В эту ночь мы все расположились на ночлег в «Лесном убежище». Зана улеглась на матрасе, который в свое время притащил Джоэл, Сантану устроили на кровати. Днем у нее поднялась температура, и к ночи она начала бредить. Мы с Заной встревоженно вслушивались в ее прерывистое дыхание и голос, бормочущий какие-то слова, которые нам не всегда удавалось разобрать.

Не было только Энджелы. Весь день она провела в поселке для технических сотрудников, роясь во всяком хламе, которого было полно в хижинах и в развалинах установки для опреснения воды, в поисках того, что ей могло потребоваться для починки аккумулятора. И после ужина она опять отправилась туда, чтобы провести там остаток светового дня.

– Я не сиделка, – тихонько сказала она мне, бросив взгляд на горящее лицо и воспаленные, заплывшие глаза Сантаны. – Но этим я заняться могу.

Вернулась она, когда уже наступила полная темнота. От ее одежды пахло какими-то химикатами. По ее опущенным плечам я поняла, что ей не удалось найти то, что она искала. Когда я увидела, как она, пытаясь открыть дверь, неловко возится с ручкой, я встала и впустила ее, поднеся палец к губам, тем самым давая понять, что Сантана спит. Однако я сама же нарушила тишину, увидев на руках Энджелы ожоги.

– Черт, Энджела, что произошло?

Она, пожав плечами, ответила:

– Кислота оказалась все еще химически активной.

– Ты что, вскрыла аккумулятор?

– Я пыталась. Без инструментов это трудно. Мне придется еще раз попробовать это сделать при дневном свете.

В другом конце комнаты Сантана беспокойно заворочалась во сне и что-то, не просыпаясь, воскликнула. Мы обе улыбнулись. Когда она успокоилась и затихла, Энджела шепотом поинтересовалась:

– Ей не лучше?

Зана покачала головой.

– Мы пытались дать ей ибупрофен, но ее вырвало, и таблетки не попали в ее организм. Она очень горячая.

Энджела выругалась по-французски. Слов я не поняла, но, хотя они прозвучали на незнакомом мне языке, чувствовалось, что выражения были очень грязные. Затем Энджела рухнула на свой матрас и обхватила руками голову.

– Черт возьми, неужели это никогда не кончится? Мы что, никогда не получим даже маленькую передышку?

Я сглотнула, ощутив резкую боль в горле. Мне очень хотелось сказать, что все будет хорошо. Но мы все знали, что это было бы ложью.

Вместо этого я молча посмотрела на Энджелу. Она медленно опустила голову на подушку и закрыла глаза. Вид у нее был совершенно измученный. Когда всего через несколько минут она стала тихонько похрапывать, это стало подтверждением того, что у нее действительно практически не осталось сил.

Я по идее должна была чувствовать себя не менее, если даже не еще более измотанной. Из всех нас Энджела была единственной, кто спал прошлой ночью. Я же тем временем боролась за жизнь – сначала меня едва не задушили, потом я чуть не утонула. Но заснуть мне почему-то никак не удавалось. Я лежала, прислушиваясь к тихому храпу Энджелы и частому, лихорадочному дыханию Сантаны, и вдруг поняла – из нас четверых кроме меня только Зана казалась спокойной и внимательно наблюдающей за всем происходящим. Приподнявшись на локте и взглянув на нее, я увидела, что она лежит на боку, свернувшись в комочек, и смотрит в темноту. Мне удалось заметить, как одинокая слезинка скатилась по ее лицу и упала на матрас.

Я уже собралась произнести что-то вроде «ты в порядке?» или «я могу что-то для тебя сделать?», но решила промолчать. Сделать я ничего не могла. И сказать мне было нечего.

Как можно тише и медленнее я снова опустилась на матрас, а затем повернулась на другой бок, стараясь чтобы все мои движения выглядели так, будто я просто ворочалась во сне. Потом закрыла глаза и стала ждать, когда он на самом деле придет.

* * *

Когда я проснулась на следующее утро, через окно в комнату струился свет, говорившись о том, что солнце уже всходит. Я увидела, что Сантана и Зана еще крепко спят. Энджела же уже проснулась и встала. Она облачилась в саронг, собрала волосы в узел на макушке и теперь искала свою обувь.

Я тоже встала, влезла в ту же рубашку, которая была на мне вчера вечером, и шепотом спросила:

– Могу я чем-нибудь помочь?

Энджела взглянула на Сантану и Зану и, подняв брови, пожала плечами. Я поняла, в чем ее сомнения. Вероятно, она подумала, что я могу понадобиться здесь.

Стараясь двигаться как можно тише, я подошла сбоку к большой двуспальной кровати и прикоснулась тыльной стороной ладони к щеке Сантаны. Кожа ее была прохладной, а не горячей и влажной, как ночью, и лихорадочный румянец исчез с ее скул.

– Думаю, она в порядке, – сказала я почти беззвучно, обращаясь к Энджеле. Та снова пожала плечами, но на этот раз как-то иначе. Теперь это движение явно означало что-то вроде «ладно, делай как знаешь». Энджела втерла в кожу на плечах еще немного солнцезащитного крема, и мы с ней отправились в лес.

