-зеленые шторы, несколько столов и конторок. И над всем этим – тишина и сосредоточенность, словно рожденные неким книжным духом.

Вряд ли библиотека Корпуса стоила того, чтобы отправляться осматривать ее с такой торжественностью, да еще и в сопровождении профессора. Александр озадаченно покосился на Соболевского: неужели он склонен к театральным эффектам?

Будто откликаясь на его мысли, подал голос Витольд:

– Простите, Адам Николаевич, но мы уже не раз бывали в библиотеке…

Соболевский только мимолетно усмехнулся, обернувшись через плечо:

– Не беспокойтесь, Вислоцкий, я вовсе не собирался присваивать себе заслугу того, кто впервые привел вас в библиотеку, – он слегка улыбнулся. В толпе послышались смешки. – У нас тут другая цель, мы просто минуем читальный зал. Не отставайте! – И прежде чем кто-то успел с ним поравняться, он стремительно взлетел по винтовой лестнице на полуэтаж.

Студенты заторопились следом. Когда они нагнали профессора, он уже открывал серебряным ключом дверь, которую все привыкли считать то ли створкой еще одного большого книжного шкафа, то ли ходом в какое-нибудь очередное книгохранилище. Как оказалось, думавшие так были даже не совсем неправы.

Комната, в которую они вошли, по размерам составляла не больше четверти от читального зала. Узкая, без окон, она была бы сумрачной, если бы не странные потолочные лампы, светившие без огня. Они напоминали обычные фонари для экипажа, но сияли ровно, мягко, сильно. И освещали удивительное собрание: повсюду – на столах под стеклом, на небольших этажерках под прозрачными колпаками, в шкафах – прятались книги, свитки, письма.

– Здесь холодно, – вдруг нарушил тишину Назиров. Его голос звучал на тон выше, тревожнее и напряженнее обычного. – Почему здесь так холодно?

– В этой комнате и должно быть так жутко? – присоединился к нему Винклер.

Остальные молчали, но явно чувствовали нечто похожее. Профессор Соболевский между тем, скрестив руки на груди, сдержанно улыбался и изучающе рассматривал своих учеников.

– Где мы, Адам Николаевич? – негромко спросил Александр, выдержав его взгляд. – Здесь ведь действительно прохладно и… немного неуютно.

– Немного! – фыркнул Алексис где-то в толпе у него за спиной.

Соболевский помолчал еще немного, потом кивнул какой-то своей мысли и наконец заговорил:

– Я рад, господа, что вы достаточно чувствительны к здешней атмосфере. Это говорит о том, что вы не зря приняты на старшую ступень. Далеко не у всех из вас мне как юстициару предстоит принимать экзамен, но познакомиться с нашей магией хотя бы в малой степени предстоит всем, так что считайте это испытанием на входе в наш мир. – Соболевский мягко усмехнулся, окинул странную комнату взглядом и заговорил снова: – Мы с вами находимся в кабинете редкостей – предмете гордости Корпуса, объекте моего постоянного внимания и, скажем так, беспокойства. – Он коснулся ладонью стекла на столе, и лежавшая под ним пожелтевшая бумага засветилась мертвенным светом.

В толпе началось движение: кто-то немного отступил, другие запереглядывались. Александру одновременно захотелось оказаться подальше – и шагнуть к столу, разглядеть в деталях то, что так отреагировало на близость человека.

– И что же это за редкости, что от них так не по себе? – Тулупов заговорил с подчеркнутой небрежностью, но, обернувшись, Александр увидел, как напряжена его челюсть: кажется, он старательно боролся со страхом, о котором никого не хотел оповещать.

Соболевский скользнул взглядом по ним обоим и заходил по комнате, посматривая то на одно, то на другое здешнее сокровище.

– Эти редкости – договоры. Завещания. Декларации, экономические и политические. Брачные контракты. Любовные клятвы. И даже письменные вызовы на дуэль. – Он коснулся одного из стеклянных колпаков, который немедленно завибрировал. – В случае с каждым из них была причина, чтобы нам доверили его хранение. Как вы думаете, что их всех объединяет?

На некоторое время повисло молчание. Кто-то шептался с соседом, кто-то тянул шею, чтобы получше рассмотреть какую-нибудь бумагу. Сам Александр разглядывал ту самую, поблескивавшую мертвенным светом.

– Ну тут ведь и думать нечего, Адам Николаевич! – звонкий голос Алексиса вдруг разбил вязкую тишину. – Не верю, что говорю это, но Винклер прав: они все жуткие. Тут же так странно, как будто тебе домовой на загривок запрыгнул.

Александр нахмурился: да, разумеется, и Винклер, и Алексис правы, ощущение жути здесь есть, его не отогнать, но спрашивают их явно не об этом. А главное, тут… У него будто свет в мозгу зажгли, и он выдохнул быстрее, чем успел все в деталях додумать:

– Каждый из этих договоров имеет печать преступления! – получилось резко и громко.

– Преступления или… преступного замысла, – поддержал его Витольд. – Подождите… Юстициар вкладывает чародейскую силу в свою личную печать, которой незримо скрепляет договор, вверенный ему, так? Печать может иметь вид вензеля, еще какого-то личного знака, росчерка, а лучшие могут вложить свое повеление в сами чернила, волокна бумаги, в обычное слово, например «повинуйся», или «остановись», или «плати долг чести». Так?

– Так, – губы Соболевского снова дрогнули в улыбке. – Хотя последнее – уже три слова.

– Это неважно, – отмахнулся увлеченный размышлениями Витольд. – Задача юстициара – поддерживать нерушимость договоров, хоть между королевствами, хоть между мещанами, которые заняты куплей-продажей козы. Pactum serva – «храни договор», вот что было когда-то выбито на щите древнего юстициарского ордена^[7]. Но если юстициар обращает силу во зло, например способствует разрушению договоренностей или еще как-то противоречит собственной магии, то… она так или иначе извращается, – под конец Витольд немного сбился и стушевался.

Соболевский молчал, задумчиво глядя на него, и не торопился ни опровергать, ни подтверждать его слова. Александр ринулся на выручку: шагнул вперед и, разом привлекая к себе взгляды, поспешно заговорил:

– Юстициар скрепляет добровольный договор, правосудный приговор, закон на благо страны и служит им опорой. Но если он вступает в преступный сговор, в дурной замысел, – его сила служит порабощению. Рабами, несущими на себе тяжелый груз, чувствуют себя те, кто подпал под такой договор или контракт. – Александр украдкой перевел дух, втайне радуясь, что потратил часть лета на чтение книги «О смертях и гибелях юстициарских».

От того, что они с Витольдом сейчас наговорили, в комнате точно не стало уютнее: наоборот, будто бы похолодало сильнее, а мертвенный свет от пожелтевшей бумаги начал казаться ярче. Витольд смотрел на Соболевского явно в ожидании пояснений, Тулупов, хмурясь, рассматривал какой-то затейливо исписанный и украшенный полудюжиной виньеток лист под колпаком. Остальные студенты не приближались: предпочитали держаться поближе к двери, через которую все они сюда пришли.

Соболевский, наконец, кивнул – похоже, он привык так делать, когда был чем-то доволен, – и, пройдясь по комнате, присоединился к ученикам.

– Вы правы, господа. – Александру с Витольдом досталось по одобрительной улыбке. – Все так. Скверная судьба у тех, кто порабощен юстициарской печатью, в которую вложены только воля и повеление, но ни согласия, ни справедливости. И скверная вдвойне, если человек просто, к примеру, принял наследство по завещанию, условия которого измотают его и которое скреплено порабощающей волей. Но никто не применяет чародейскую силу без последствий, и наши последствия в том, что со временем такой договор начинает разлагать сам себя. Гниют юстициарские нити, которые мы вкладываем в чернила, в волокна бумаги или ткани, источают гнилостный запах, излучают мертвенный свет. Говорят, «бог шельму метит», – Соболевский вдруг жестко усмехнулся. – Так это или нет, не знаю, но неправедные договоры мечены всегда, и чем более преступен был замысел, к которому юстициар приложил руку, тем сильнее это становится заметно. Кстати, и сами юстициары, работающие над такими договорами, часто заметны опытному глазу: скрытые и явные болезни берут постепенно верх над ними, проявляются во внешности и нередко делают их пугающе уродливыми.

По толпе студентов прошел шепот. Кто-то попятился еще дальше, кто-то, наоборот, подался вперед, чтобы получше рассмотреть все вокруг. Лампы внезапно вспыхнули ярче, за спиной у Александра в ответ на это ахнули.

– То есть мы сейчас в окружении несправедливых договоров? – с азартным интересом спросил Федя.

– Именно так, – кивнул Соболевский.

– Но зачем? – В голосе Витольда отчетливее прорезался акцент. – Разве они не должны… Ну… Разве настоящие юстициары не должны были что-то с ними сделать? Как-то их уничтожить, разрушить их действие? Зачем хранить их здесь?

Соболевский помрачнел, коснулся рукой стекла над мерцающей бумагой, заставил поблекнуть ее свет. Потом поднял глаза на студентов и негромко отозвался:

– Это немногие сохраненные образцы. Они зрелищно смотрятся, но не в состоянии причинить серьезного вреда. По той простой причине, что те, кого эти документы затрагивали, либо умерли достаточно давно, либо обезумели, и, увы, бесповоротно. – Мрачная улыбка скользнула по его губам. – Эти бумаги отданы в кабинет Корпуса, чтобы вы могли своими глазами увидеть неявные опасности темной стороны юстициарской магии и все ее последствия. Некоторые из них мы со временем рассмотрим на уроках, я у вас на глазах расплету гниющие юстициарские нити, покажу, как они были созданы и что им можно противопоставить. Все ли вам понятно, господа, и есть ли у вас вопросы?

Алексис опять опередил всех – пробился в первый ряд, обвел столы и этажерки восхищенным взглядом и едва ли не радостно выдохнул:

– То есть, получается, что «кабинет редкостей» – это «кабинет преступностей»? – Он заглянул в глаза Соболевскому. – Все, что здесь есть, кого-нибудь убило? Нет чего-нибудь такого… редкостного и драгоценного?

– Есть, конечно, – глаза профессора лукаво блеснули. – Мы храним Юлианов дар, который Юлиан Отступник запечатал своей силой, чтобы вернуть Риму языческую веру, но нити расплели втайне от него, и в решающий момент указ не имел силы. – Соболевский распахнул дверцы небольшого шкафа у себя над головой и показал стеклянный футляр, под которым были видны обтрепанные края древнего пергамена. – На одном из ближайших уроков я покажу вам на его примере, как творили юстициарские плетения римляне. Еще у нас «Рогнедино слово», но узнать, что это такое, чем славно и почему опасно, будет вашим заданием, ищите в библиотеке. А теперь идемте за мной. – Он развернулся и пошел вглубь комнаты, где, как оказалось, скрывалась еще одна дверь.

Следующее помещение несколько меньше напоминало зловещий кабинет средневекового ученого. Здесь были высокие окна, через которые лился самый что ни на есть прозаический свет ораниенбаумской осени, в два ряда стояли четыре стола, вдоль стен – несколько небольших книжных шкафов. Всюду висели большие листы с алфавитами – готической латынью, глаголицей и странными закорючками, которые Александр, перебрав все, что читал в последнее время, не смог узнать. На небольшом постаменте у окна белел мраморный бюст кого-то лысого. Соболевский прошелся по комнате и остановился перед студентами, положив этому кому-то руку на лысину.

– Это великий законодатель Солон, господа. По крайней мере, в представлении скульптора месье Мулена, изваявшего его. – Он осмотрел Солона с сомнением, явно не будучи уверенным, что тот так выглядел в реальности. – Солон будет наблюдать за теми из вас, кто изъявит желание учиться юстициарской магии и кого я сочту достаточно способным, чтобы его учеба не была пустой тратой времени. Здесь вы будете упражняться во внимательности, в сдержанности нрава, в равновесии духа, а заодно и в работе, за которую нас так часто называют не только стряпчими, но и писарями, – едко усмехнувшись, Соболевский широким жестом обвел алфавиты. – Вам предстоит научиться работать с древнейшими буквами, вплетая в них нити своей силы с идеальной точностью, и только потом вы перейдете к языкам сегодняшним. Вам предстоит писать чернилами и грифелем, медленно и быстро, наполнять магией слова и саму бумагу – и не сбиваться, что бы ни препятствовало вам. Чтобы достичь уровня, при котором я смогу назвать вас собратом-юстициаром, вам придется проводить здесь очень много времени. Взвесьте свои силы и свою готовность все их в это вложить. И только после этого приходите ко мне.

В его глазах, пока он обводил студентов внимательным взглядом, будто собирался шторм. Который, впрочем, немедленно развеялся, стоило только Соболевскому вернуться к прежнему, почти дружескому тону:

– Для всех остальных наша наука останется чем-то вроде занимательных писаний лорда Ладлоу или господина Стерна, – он улыбнулся. – А чтобы вы и из этой комнаты вышли, узнав нечто примечательное, предложу вам: вглядитесь. – Соболевский указал на лист на стене, изукрашенный закорючками. – Это китайское письмо чжуань-шу, крайне требовательное к пропорциям, выполнено мной. Если решитесь, я научу вас и этому. Научу твердости руки и тонкости каллиграфии в самых непростых условиях. А может быть, научу и китайскому языку. А теперь вернемся в библиотеку. – Он хлопнул в ладоши. – Нам предстоит дискуссия о магической законности и о том, как должны соотноситься с ней умения и действия юстициара.

Следуя за Соболевским через учебную комнату, узкий коридор в кабинет редкостей и дальше, Александр был занят одним: старался понять, чем же все-таки очарован больше – китайскими закорючками чжуань-шу, тем, какую жуть способны нагнать гниющие юстициарские документы, или все-таки профессором Соболевским и его манерой рассказывать обо всем, что он считал важным. Последняя захватывала все больше.

Библиотека, ярко освещенная и лишенная сгущенной чародейской энергии, показалась после темных потайных кабинетов уютной и свободной от всяких мрачных загадок. Александру не слишком хотелось признавать это, но, кажется, он и сам вздохнул с облегчением, немногим меньше, чем какой-нибудь Винклер, который мигом порозовел и принялся перешептываться с Назировым.

Желая поскорее собраться, Александр перевел взгляд на друзей. Витольд и Федя явно чувствовали себя хорошо, Алексис был бледен, но храбрился, а вот Тося Озерцев выглядел нехорошо. Жанно отвел его в сторону, к окну, и там что-то тихо ему говорил, кажется, убеждал в чем-то. Александр поспешил к ним.

– Что с вами? – негромко спросил он, по очереди всматриваясь в обоих. – Что-то случилось?

– Нет-нет, Саша, все хорошо, – Тося одарил его своей обычной ласковой улыбкой. – Я просто… Душно там, у Адама Николаевича, вот у меня и закружилась голова. Но совсем немного, тут и говорить-то не о чем, – торопливо прибавил он, поглядывая на Рощина.

Жанно, ничуть не убежденный, прямо-таки навис над Тосей и Александром.

– Его мутит, в голове карусель и руки-ноги дрожат! – рыкнул он сквозь зубы. – Он просто отставать от всех не хочет, вот и терпит, а ему бы отлежаться. Скажи ему, Саша, от моего беспокойства отмахивается, так, может, хоть к твоим рассуждениям прислушается.

Удивительное дело, еще недавно он не был ни Жанно, ни Тосе не то что другом, а даже приятелем, и вот один из них уже просит, чтобы он переубедил другого. И ведь в этом есть смысл: Озерцев столь же упрям, сколь и мягок, соглашаться готов только со взвешенными суждениями, которые кажутся ему правильными. Что ж, придется попытаться.

Александр чуть улыбнулся Тосе:

– Послушай, если ты действительно чувствуешь себя так, как Жанно говорит, то тебе лучше отдохнуть. Соболевский поймет, это же не Овинов, которому нравится ставить всех в дурацкое положение. Иначе могут быть последствия, – он немного понизил голос: не хотелось, чтобы кто-то подслушал, переврал и начал распространять страшные истории. – Я читал в одной книге о средневековых юстициарах, что несправедливые договоры могут быть ядовитыми и причинять вред даже тем, кто просто оказывается рядом. Там об этом было сказано вскользь, и я решил, что это преувеличение, но теперь думаю, речь шла вот о таких бумагах, какие мы сейчас видели. Что, если они тоже могут так вредить, несмотря на все предосторожности, на футляры, под которыми их держат?

Александр не был до конца уверен в своей идее, она казалась ему скорее гипотезой, но Тося явно заколебался, коснулся рукой чуть повлажневшего лба. Он собрался было что-то переспросить, но тут рядом раздался знакомый голос:

– Ваш интерес к средневековым юстициарам похвален, Елецкий. Вы верно рассуждаете. – Профессор Соболевский шагнул в их круг, будто они что-то на равных обсуждали. – За исключением некоторых деталей: прямого вреда подобные бумаги причинить не могут, но могут источать магические миазмы. Тот, кто их улавливает, обычно ощущает слабость, головокружение, тошноту, которые через некоторое время отпускают, но измотать могут изрядно. Скажите, Озерцев, – его пронзительный взгляд обратился к Тосе. – У вас предрасположенность к природному чародейству или к целительству?

Тося на мгновение смутился от внимания наставника, еще и доставшегося из-за недомогания, – но потом поднял взгляд и слегка кивнул:

– Да. У меня и то и другое. То есть… я хорошо чувствую силы природы и живых существ, но вижу себя целителем, – отозвался он и прислонился к стене: кажется, дурнота усиливалась.

– Ясно, – Соболевский досадливо нахмурился. – Чародеи, совершенствующиеся в природных науках, часто чувствительнее других к любому магическому яду. Прошу прощения, Озерцев, – он на секунду склонил голову перед Тосей. – Моя вина, я должен был это учесть. Вы можете быть свободны, отдохните. Кто-нибудь из ваших друзей расскажет вам об оставшейся части урока и о задании.

– Но, Адам Николаевич… – Тося растерянно посмотрел сперва на профессора, потом на друзей.

– Никаких споров. Отдыхайте, – скомандовал Соболевский. – Чтобы через десять секунд духу вашего здесь не было.

Стоило только Тосе пробормотать благодарности, а затем почему-то извинения и направиться к двери, профессор остро глянул на Жанно:

– А вы, Рощин? Я наслышан о вашем владении силой земли, как вы сейчас?

Жанно заулыбался. Теперь, когда Тосю отпустили, он держался расслабленнее, даже напряженные широченные плечи чуть опустились.

– Все хорошо, профессор, у меня шкура намного толще Тосиной.

Несколько секунд Соболевский сверлил его испытующим взглядом, потом коротко кивнул и сделал приглашающий жест:

– Рад это слышать. В таком случае вернемся к остальным, закончим урок. – Подойдя к большому овальному столу в центре библиотеки, он остановился за ним и хлопнул в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание. – Господа, прошу вашего внимания еще на полчаса! Поскольку наш урок сегодня больше похож на философский клуб, располагайтесь так, как вам будет удобно: берите стулья, подвигайтесь ближе.

Тут же возник небольшой хаос, пока все усаживались, но стих он быстро: студентам явно было интересно, что же такого предстоит обсудить. Александр устроился по левую руку от Соболевского, заметил краем глаза, как рядом занял место Витольд, а затем столкнулся взглядом с Тулуповым, который сел по правую руку от профессора. Забавно было это видеть: похоже, они трое намерены неотступно держаться к Соболевскому поближе.

– Что ж, господа, теперь, когда вы, надеюсь, вновь сосредоточились, обсудим один из главных вопросов юстициарской науки, – заговорил он в полной тишине. – Только что вы видели в кабинете бумаги, чьи юстициарские нити буквально гниют и отравляют пространство вокруг. Мы говорили о том, что чаще всего подобное происходит, когда юстициар вкладывает силу в несправедливый или неправосудный документ, вступает в преступный сговор, чтобы контрактом или законом кого-то поработить. Но все это – просто слова, пока не определено, что именно считать несправедливым, неправосудным, порабощающим. – Соболевский обвел собравшихся взглядом. – Итак, какого рода документы, по-вашему, можно так назвать? Когда и при каких условиях можно так их оценивать?

Александр, сцепив на столе пальцы, прошелся взглядом по лицам соучеников. Кто-то выглядел растерянным, кто-то – обескураженным, как будто его спросили об очевидной вещи, кто-то, похоже, напряженно размышлял, а кто-то сидел как на иголках, не иначе – от желания скорее ответить и показать себя. Вид этих последних Александра подхлестнул. Подняв руку, он дождался кивка от профессора и поспешно заговорил:

– Полагаю, что несправедливым и порабощающим можно назвать «Слово о власти и безвластии», написанное Святополком Окаянным после убийства князей Бориса и Глеба и прочитанное перед народом. – Александр физически ощутил, как внимательно смотрит на него Соболевский, и повыше вскинул голову, чтобы скрыть волнение. – Нам известно сегодня, что в него была вложена сильная юстициарская воля, поэтому оно не просто утверждало власть Святополка над русскими землями, но и подчиняло ему каждого, кто «Слово» читал, слышал или узнал о нем в пересказе. Сегодня мы знаем его еще как «Окаянное слово».

Соболевский задумчиво покивал, все так же рассматривая его, скользнул быстрым взглядом по остальным студентам, а потом негромко произнес:

– Елецкий, все мы знаем, что князь Святополк прозван «Окаянным» за жестокое убийство младших братьев, а вместе с ним «окаянным» стало и его «Слово». Это простая история. – Профессор побарабанил пальцами по столу. – Но построим-ка гипотезу: предположим, Святополк обошелся бы без убийств самых юных и невинных, просто боролся бы со старшими братьями и не заслужил бы ни страшную репутацию, ни мрачное прозвище, но при этом такое «Слово» ровно с такой же юстициарской волей написал бы. Как в этом случае? – Глаза Соболевского сузились. – Указ все еще был бы несправедливым? Юстициар, которому приказали бы приложить к нему руку, все еще рисковал бы тем, что со временем его магия начнет разлагаться и гнить, а сам он ослабнет и заболеет? Или нет?

Что за подвох в этом вопросе? На чем профессор пытается его поймать? Александр нахмурился, мысленно перебирая все, что знал по теме, которую сам сейчас вытащил на обсуждение. Да нет же, все верно, он внимательно читал учебники, невозможно вообразить Святополка без убийства братьев. Зачем понадобилась такая гипотеза?

Александр с сомнением взглянул на Соболевского, медленно заговорил:

– Господин Татищев полагает…

– Нет-нет! – Соболевский предостерегающе вскинул руку и слегка улыбнулся. – Господин Татищев великолепен как историк и интерпретатор, но сейчас мне совершенно неинтересно его мнение. Я хочу узнать, что думаете вы.

В библиотеке стало так тихо, что, наверное, было бы слышно, как малейшая пылинка пролетит. Одни с любопытством ждали интересного рассказа от Александра, а другие предвкушали его провал. Что ж, похоже, никакой опоры на признанные авторитеты.

– Я думаю, что «Окаянное слово» было бы несправедливым и преступным в любом случае, – произнес он, встретившись взглядом с профессором. – Святополк не имел права на княжеский престол, а раз так, то не мог требовать от подданных повиновения и подчинения ему как князю. Идея «Слова» изначально была преступной, и юстициар, который взялся бы вложить в него свою волю, это преступление разделил бы.

Улыбка Соболевского стала шире, во взгляде вспыхнули одобрение и азарт, которого Александр раньше за профессором не замечал. Он задумчиво хмыкнул, а потом спросил:

– Почему же Святополк не имел права на княжеский престол?

– Потому что его отец Владимир не хотел видеть его своим наследником, подозревал в заговоре и отправил в заточение, – уверенно откликнулся Александр: эту часть истории он хорошо знал. – Только смерть Владимира позволила Святополку освободиться и захватить трон. Но этот захват он планировал и раньше; возможно, если бы не разоблачение, он убил бы своего отца и так сел бы на престол.

Соболевский усмехнулся, собираясь ответить, но заговорить не успел: раздались шаги, со стуком распахнулась дверь, и в библиотеку стремительно вошел Осип Романович Келейников. Как и при первом появлении, он щеголял мундиром с иголочки, был подтянут, а смотрел так приветливо и безмятежно, словно его ждал солнечный, полный отдыха и покоя день.

Соболевский встал, следом за ним начали подниматься студенты, но Келейников протестующе замахал руками, улыбаясь им всем как родным:

– Сидите, господа, сидите! Я к вам так бесцеремонно ворвался совсем не для того, чтобы помешать учению или устроить гвардейский смотр на плацу.

– Если смотр все же необходим, мы готовы, – отозвался Соболевский, и не думая садиться. Он смотрел дружелюбно, сдержанно улыбался, но его глаза оставались серьезными.

Мимоходом Келейников бросил на профессора такой острый взгляд, что Александру вдруг стало не по себе и захотелось – лишь на секунду – чтобы их наставник держался скромнее, угодливее, любезнее. Тут же он рассердился на себя и уже сам вскинул голову повыше. Краем глаза заметил при этом, как Витольд пытается скрыться за плечом Рощина, а Федя и Алексис, наоборот, тянутся вперед, будто нарочно стараясь привлечь внимание незваного гостя.

– Ну что вы, Адам Николаевич, вовсе он не необходим, – Келейников махнул рукой, как если бы Соболевский сказал что-то смешное. – Зачем нам этакий официоз, право слово. Я же побеседовать зашел, всего лишь побеседовать.

– Со мной, Осип Романович? – мягко уточнил профессор.

– О, нет-нет, – Келейников неторопливо двинулся вокруг стола, за которым сидели студенты. – Сейчас – с вашими талантливыми учениками. – Он сделал еще несколько шагов, всматриваясь то в одного, то в другого, и остановился напротив Алексиса. – Вот, например, вы. Как вас зовут?

Алексис пружинисто поднялся с места, непослушная русая прядь упала ему на лоб. Смотрел он так, будто собрался весь класс защищать от вторженца.

– Алексей Полев, сударь, – звонко откликнулся он, помедлил пару секунд, а потом сдержанно поклонился.

Келейников помолчал, скользя по нему изучающим взглядом, подождал, пока он поднимет голову, и заговорил снова:

– Что ж, Полев, со мной вы уже знакомы благодаря Василию Федоровичу, а я бы теперь хотел получше познакомиться с вами и, конечно, с вашими знаниями, – улыбка Келейникова стала слаще прежнего. – Будьте так добры, поведайте мне, почему заговор против князя Владимира сделал несправедливыми все попытки Святополка Окаянного добиться подчинения и послушания своих подданных? Почему «Окаянное слово» было обречено?

Александр похолодел. «Заговор против князя Владимира». Заговор против отца, законного правителя. Черт, что же он наделал, неужели нельзя было придумать другой пример, отвечая на вопрос Соболевского?! Не так ведь много лет прошло, в обществе все еще шепчутся о кончине императора Павла Петровича^[8] и о восшествии его сына Александра на престол. Черт! Дважды черт! Это точно не то, что нужно обсуждать с кем-то вроде Келейникова.

«Осторожно, ради бога, Алексис, осторожно! Раз в жизни будь осторожен!»

Он так и впился в Полева взглядом, но тот и бровью не вел, только улыбался Келейникову, будто был страшно рад его видеть.

– Магическая юстиция тесно связана и с буквой, и с духом закона, – все так же звонко отчеканил Алексис. – Святополк подозревался в преступлении, отец не хотел видеть его наследником, а народ княжества о случившемся слышал и тоже хотел себе другого князя. Значит, можно сказать, что Святополк нарушил все законы при жизни отца, а после его смерти решил поработить подданных и подчинить себе волю братьев. – Под конец Алексис все-таки метнул быстрый взгляд в сторону Соболевского: проверить, одобряет ли профессор ответ. Но у того сейчас было слишком непроницаемое лицо, чтобы что-то по нему угадать.

Александр отчаянно хотел влезть, как-то ситуацию сгладить, если станет необходимо, и от невозможности это сделать даже пальцы зудели. Ответ Алексиса точно не отводил грозу, но все-таки Келейников пока смотрел вполне благосклонно. Может, обойдется без последствий?..

– Интересно, интересно… – Келейников задумчиво покачал головой. – А по-вашему, Полев, подданных можно поработить?

Студенты еле слышно зашептались, а Александру теперь захотелось зажать Полеву рот. Пусть лучше молчит, как пень, чем отвечает в своей обычной манере! К сожалению, перепрыгнуть через стол и оказаться рядом с Алексисом было решительно невозможно, оставалось только сидеть и, не дыша, ждать бури. Которая не заставила себя долго ждать.

– Разумеется, можно, сударь! – Алексис так и сверкнул глазами. – Если правитель знает волю подданных, знает, что полностью ей противоречит, что действует им поперек души, но, нисколько о них не заботясь, подчиняет их своим желанием, это порабощение. Мы ведь знаем, что писали об этом римляне.

– Интересно-интересно, – снова проговорил Келейников. Теперь он выглядел более чем довольным. – Садитесь же, друг мой, к чему стоять столбом? – Он положил руку Алексису на плечо, и тот опустился на свое место.

Келейников снова осмотрел собравшихся, выглядывая, видимо, новую жертву, но в этот раз поохотиться ему не удалось.

Тулупов вдруг поднял руку и подал голос:

– Разрешите добавить, Осип Романович? – он посмотрел в лицо Келейникову.

Тот обернулся, заинтересованно вскинул брови, смерил Тулупова оценивающим взглядом, потом повел рукой, приглашая говорить.

– Осмелюсь сказать, что построение моего соученика, – Тулупов метнул взгляд на Полева, – изначально неверно. Воля подданных принадлежит государю, только он определяет, как им жить и что для них лучше, и чародейская сила юстициара укрепляет и подтверждает это. Таким образом, нельзя сказать, что это сделало преступными намерения Святополка, его поступки или написанное им «Слово».

– И что же тогда их таковыми сделало, господин?.. – Келейников все рассматривал своего нового собеседника.

– Тулупов, сударь, Павел Тулупов, – он на несколько секунд склонил голову. – А сделало их таковыми то, что он, как говорят сказания, шел против божественного веления, ведь именно оно сказало князю Владимиру отрешить его от престолонаследия. Не будь это так, все намерения и действия Святополка были бы справедливы.

– По-твоему, его участие в заговоре, его желание делать только то, что он считал правильным, тоже было бы справедливым?! – с места возмутился Полев.

«Да замолчи же ты! – Александр даже зубами скрипнул, переводя взгляд с одного на другого. – Достаточно уже сказал!»

Судя по всему, Соболевский тоже так думал, потому что немедленно вмешался, негромко, но сурово:

– Полев! Позволю себе заметить, что сейчас говорят не с вами.

– Прошу прощения, Адам Николаевич, – Алексис вспыхнул и мгновенно притих, потом взглянул на Келейникова: – Простите… Осип Романович.

– Ничего-ничего, в юности порыв не только извинителен, но и вызывает добрые чувства у того, кто наблюдает его, – он ласково улыбнулся Алексису, потом вновь посмотрел на Тулупова, помолчал секунду-другую и прибавил: – Благодарю за взвешенный ответ, Тулупов. – Келейников задумался ненадолго, затем заговорил опять: – Скажите мне, господа, исходя из услышанного, справедливо ли говорить, что правитель становится поработителем только тогда, когда огнем и мечом идет завоевывать чужой народ и совершает зло над ним?

По классу опять пронесся шепот. По отдельным словам Александр уловил, что ищут не столько правильный ответ, сколько тот, который «важному гостю» понравится. Это и раздражало, и было вместе с тем понятно, и хотелось высказаться самому, чтобы не дать неприятному и, похоже, опасному разговору забрести в совсем уже непредсказуемые дебри.

Александр поднял руку:

– Осип Романович? – Надо же было как-то исправлять положение, которое сам же создал. – Позвольте ответить?

Келейников смерил его рассеянным взглядом, покачал головой.

– Непременно, мой друг, непременно, – произнес он и еще раз осмотрел студентов. – Немного позже. Мне бы хотелось услышать ответ… Вы, да-да, вы, как вас зовут?

Александр с тревогой понял, что обращается Келейников к Витольду, который без того сидит от злости бледный как смерть, сверкает глазами и, похоже, жаждет поделиться своими мыслями, на всеобщую беду.

«Да что ж за день сегодня такой?!» – Александр на секунду даже зажмурился от досады.

– Князь Витольд Вислоцкий, сударь, – прозвенел голос Витольда, и, открыв глаза, Александр увидел, как тот поднялся и выпрямился во весь рост. – Осмелюсь сказать, что завоевание вовсе не обязательно и не каждый поработитель – завоеватель. Народ может быть, по сути, продан, подарен, вместе с землей присвоен под угрозой уничтожения более сильными соседями. Истории известны подобные примеры.

Как же тихо вновь стало в библиотеке, как невыносимо, невозможно тихо. Вряд ли хоть кто-то не понимал, к чему может вести поляк, произнося такие слова.

«Что же вы все ни молчать, ни говорить как надо не умеете?» – тоскливо подумал Александр, глядя на друга, на скулах которого сейчас проступил лихорадочный румянец.

– И разумеется, лучше всего они известны человеку с фамилией «Вислоцкий», – Тулупов произнес это очень тихо, но только глухой не различил бы в его голосе едкую иронию.

– Тулупов! – оклик Соболевского на этот раз прозвучал по-настоящему резко.

Александр не сразу сообразил, что за негромкий суховатый звук раздался вслед за этим. Только обернувшись, он с удивлением осознал: это Келейников рассмеялся. Казалось бы, добродушно, если бы не непроницаемое выражение глаз.

– Полагаю, Тулупов, они известны всем нам, – успокаивающе произнес он, а потом улыбнулся Витольду: – Благодарю за красочный ответ, Вислоцкий, вы тоже можете сесть.

Дождавшись, когда Витольд это сделает, Келейников снова прошелся вдоль стола и заговорил немного громче – так, словно это они оказали ему честь, а не наоборот:

– Благодарю за глубокое внимание к нашей беседе, господа. Сегодня я услышал достаточно и не смею более отнимать время от ваших занятий. Адам Николаевич, – холодный взгляд обратился к Соболевскому: – Беседа с вашими учениками – верх занимательности и пользы. Полагаю, таким же будет и наш с вами разговор наедине. А теперь я откланяюсь, вам ведь наверняка необходимо завершить урок.

Келейников действительно отвесил профессору полупоклон и вышел из библиотеки. Тут же повисла тишина. Соболевский, откинувшись на стуле, на мгновение устало прикрыл глаза. Александр вдруг заметил, как он бледен и до чего молодым сейчас выглядит. Интересно все-таки, сколько ему лет? Вот бы когда-нибудь завоевать достаточное расположение, чтобы спросить по-дружески. На секунду это так ярко представилось, что пришлось приложить усилие, чтобы отвлечься.

Тишина все длилась, и голос Тулупова, нарушивший ее, показался оглушительно громким:

– И надо же было тебе плести всю эту ерунду о порабощении, лях, – с неприязнью произнес он, встревоженно покосившись на Соболевского.

– Еще раз так меня назовешь, и я тебе прямо здесь напомню, каков на шее водяной кнут, – пугающе ровным, ледяным тоном откликнулся Витольд.

– Спокойней, – положил ему руку на плечо Рощин.

– Тулупов, не думаю, что… – с сомнением начал Назиров.

– Достаточно, господа, – голос профессора был негромок, но разом перекрыл зарождающуюся перепалку. – Прошу вас крепко запомнить: я всегда рад вашим дискуссиям, но никаких свар на уроке не потерплю. Желаете воевать друг с другом – извольте, но научитесь держать себя в руках и выбирать для этого подходящее время и место. Это ясно? – он скользнул взглядом по провинившимся: – Тулупов? Вислоцкий?

– Да, Адам Николаевич, – нехотя отозвался Тулупов после короткого колебания.

– Да, профессор, – прошелестел Витольд, глядя перед собой.

Соболевский еще несколько секунд пристально рассматривал их обоих, потом, коротко кивнув, улыбнулся и поднялся на ноги:

– Что ж, господа, наш первый урок прошел интересно и, на мой взгляд, весьма удовлетворительно. – Он снова оглядел собравшихся. – Хвалю вас за готовность рассуждать и высказываться и прошу впредь действовать так же. Помните: нет ничего важнее свободной мысли и способности следовать за ней. На следующем уроке я жду от вас обсуждения «Слова Рогнединого» и подкрепленных логикой суждений об особенностях юстициарских умений и воли, примененных к нему. С теми же, кто решит всерьез погрузиться в нашу науку, я побеседую отдельно, так что хорошо обдумайте свои намерения и желания. И постарайтесь избегать стычек, окажите всем нам услугу, – он одарил еще одним жестким взглядом Тулупова и Вислоцкого и двинулся прочь из библиотеки.

Расходились молчаливо и невесело, и причиной тому стала не только неожиданная строгость Соболевского. У Александра сердце было не на месте после сомнительной беседы с Келейниковым. В голове так и крутилась неотвязчивая мысль, что это обернется чем-нибудь скверным, очень уж елейно он улыбался, очень цеплялся с вопросами, причем к совсем неподходящим людям. Будут ли спорные ответы иметь последствия и для них, и для всего Корпуса? Ох, до чего же это все некстати, еще и стычка эта Витольда с Тулуповым… Всё не то и не так.

Александр, как сомнамбула, покинул библиотеку, напрочь забыв, что собирался поискать книги о «Слове Рогнедином» и о юстициарском искусстве. Он до того погрузился в размышления, что ничего толком вокруг себя не видел и отвечал невпопад, поэтому даже пытавшийся его расшевелить Рощин через некоторое время отстал, только взял обещание прийти общаться, как только захочется.

День тянулся медленно и до странности бесполезно, словно в густом тумане, где все казалось не вполне настоящим и валилось из рук. Александр оступился на лестнице, решив проветриться в парке, и чуть не сломал ногу, за обедом опрокинул суп на соседа – им, к счастью, тоже оказался Рощин, который просто молча ушел переодеваться, – а когда в лаборатории у Гавранека пролил себе на сюртук «разлагающее зелье» и был с ужасом изгнан в дальний угол «собраться с мыслями», решил, что надо что-то с собой делать и, наверное, обсудить тревоги с друзьями, пока все это не кончилось катастрофой.

* * *

На последнем уроке они условились после восьми вечера собраться в библиотеке, и Александр явился минута в минуту в компании Тоси, которого успел проведать и на всякий случай напоить теплым молоком, кое-как добытым на кухне.

Уже стемнело, за окном было черным-черно. Для занятий в библиотеке разрешалось нарушать спартанские порядки Корпуса, поэтому на столе горел пятисвечный канделябр, а в камине – огонь.

Витольд мрачным изваянием замер у окна, наблюдая, как ветер раскачивает ветви за окном. Жанно утонул в глубоком кресле в углу, почти слившись с темнотой.

Федя, устроившись за столом, раскладывал в круге света какие-то блестящие детали.

Алексис широким шагом расхаживал как заведенный по комнате и в нетерпении хмурился. При появлении Александра и Озерцева он первым поднял голову – и немедленно просиял:

– Тося! – метнувшись навстречу, он сгреб его в объятия. – Ты живой? Как ты себя чувствуешь? Говорил с доктором? Тебе не станет хуже?

– Алексис, подожди! – смущенно рассмеявшись, Тося выпутался из цепких рук. – Все хорошо. Хорошо, слышишь? Но я отлеживался бы и дальше, если бы Саша не сказал, что вы собираетесь в библиотеке, чтобы что-то обсудить. Я не мог не прийти. Что случилось? – Он смотрел на Алексиса встревоженно.

Тот только пожал плечами и поверх Тосиной головы взглянул на Александра, испытующе и непривычно серьезно:

– А я не знаю, – Алексис теперь смотрел ему в глаза. – Это надо у Елецкого спрашивать. Что такого произошло, что ты нас тут собрал по зову боевой трубы?

Меньше всего Александру нравилось привлекать к себе внимание. Вот и сейчас, почувствовав, как к нему обратились четыре пары глаз – Федя по-прежнему смотрел только на свои неведомые детали, – он захотел провалиться сквозь землю. Или хотя бы свести все к шутке. Только разве не следует предупреждать друзей об опасности, едва почуяв ее?

Александр шагнул вперед, помолчал немного, подбирая слова, а потом осторожно начал:

– Друзья, по-моему, мы все в опасном и щекотливом положении, – кажется, получалось говорить негромко, но твердо. – И все ведем себя неправильно.

– Что ты имеешь в виду? – обернулся к нему Витольд. В полумраке его лицо казалось мертвенно-белым, глаза выглядели черными провалами.

– Я имею в виду, что за нами наблюдает недружелюбный взгляд, а мы под этим взглядом совершаем тактические ошибки, – произнес Александр, глядя на него.

– Надеюсь, этот взгляд принадлежит не грустному кавалеристу или злой лошади, которые раньше проводили время в нашем Кавалерском корпусе, – ухмыльнулся Полев.

– Это несмешная шутка, Алексис, – внезапно одернул его Рощин и немного вынырнул из своего убежища: – Ты о нашем столичном госте, Саша? Важном и дорогом?

– Да, – Александр, хмурясь, кивнул. – Он не просто гость, он ревизор – это, думаю, всем уже ясно. А мы ему все больше помогаем выискивать в Корпусе изъяны. То кто-то из нас ответит так, что разговор свернет в опасную сторону, то другой Робеспьером обернется. Вам это никого не напоминает? – Под конец он все-таки не сдержал ядовитые ноты в голосе.

Эта речь немедленно имела последствия. Вспыхнув, Алексис шагнул ближе, взглянул на него снизу вверх, светлые глаза так и метали молнии:

– Это камень в мой огород? Решил меня отчитать, что ли?!

– Что же было, молчать и притворяться, что мне нечего сказать? – вслед за ним вспыхнул Витольд. – Что я ничего такого не думаю?! – Он сделал несколько шагов вперед и встал плечом к плечу с Алексисом.

– Да! – почувствовав поддержку, Алексис мигом разошелся всерьез. – Витольд прав. Если я словами солгу, стану улыбаться фальшиво и кланяться всем подряд, ко мне эта ложь, как репей, пристанет! Ложь, знаешь, сначала на языке, потом в сердце, а там уж и в каждом вздохе. Не собираюсь лгать стихами! – Он вскинул подбородок, а потом несколько невпопад прибавил: – Полевы ни при князе Витовте, ни при царе Иване Васильевиче кому попало не кланялись!

– А Вислоцкие не склонялись перед иностранцами, которые рот открывают, только чтобы одного из них унизить! – отчеканил Витольд с отчетливым польским акцентом.

Они с Алексисом переглянулись с видом людей, которые за несколько фраз обрели полное взаимопонимание, улыбнулись друг другу. Александр, несколько озадаченный их напором, уже хотел возразить, но не успел, потому что Алексис вновь пошел в атаку:

– К тому же нас сам Василий Федорович не учит лебезить. Иначе почему бы он хотел, чтобы Соболевский вернул мне магию? А?! – Александру достался победный взгляд.

– И почему сам Соболевский ничего нам не сказал после юстиции?! – Глаза Витольда сверкнули.

Улучив наконец момент, пока этот спевшийся дуэт переводил дух, Александр все-таки подал голос:

– Да подождите вы! Чего так разошлись-то оба?! – Он даже руку вскинул, чтобы они перестали на него наседать. – Это не камни в огороды и не попытка ущемить вашу совесть или фамильную честь. Мне просто думается, что…

– Нет, это ты подожди… – Алексис подступил еще ближе.

Послышалось какое-то движение в углу, и Жанно выглянул из своего кресла-крепости, а потом и вовсе поднялся на ноги. Несмотря на полумрак, Александр увидел в его взгляде беспокойство: его миролюбивой натуре, похоже, не нравилось, какой оборот стал принимать разговор.

– Да подождите вы все, – шагнув к их компании, он положил руку Алексису на плечо. – Ну что вы расшумелись? Только собрались – ну ругаться с полуслова, куда годится… – Голос стал похож на медвежье ворчание, только совсем беззлобное. – Ты, Алексис, угомонись, ясно же, что Саша ни обидеть, ни задеть никого не хотел, просто тревогой с нами поделился, потому что ему наши общие дела небезразличны. И вовсе это не попытка заставить тебя, Витольд, больше кланяться или еще что. – Жанно колебался не больше секунды, а потом и Витольду положил руку на плечо. – Сам подумай: мы все тут люди чести, а человек чести никогда бы о таком не попросил, – он дружески улыбнулся Александру.

В комнате разом стало спокойнее, словно молнии перестали в воздухе искрить. Алексис уже не смотрел на него исподлобья, Витольд не сверкал глазами, его напряженные плечи заметно расслабились.

Александр чуть улыбнулся Жанно в благодарность и откликнулся:

– Разумеется, не попросил бы! Я просто хотел объяснить: нам есть о чем беспокоиться. Наше нынешнее положение…

– Вполне обычно, – мягко, но решительно перебил Жанно. – В самом деле, Саша, подумай сам: твое беспокойство, возможно, и справедливо, но пока преувеличено. Да, кто-то из нас мог позволить себе лишние слова, может быть, держался слишком свободно, как нас поощряют преподаватели. Но ведь они и правда нас поощряют! Свобода речей, свобода духа – основы Корпуса, никто здесь не упрекнет за них студента. Так что никто не сделал ничего дурного, и ничего пока не произошло. Давай не будем тушить пожар, когда еще не загорелось. А Федя… – он покосился на друга, явно поглощенного своими занятиями и совершенно отрешившегося от того, что происходило в библиотеке. – Может быть, тут и есть нелады, но для Феди мы что-нибудь придумаем. Разве мы не чародеи?

Последняя фраза словно нажала в Алексисе какую-то пусковую пружину: вывернувшись из-под руки Жанно, он метнулся к Фединому столу.

– Да я уже придумал! – воскликнул он с таким видом, будто собрался на друга кинуться. – Федя! Лорингофен! Отвлекись немедленно! – Алексис даже по столешнице постучал и тут же требовательно прибавил: – Ты мой сонет прочитал?

Александр закрутил головой по сторонам, подозревая, что упустил нить событий. Алексис нависал над Федей, словно хотел его съесть, тот должен был что-то прочитать, но, судя по колючему и настороженному виду, этого не сделал и теперь намерен был защищать свое решение. Во всем этом некая роль принадлежала загадочному сонету. Это, видимо, Алексис его и написал? А если его прочитать, что будет: Федя уподобится святому Вольге, Корпус взлетит на воздух, они все тут обернутся говорящими снегирями?

– Вы о чем? – негромко спросил Александр, отчаявшись угадать ответ.

– Да, что тут происходит? – поддержал его голос, обладателю которого сейчас полагалось мирно скучать в лазарете: приоткрыв дверь, Митя проскользнул в библиотеку и по очереди посмотрел на собравшихся. – Вас из коридора слышно.

На несколько секунд это разрядило обстановку: вся компания уставилась на него. Александр не выдержал – все какого-то черта шло наперекосяк! – и сердито зашипел:

– Ты что тут делаешь?! Ты должен быть в лазарете и лежать!

– Да надоело мне лежать, – беззаботно отмахнулся Митя. – Который день лежу. Ты заходил, обмолвился, что вы тут все соберетесь обсудить разные опасности, вот я и решил заглянуть. Потом, так и быть, еще полежу. – Он лукаво улыбнулся Александру и перевел взгляд на остальных: – Ну так что происходит?

Несколько секунд Алексис и Федя смотрели друг на друга, и Александр поручился бы, что от их скрещенных взглядов искр летит не меньше, чем было бы от скрещенных шпаг. Наконец Алексис, не отводя от друга глаз, заговорил:

– Я написал сонет, специально для него. И это не просто поэтическое упражнение, это должны быть лечебные строки. Понимаете? – Он все-таки отвел глаза первым. – Я задумал его так, чтобы он мог исцелить магическую беду. Исцелить саму магию, если с ней что-нибудь не так или она поломана. Но он даже не прочитал его! – голос Алексиса опять зазвучал громче. – Почему? – Он взглянул Феде в лицо. – Ты так в меня не веришь?

– С чего ты взял, что он его не прочитал? – осторожно уточнил Александр.

– Потому что я вижу и чувствую: в нем ничего не изменилось, хотя должно было! – Алексис шагнул вплотную к Фединому столу: – Ну же, друг мой, в чем дело?

Федя неловко взмахнул руками, не вставая, зазвенели шестеренки, которые он разложил перед собой, опасно задрожало пламя свечи. Перед ответом он явно колебался.

– Да дело в том, что я боюсь, – наконец с досадой отозвался он. – Боюсь, ясно? Я же знаю тебя, Алексис, да и твой талант тоже. Знаю, что невозможно столкнуться с ним без последствий. А что, если с моей кривой магией он сотворит какую-нибудь беду, и станет хуже? Что тогда?! – Федя устало прикрыл лицо рукой и очень тихо прибавил: – Один человек, дома, в Кронштадте, пытался мне помочь, вот так же, стихами, и я стал чуть не на каждом шагу что-то взрывать. Несколько месяцев не приходил в себя. Кое-кого из слуг чуть не убил. Не надо, Алексис, – теперь он смотрел почти умоляюще.

Алексис смотрел на друга ошарашенно, сочувственно и, кажется, впервые не мог найти слов. В глазах Тоси застыли слезы, на лице Витольда отразилась боль, а Жанно, в противовес своей обычной уверенности, не знал, похоже, что сказать и сделать. Александр и сам плохо понимал, кто прав и кого стоит поддержать, и тут голос подал Митя:

– Но, может быть, самое время попробовать еще раз? – предложил он таким тоном, словно речь шла о чем-то значимом, но все-таки будничном. – Смотри, ты не один. Мы все здесь чародеи и, осмелюсь сказать, неплохие, – Митя тихо усмехнулся. – Если что-то пойдет не так прямо сейчас, придумаем, как выкрутиться и предотвратить беду, – он пожал плечами. – Но… вдруг все изменится к лучшему – прямо сейчас?

Митя говорил так уверенно и при этом мягко, что Александру хотелось верить ему. Судя по лицам остальных, им в голову пришли похожие мысли, и, кажется, Федя тоже это понял.

– Митя, ты самое отважное, беззаботное и легкое душой создание, какое я знаю, – рассмеялся он и еще раз обвел взглядом собравшихся: – Что, вы все так думаете? – Увидев, как они воодушевленно закивали, он вздохнул с видом побежденного и аккуратно выудил из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги. – Хорошо. Все же это твоя поэзия, Алексис. Только… идите все сюда. Мне так спокойнее будет.

Задевая друг друга плечами, становясь поближе, словно так можно было вернее заслонить Федю от неведомой беды, они окружили его, смолкли. В библиотеке стало очень тихо, казалось, даже слышно, как потрескивают фитили свечей.

Первым подал голос не Федя, а ветер, который налетел со стороны парка, ударил в окно, застонал, засвистел и помчался дальше. Переждав порыв, Федя медленно вздохнул и принялся негромко читать:

Это было похоже на музыку, от которой теплее на душе. Александр слушал, как голос Феди произносит строки сонета, как с каждой строфой становится все мягче, – и улыбался. В такт стихотворному ритму танцевали огоньки пяти свечей в канделябре. Когда Федя смолк, еще несколько секунд, казалось, в воздухе звенела чистая нота, сыгранная умелым музыкантом.

А потом Федя произнес на вдохе:

– Алексис, это… да ты же чудо, друг мой! – вскочив, он порывисто кинулся Алексиса обнимать. – Это же как… У меня будто новая сила разлилась в крови и в самом дыхании, я сам легче стал! – На миг он крепко прижал друга к себе. – Я… Мне так хорошо сейчас! И так больно! – Отстранившись, Федя приложил ладонь к груди и вопросительно взглянул на освободившегося наконец Алексиса: – Но так и должно же быть, да?

– Мне тоже больно, – напряженно произнес Митя и осел на стул рядом с Федей. Сглотнул судорожно раз, другой, дергано мотнул головой: – Будто грудь заложило разом и тошнит… Сейчас пройдет. Только мне бы стакан воды, прямо сейчас, скорее.

В возникшей вслед за этой просьбой сумятице Тося и Витольд столкнулись лбами в погоне за водой, опередивший их Александр чуть второпях не разбил графин, и наконец к Мите сразу с двумя стаканами вернулись Алексис и Жанно.

– Вот. Вот, выпей, сейчас отпустит, – обеспокоенно произнес Алексис, подталкивая к нему стакан. – Ты не пугайся только, это, наверное, я не рассчитал до конца. Порой бывает так, что силы вкладываешь слишком много, и тогда она, ну, может ударить.

– Нет-нет, это не то, и вода не для питья, – отозвался Митя, белый как снег, но до странности сосредоточенный. – Хотя пару глотков отхлебну… – Он немного отпил из стакана, помолчал, потом взглянул на друзей снизу вверх и заговорил: – Я просто… Видите ли, для нас, чародеев, стихии все равно что шпаги и пистолеты, верно? Ну… оружие? – В ответ последовало несколько кивков. – Ну вот, а у меня с детства все немного не так: если возле меня оказывается кто-то, с кем из-за магии что-то неладно и этот его недуг становится сильнее или просто проявляется, то мне делается дурно, а вода рядом со мной мутнеет. А потом и рядом с таким… больным. Няня еще в детстве говорила, что это у меня чутье на дурной глаз: мол, чую, если кого-то сглазили. – Митя неловко усмехнулся. – Сглаз – это, конечно, дремучая глупость, но я в самом деле до странности чувствителен. И сейчас мне стало именно так дурно, как в подобные минуты бывает. А раз так, давайте, может быть, проверим? – Митя посмотрел на всех по очереди, потом встретился взглядом с Федей. – Давай, Федь? Я возьму себе одну воду, а ты другую, да и посмотрим?

По лицу Феди было видно, что ему по-прежнему хорошо после прочтенного вслух сонета. Александру даже подумалось, что, возможно, теперь только хорошо, уже не больно, и омрачать это чувство он ничем не хочет. Вот только Митя смотрел так просительно и мягко, что вряд ли кто-то мог бы перед подобным устоять. Вот и Федя не стал долго пытаться.

– Хорошо. Хоть мне и думается, что ты, Митя, немного блажишь – меня ведь так отпустило после этих строчек, как не отпускало с детства, – но пусть у тебя будет легко на сердце. Что мне надо делать? – Федя решительно придвинул к себе стакан.

– Ничего, – тихо отозвался Митя. – Ты уже делаешь, прямо сейчас, – он внимательно всматривался то в свой стакан, то в Федин.

В который уже раз за этот долгий вечер все притихли, вглядываясь в воду вместе с ним. Александр поймал себя на дюжине чувств разом, даже голова кругом пошла: только бы Мите от всего этого не стало хуже, только бы обошлось без всяких сглазов и проклятий, они ведь знать не знают, что с этой мерзостью делать, только бы Федя сейчас был прав.

Вода в стакане, который Митя придвинул к себе, пошла рябью, замутилась, колыхнулась слегка, да так и осталась мутной, будто туда бросили щепоть песка. Он тихо охнул, подался к Феде. У того в стакане долго не менялось ничего, потом его вода слегка дернулась и вновь стала неподвижной и идеально чистой.

– Ну вот видишь? – Федя вскинул радостный взгляд. – Не стоило тревожиться, – он одним духом опорожнил стакан. – Наверное, просто сила Алексисова сонета во мне что-то очистила или вправила, как вправляют вывих, не знаю уж, как это все происходит. Но ты из-за своей восприимчивости все почувствовал, и стало дурно. Ты посиди сейчас, просто отдохни немного. – Федя сочувственно похлопал Митю по плечу. – А я вам пока кое-что покажу. Давно задумал, если честно, но только сейчас уверен, что получится. Смотрите, – отставив стаканы в сторону, он придвинул поближе механические мелочи, с которыми недавно возился.

На столе сидели собранные из металлических стержней, пружинок, гаек и крошечных шурупов человечки, всего четыре штуки. Ноги и руки у них были из карандашей, а головы – из стирательных резинок. Федя погладил их по макушкам, перевел дух, а потом щелкнул пальцами. Человечки шевельнулись, неловко поднялись на ноги, подпрыгнули – и принялись деловито расхаживать в ногу от одного края стола к другому и обратно.

– Потрясающе! – выдохнул Тося. – Как это получается?

– Как ты это делаешь?! – подхватил Витольд.

– Просто невероятно, – сказал Александр, ловя себя на мысли, что как бы прочно он ни привык к своей чародейской природе, редко видит такие чудеса.

Федя тихо, до странности бархатисто рассмеялся, снова погладил одного из человечков по каучуковой голове, а потом поднял поблескивающий взгляд на друзей.

– Я их чувствую, – тихо откликнулся он. – Просто чувствую. Я сейчас нутром связан с каждым из них, и от движения моей воли двигаются они. Смотрите! – Федя снова щелкнул пальцами, и механические человечки закружились в танце.

Они подпрыгивали, играли в чехарду, бегали друг за другом, кружились вокруг своей оси. Стало так тихо, что слышались все перезвоны и постукивания, в свете свечей поблескивали пружинки и гайки, и казалось: неведомые существа вот-вот облекутся плотью, раскланяются, а потом найдут себе наряды и примутся устраивать где-нибудь под столом дом.

– А может быть, и правда нужно показать Келейникову вот эту картину, – услышал Александр собственный восхищенный голос. – Вряд ли он после такого вообще вспомнит про «смертный ужас».

Федя рассмеялся, а человечки дружно пошли в пляс вокруг канделябра. Александр никогда не интересовался ни механикой, ни всевозможными техническими новшествами, но сейчас был очарован и захвачен происходящим, словно Федя взял под контроль не только своих созданий, но и его самого.

– А ты можешь так с чем-нибудь другим? – Александр заговорил очень тихо, боясь спугнуть магию. – Почувствовать, связаться нутром и заставить что-то делать по своей воле?..

– С чем, например? – Федя улыбался, не отводя взгляд от танца вокруг канделябра.

– С чем-нибудь большим, – Александр обвел взглядом библиотеку. – Даже не знаю, столы, стулья, библиотечные стремянки…

– Или оружие, – подсказал где-то рядом Витольд.

– Оружие? – Федя все-таки отвел взгляд от человечков и теперь только ладонь выставил в их сторону. – Пока не пробовал, но думаю, что могу. Когда мы с отцом были на его судне, я упражнения ради коснулся своей волей пушек, и они ответили, я их почувствовал. Мне кажется, может получиться, но потребует больше сил, чем вот такое, – он кивнул в сторону человечков, которые теперь медленно прогуливались, все так же по кругу. – А с чем-то просто большим, но несложным, как часовые механизмы или оружие, я точно могу справиться. Смотрите!

Раздался еще один щелчок пальцами, и механические существа улеглись на стол. Федя развернулся, осмотрел библиотеку, потом поднялся, шагнул к одной из стремянок и приложил к ней ладонь. Некоторое время он молчал, глядя в одну точку, а затем отступил на полшага, тихо хлопнул в ладоши и сказал друзьям:

– Только вы стойте, где стоите, а то сейчас разное может быть, – и сам поспешно отступил к стеллажу.

Стремянка неуверенно дрогнула один раз, второй, пошатнулась, а потом крутанулась вокруг своей оси, как будто на каблуке, и решительно заскакала в противоположный конец комнаты. Двигалась она чем дальше, тем ритмичнее, и это смахивало на странную пляску.

Тося рассмеялся, Алексис подхватил, а потом перевел азартный взгляд на друга:

– Потрясающе! А кувыркаться она может?

Во взгляде Феди вспыхнули озорные искры, и Александр мигом понял, что до цирковых номеров недалеко. Похоже, понял это и Жанно, потому что поспешил вмешаться:

– Нет! Нет-нет, давайте пока без кувырков стремянки, – голос звучал дружески, но напористо. – Очень уж здесь много всякого, что можно уронить, расколотить или еще как-то уничтожить, а нам и без того достаточно неприятностей.

– Но Жанно! – воскликнул Алексис.

Федя, впрочем, поддержал Рощина. Стремянка, пошатываясь, замерла посреди библиотеки. Вздохнув с сожалением, Федя похлопал ее по одной из ступенек, и она, кое-как развернувшись, запрыгала на место.

– Ладно, без кувырков так без кувырков, – он усмехнулся. – Не хочу стать причиной еще и разгрома в библиотеке. Давайте лучше покажу вам, как эти механические лилипуты танцуют кадриль. Ну или что-то вроде кадрили.

Федя снова устроился за столом, подкрутил какие-то мелкие шурупы на человечках, проверил, как дела с ногами-карандашами.

Александр некоторое время наблюдал за его ловкими, тонкими пальцами, которым будто бы даже никакие инструменты были не нужны, чтобы творить чудеса. Потом задумчиво покачал головой и произнес:

– Знаешь что, Федя? – прозвучало почти требовательно. – Я не знаю, почему с твоей магией иногда бывают нелады, но в одном уверен, – он даже не заметил, как повысил голос: – Ты удивительный чародей. Особенный. Никто не смеет говорить, что ты плохо владеешь силой или с тобой что-то не так.

– Никто не смеет! – с воодушевлением подхватил Алексис.

– Никто не смеет, – задумчиво присоединился Жанно.

– Не смеет и не должен, – негромко прибавил Витольд. – Я был совершенно не прав.

– Да, никто не должен, – тихо подтвердил Тося, который был целиком увлечен кадрилью и не отводил взгляда от человечков.

Федя не ответил друзьям, он тоже смотрел сейчас только на своих механических питомцев. Но, рассматривая его графичный длинноносый профиль, Александр заметил, что лицо будто бы смягчилось, просветлело, и разгладилась знакомая горькая складка у губ.

Человечки парами кружились в свете свечей.

* * *

Прошло всего несколько дней – и очередное утро началось со снега, и октябрь разом обернулся ноябрем. В кувшине для умывания обнаружилась корка льда, которую пришлось разбивать. Александр еле подавил малодушное желание просто побрызгать в лицо холодной водой. Умывшись и пригладив волосы, он нырнул в форменный сюртук и заторопился в столовую: там ждала встреча с горячим чаем, а значит, шанс хоть немного согреться.

Вскоре, сидя на уроке у профессора Берендта, Александр уже привычно убеждал себя, что спартанские порядки Корпуса не так жестоки, и пытался сосредоточиться на задании. После обстоятельных объяснений Вильгельм Карлович велел создать некую шагающую фигурку – «механическую модель человеческого существа». На свою способность такую модель собрать Александр еще надеялся, а вот в возможности ее хоть сколько-то оживить сомневался.

За манипуляциями Феди с маленькими металлическими пластинами Александр наблюдал очень внимательно. Конечно, не далее как вчера Федя упражнялся в библиотеке и после сонета Алексиса творил чудеса, но что, если на уроке ему окажется сложнее? И что-то пойдет неправильно? Лучше следить. Руки у Феди подрагивали, напряженные пальцы едва гнулись, а пластинки вибрировали и звенели. Судя по этому нарастающему тихому звуку, они откликались Феде и наполнялись его силой, возможно, даже слишком быстро и мощно, так что их может оказаться непросто подчинить.

– Да что ж ты будешь делать… – громким шепотом проговорил Федя. На его высоком бледном лбу выступила испарина, пальцы сильнее сжали строптивую пластину. – Ой!

Вслед за его возгласом раздался чей-то болезненный вскрик – уж не Озерцев ли? – а потом глумливый смех:

– Лорингофен, это что же, новый вид магической дуэли, а? – Какой раздражающий и какой знакомый голос.

Обернувшись, Александр увидел весьма неприятную сцену: Тося Озерцев зажимал щеку, по которой ползли красные капли, Федя неловко топтался рядом, заглядывая ему в лицо, а чуть поодаль, у своей конторки, улыбался Тулупов, довольный, будто ему разом вручили и розетку мороженого, и похвальный лист от директора.

– Так что же, Лорингофен? – не унимался Тулупов. – Не слишком ли внезапен твой выстрел? Мне кажется, Озерцев не был осведомлен, что поединок уже начался. А секунданты? Кто ваши секунданты? Не слышал, чтобы они предприняли попытку примирения. Неужели это Полев так скверно выполняет долг? – Он вскинул брови с наигранным огорчением.

Назиров и Винклер с готовностью рассмеялись, остальные хранили настороженное молчание. Впрочем, там, где смеются над Алексисом, молчанию жить недолго: он мигом оказался перед Тулуповым и, скрестив на груди руки, уставился на него снизу вверх.

– А не слишком ли ты нахален, Заячий Тулуп? – Его оскал быстро превратился в широкую бесшабашную улыбку. – Не слишком ли вольно рассуждаешь о дуэлях? Будто и не боишься, что тебя самого вызовут и что выстрел – хоть пистолетный, хоть магический – прямо в лоб придется. Будто и не знаешь, что и секундант может стреляться… – последние слова Алексис протянул медленно, задумчиво.

Кто-то усмехнулся, кто-то стал перешептываться, почти все побросали свои занятия. Чувствуя, что дело поворачивается скверно, Александр подался ближе. От мысли о стычке посреди класса ему стало не по себе. Они же вчера обсудили опасность подобного!

– И кто же меня вызовет? – тем временем повысил голос Тулупов. – Уж не ты ли? – он презрительно рассмеялся. – Повергнешь меня в смертное страдание убийственными ямбами? – он насмешливо вскинул брови: – Или вооружишься шпагой и отважно попробуешь до меня допрыгнуть? Попытаешься проверить, с руки ли стрелять снизу вверх, и влепить мне пулю в лоб? – Тулупов шагнул к Алексису, чем сразу подчеркнул их разницу в росте.

Снова кто-то засмеялся, но смех оборвался почти сразу: Федя, до того занятый раной друга, внезапно оказался рядом. И стоило ему подойти, как треснула ближайшая конторка и в сторону Тулупова полетели большие заостренные щепки. Тот не шелохнулся.

– А может, это тебе нужны секунданты? – чуть заикаясь, выплюнул Федя. С треском отлетела еще пара щепок. – И может быть, прямо сейчас?!

В классе стало очень тихо, так тихо, что было слышно даже чье-то слишком шумное дыхание. Александр отстраненно подумал, что, если Вильгельм Карлович, отлучившийся на четверть часа в свою лабораторию за какой-то надобностью, сейчас приближается к классу, он решит, вероятно, что они тут все попадали замертво или попросту разбежались.

– Послушай, друг мой… – он потянулся к Феде.

– Оставь, Александр, – Федя раздраженно дернул плечом.

Тулупов все молчал. Улыбался насмешливой полуулыбкой, мерил противника придирчивым взглядом серо-голубых глаз. По пальцам его правой руки то и дело пролетали синие искры, по блеску которых легко было догадаться, до чего он зол и как хочет пустить в дело и эту злость, и силу, которую так хорошо контролирует. Он, однако, совсем не торопился, то ли взвешивая дальнейшие слова и шаги, то ли просто наслаждаясь моментом.

Александр уже задумался, каковы шансы призвать к миру не Федю, а Тулупова, как тогда, у «Свеаборга», но тот наконец заговорил сам, улыбнувшись шире, насмешливее:

– То есть ты меня вызываешь, Лорингофен? Я верно тебя понимаю?

Федя вздернул подбородок:

– Вернее некуда. – Впрочем, судя по его виду, хотел он скорее засветить Тулупову промеж глаз прямо сейчас, в обычной кулачной свалке. – Ты принимаешь вызов?

– О, разумеется-разумеется. Почту за честь, – Тулупов отвесил шутовской поклон. – В половине одиннадцатого вечера, у пруда, никакого оружия и боевых приемов, кроме магических. – Он выжидательно вскинул брови.

– Согласен! – Лицо Феди вспыхнуло радостью, а вслед за тем он покосился на Алексиса: – Полев, прошу быть моим секундантом.

– Не попроси ты, я был бы обижен, – Алексис расплылся в довольной ухмылке.

– Назиров! – Тулупов будто подзывал адъютанта. Тот немедля оказался рядом. – Прошу быть моим.

– Вижу в том свой дружеский долг, – с непривычной серьезностью Назиров склонил голову.

– Нам понадобится на месте поединка лекарь или целитель, – с некоторым сомнением проговорил Тулупов. Вероятно, он не отказался бы сцепиться с Федей и без лекаря, и без секундантов, но не хотел пятнать себя, нарушая дуэльный кодекс.

– У нас он есть, – решительно откликнулся Федя и положил руку на плечо Тосе.

– Что?! – Озерцев выглядел бесконечно потрясенным и встревоженным. – Слушай, Федя, я не думаю, что…

– Антон. – Александр ошалел: он, кажется, ни разу не слышал, чтобы Федя называл так Тосю. – Ты окажешь мне честь? Всем нам?

– Я… – отчаянный взгляд Тоси метнулся от Феди к Алексису, а от Алексиса почему-то к Александру. В конце концов он взял себя в руки и ответил, нахмурившись и глубоко вздохнув: – Да. Конечно. Это честь и для меня.

За дверью класса послышались стремительные, тяжелые шаги. Так быстро и при этом явно припадая на одну ногу в Корпусе ходил только профессор Берендт; кажется, эта манера осталась у него от давнего военного прошлого. Студенты метнулись к своим местам.

– Половина одиннадцатого, у пруда, – одними губами повторил Тулупов напоследок.

Александр, вернувшись к своей конторке, принялся бездумно перебирать металлические пластины. Голова была без остатка заполнена всем, что сейчас случилось.

«Катастрофа! – думал Александр. – Чертова трижды клятая катастрофа! Даже если Федина магия не даст сбой, если их не застукают, нет никакой гарантии, что они попросту не поубивают друг друга. Слишком уж ненавидят. И откуда только это берется, а?! И давно пора бы спросить Федю про бастарда, которого Тулупов с такой легкостью тогда помянул… Так, нет, сейчас не об этом. Что делать-то?! Как это остановить?!»

Ничего толкового на ум упорно не шло. Александр то и дело косился на друзей, но понимал, что ни Алексис, ставший секундантом, ни Витольд, у которого глаза теперь так и сияли, ему не помощники. Тося вряд ли обуздает Федю, оставался разве что Жанно… Александр попытался перехватить его взгляд, но Жанно был слишком погружен в работу. Сам Александр, несмотря на то, как осуждающе поглядывал на него Вильгельм Карлович, едва мог о задании думать. Впервые в жизни ему было абсолютно наплевать, какую он получит оценку.

Остаток дня Александр провел в тягостных размышлениях о грядущей дуэли. Взывать к разуму Феди было бесполезно: он закусил удила – не то чтобы безосновательно – и слушать стал бы разве что любимого друга Полева, а тот, в свою очередь, явно поддерживал его кровожадные намерения. Что же до Тулупова… Тогда, у крыльца «Свеаборга», он, конечно, воспринял разумные доводы, но Александру казалось, что его рассудительности тоже есть предел. К тому же ничего не помешает Тулупову дать знать Феде и Алексису, что их дорогой новый друг опять «портит все веселье». Очень вряд ли им это понравится.

Все валилось из рук. Александр дважды бесславно уступил Льяловскому на фехтовании, запутался в простейших спряжениях на латыни, опрокинул на себя тарелку жаркого за обедом – и все это время то и дело поглядывал на часы. До вечера было еще далеко, но мысль о том, что дуэль неумолимо приближается, постепенно застилала все остальное. В конце концов Александр до вечера укрылся в комнате и спрятался от мира в «Персидских письмах» Монтескье. Вынырнул из чтения он, только услышав шаги у соседней двери. Справа за стеной жил Рощин – пожалуй, единственный, с кем можно было обсудить дуэльную катастрофу.

Приоткрыв дверь, Александр выглянул в коридор и негромко позвал:

– Жанно! Можно тебя? – Он оглянулся по сторонам. – Есть разговор.

Жанно, тоже осмотревшись, подошел, отодвинул Александра в сторону и протиснулся к нему в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

– Кажется, ты заражаешь меня таинственностью, – Жанно беззвучно усмехнулся. – Что случилось, Саша?

«Что случилось»? Он это серьезно?

– Жанно. – Александр хмуро взглянул на него. – Они же поубивают друг друга. Тулупов и Федя.

Теперь Жанно тоже хмурился. В маленькой, освещенной единственной свечой комнате, мрачный, в темном форменном сюртуке и со скрещенными на груди руками, он напоминал богатыря Святогора из старых сказаний. Александру с новой силой захотелось, чтобы этот самый Святогор оказался на его стороне.

– Саша, – Жанно вздохнул, – не буду врать, мне это тоже не нравится. Но… – Он раздраженно потер лоб ладонью. – Еще бы Федя меня послушал! Даже в секунданты, вон, взял Алексиса, а не меня, понимает, небось: я все сделаю, чтобы их помирить. Хотя, видит бог, Тулупов заслуживает того, на что так упорно нарывается. – Его челюсти сжались.

Услышанное нисколько не утешало. Значит, Жанно и мысли не допускает, что можно остановить безобразие? Александр заметался было по комнате, обнаружил, что ее хватает от силы на пару длинных шагов, и снова остановился перед другом.

– Почему они друг друга так ненавидят? Есть устранимая первопричина? – Он ухватился еще за одну надежду: сотворить для Тулупова и Лорингофена чудо дипломатии.

– Ну, – Жанно пожал плечами. – Федя горд, всегда был. Некоторые считают, что даже болезненно горд, но разве он не прав, отстаивая свою честь? А Тулупов… Мы учились вместе на первой ступени. Так вот: он ненавидит всех, кто не вписывается в его представление об идеальном русском дворянине-чародее. Иноверцев, иностранцев, слабых чародеев, чародеев, обладающих не самой блестящей магией – то есть бесполезной в бою, – не слишком родовитых и слишком… небогатых, – на последнем слове Жанно споткнулся, явно не желая называть никого из соучеников «бедными». Помолчал пару секунд и прибавил: – Еще, как я заметил, очень недолюбливает тех, кто превосходит его в чем-то, что он хотел бы уметь. Впечатляющий список, не так ли? – Жанно усмехнулся, потом со вздохом покачал головой: – Черт его знает, что ему неймется. Талантлив, знатен, богат, наставники хвалят – казалось бы, живи и радуйся, ан нет. Такой вот он, наш Поль Тулупов.

Александр думал, что не может счесть ситуацию еще более безнадежной, однако друг заставил его это сделать. Нет ненависти хуже, чем ненависть непонятно почему: под такой обычно кроются самые непростые и глубокие мотивы, редко кто готов легко от них отступиться за несколько часов до дуэли.

– Итак, Федя – иностранец и, по мнению Тулупова, чародей с не самой блестящей магией. Попытки примирения, вероятнее всего, бесславно провалятся, – мрачно подвел итог Александр и опустился на край кровати. – Делать-то что? Вот ты, к примеру, что будешь делать? Не молиться же за него до рассвета, как юная дева? – Он нервно усмехнулся.

Жанно вдруг приобрел самый что ни на есть смущенный вид, таким его редко можно было увидеть. Он поколебался несколько секунд, потом понизил голос, как будто, несмотря на закрытую дверь, их кто-то мог услышать из коридора, и отозвался:

– Я собираюсь сидеть в кустах.

– Что?! – Кажется, сюрпризы на сегодня еще не закончились.

– Ну да, – Жанно чуть развел руками. – Смотри, я знаю, когда и где назначена дуэль, так? Моей магии достаточно, чтобы и не таких поединщиков разогнать по углам, так? – Он на ходу загибал пальцы. – Меня не пригласили там быть, но это не значит, что я не могу пригласить себя сам, так? Ну вот! – Жанно широко улыбнулся. – Так что явлюсь заранее, засяду в кустах и буду ждать, когда все начнется. Если дело повернется плохо, вылезу и не дам им поубивать друг друга.

– А если Келейникову придет охота прогуляться по парку и он их застанет? – с сомнением спросил Александр. – Он и тебя сцапает вместе с ними. Представляешь, какой будет скандал? Устав Корпуса поединки, помимо учебных, запрещает.

Жанно поморщился, досадливо вздохнув, и впервые за весь разговор на его лице промелькнула растерянность. Впрочем, собрался он почти сразу:

– Ноябрь на дворе, Саша, – он кивнул на темнеющее окно. – Небось, не майские ночи, с чего бы Келейникову в парке бродить? Это лишняя тревога. А если даже вдруг не лишняя… – он пожал плечами. – Ну что ж поделать, выкрутимся. В конце концов, скажем, что беспокоились о сложном задании и решили все вместе поупражняться. Нас, конечно, отчитают за то, что болтаемся после отбоя, но это более-менее безобидное последствие.

– Жанно, мне все это не нравится, – упрямо отозвался Александр. – Это плохо кончится. Может быть, все-таки придумаем что-нибудь, чтобы сорвать дуэль и не оскорбить при этом Федю и Алексиса?

– Саша, – веско произнес Жанно и, шагнув ближе, положил ему руки на плечи. – Поверь мне, мы сейчас ничего больше не сможем сделать, не оскорбив их и не подставив всех под удар. Ложись спать. Ложись, хорошо? Я обещаю тебе, что буду наблюдать и вмешаюсь, если понадобится. А ты отдохни, договорились?

Все в Александре противилось. Хотелось кричать, что, мол, не договорились, что Жанно слишком беспечен и недооценивает опасность. Вот только нет, крики вряд ли помогут. Жанно уже составил свое мнение, уверен, что лучше знает своих друзей и понимает положение дел.

Уступая, Александр поднял взгляд и слабо улыбнулся другу:

– Хорошо. Считай, что ты меня успокоил, – он похлопал Жанно по руке. – Спасибо тебе. Я, пожалуй, в самом деле посплю. А ты оденься потеплее для сидения в кустах!

Лицо Жанно разгладилось: похоже, он услышал именно то, что хотел.

– Не сомневайся, все продумано: я и перезимовать смогу в этих кустах, причем даже если они перенесутся в Архангельск. – Он легко улыбнулся на прощание: – Доброй ночи, Саша.

– Доброй ночи, Жанно, – с некоторым опозданием отозвался Александр уже ему в спину.

Разумеется, он остался при своем мнении: план хрупкий, слишком многое зависит от случайных факторов и от одного-единственного Жанно, который и к кустам должен вовремя успеть, и дуэлянтов суметь разогнать. Нужно, чтобы вмешался кто-то более влиятельный, не в обиду авторитету Рощина среди друзей. Но кто? Один из профессоров? Но доносить нельзя, это будет предательством!

Александр сжал пальцами гудящие от напряжения виски. Так. Хорошо. Ничего хорошего. А что, если он даст знать кому-нибудь из профессоров, но не в открытую? Например, разбудит и заставит что-то случайно увидеть, хотя бы даже направляющихся среди ночи в парк дуэлянтов? И как это сделать? А что, если…

Вскочив, он метнулся к окну. Во дворе ходил кто-то из воспитателей и слуг, кажется, закрывали двери на кухню; тускло светили два одиноких фонаря. Фонари! Ну конечно! Александр чуть не подпрыгнул на месте от этой идеи: один из фонарей отбрасывает свет на окна кухни и фехтовального зала, но второй стоит так, что светит точно в окна преподавательских квартир, расположенных на первом этаже противоположного крыла и во флигеле, а еще – немного освещает дорогу в парк. Оба фонаря не погасят до самого рассвета: директор Черешин считает, что территория Корпуса даже по ночам не должна тонуть во тьме. И если вложить в свет фонаря повеление усилиться раза в два, разделиться на две полосы и одной из них искривиться так, чтобы бить точно в конкретное окно, пробиваясь даже сквозь шторы…

Черт, может получиться. Вот только кого этот свет поднимет? В этом месте, кажется, три квартиры: Берендта, Овинова и Соболевского. Овинов хуже любой дуэли, Берендт слишком правильный, чтобы не разбудить директора, не поднять всех на уши и обойтись без взысканий. Значит, остается один вариант.

– Ох, Адам Николаевич, простите за это пробуждение, надеюсь, вы не узнаете, кто его учинил. – Александр нервно усмехнулся и принялся рыться на конторке в поисках писчих принадлежностей. – Ладно, нечего рассиживаться.

На то, чтобы прописать повеление фонарю светить так, как нужно, вложить волю и сплести правильно юстициарские нити, времени действительно оставалось в обрез.