Почему-то, я уж не знаю почему, место, где располагались хижины техперсонала, всегда казалось мне самой жаркой точкой на острове. Может, потому, что деревьев там было меньше и, соответственно, тень от них была менее густой. А может, дело было в том, что бетонные фундаменты сначала нагревались под лучами солнца, а потом начинали отдавать жар. Выйдя из леса на поляну, на которой стояли хижины, мы с Энджелой просто обливались по́том, несмотря на дующий с моря ветерок.

Запах кислоты я почувствовала еще до того, как мы пересекли поляну и оказались в тени, отбрасываемой хижиной, где хранилась рация. Мне сразу стало ясно, чем занималась Энджела весь вчерашний день. Она явно пыталась вскрыть твердый корпус аккумулятора с помощью гвоздей, отверток и сломанного кухонного ножа. Она уже умудрилась частично снять угловую часть верхней крышки, так что аккумулятор теперь выглядел как приоткрытая жестянка с сардинами. Внутри можно было видеть поблескивание жидкости – это была кислота. Довольно большое ее количество расплескалось по бетонному полу – и, вероятно, немало попало на саму Энджелу.

– Это было нелегко, – сказала она, хотя в этом комментарии не было необходимости. Я кивнула. Пары кислоты ощущались в воздухе очень сильно, и с каждым вдохом я чувствовала резь в моем поврежденном горле, отчего мне все время хотелось раскашляться.

– Может, вытащим эту штуку наружу? – спросила я. – Думаю, что дышать всем этим очень небезопасно.

Энджела кивнула. Вместе мы осторожно выволокли аккумулятор из хижины и поставили в тень дерева. Там Энджела продолжила свои попытки его вскрыть с помощью гвоздя и самодельного молотка, стараясь расширить отверстие в центральной части крышки, которое она уже проделала. Из-за обожженных рук это давалось ей тяжело. Через несколько минут она, промахнувшись, попала молотком не по шляпке гвоздя, а по корпусу аккумулятора. Кислота внутри взболтнулась, несколько капель выплеснулись наружу и угодили Энджеле на пальцы. Она, скривившись от боли, резко втянула в себя воздух – попадание кислоты на голую кожу было очень болезненным.

– Господи, Энджела, остановись, – сказала я, увидев это. – Давай я тебя сменю.

– Ничего, я в порядке, – пробормотала Энджела сквозь стиснутые зубы.

– Ничего подобного. У тебя уже все руки изранены. Серьезно, дай я этим займусь. Что ты пытаешься сделать?

– Проделать достаточно большую дыру, чтобы можно было добраться до свинца на внутренней стороне корпуса батареи и зачистить его, – пояснила Энджела. Она показала мне на целый ряд небольших дырок, пробитых в ряд вдоль верхней части аккумулятора, похожих на перфорацию на марочном листе. – Я стараюсь соединить эти отверстия. Поначалу я использовала нож, но он сломался. Думаю, если нам удастся добраться вот до этого места (тут Энджела показала примерно на середину ряда дырочек), мы сможем отогнуть металл, понимаешь? А потом, когда корпус будет вскрыт, я попробую соскрести со свинца налет сульфата, то есть образовавшейся в результате реакции соли. Если нам удастся добиться того, что кислота будет контактировать с зачищенным свинцом, возможно, батарея получит небольшой дополнительный заряд.

– Ладно.

Я взяла в руки гвоздь и отвертку, которую Энджела использовала вместо молотка, и попробовала заняться соединением отверстий в корпусе. Это было намного труднее, чем мне казалось со стороны, и я очень быстро поняла, почему у Энджелы все руки обожжены и изранены. Во-первых, не имея молотка, было очень сложно ударить по гвоздю достаточно сильно и так, чтобы при этом капли кислоты не разлетались куда попало. Во-вторых, в случае промаха импровизированный молоток, как правило, попадал по руке. Так что очень скоро мои кисти стали такими же красными и распухшими, как у Энджелы, хотя я время от времени споласкивала их морской водой. К тому же в моем пересохшем рту я ощущала горький вкус от вдыхания паров кислоты.

Но наконец, как мне показалось, после нескольких часов такой работы, мне удалось соединить примерно половину отверстий, проделанных вдоль корпуса аккумулятора, просунуть в образовавшуюся щель жало отвертки и отогнуть металл, вскрыв корпус примерно на треть его длины и обнажив находящийся внутри лист свинца.

Я позвала Энджелу, которая отошла на берег, туда, где находилась сломанная опреснительная установка. Окунув руки в морскую воду, она бесстрастно смотрела на море.

– Энджела! А что теперь?

Она обернулась, прикрыв глаза ладонью на манер козырька, и выражение ее лица тут же изменилось. Она сразу же поднялась на ноги и прибежала на поляну.

– Вот это да! Ты его вскрыла!

– Этого достаточно?

– Да, достаточно. – Энджела забрала у меня отвертку и стала всматриваться во внутреннее пространство аккумулятора, внимательно изучая складки сложенной в гармошку свинцовой пластины.

– Боже, я искренне надеюсь, что это сработает, – сказала она, вытирая пот с бровей. Только сейчас я поняла, до какой степени она измотана. Мне все время казалось, что из всех нас Энджела легче остальных переносила тяготы и лишения, связанные с пребыванием на острове. Ее яркая красота, высокомерное, порой чуть ли не царственное поведение, казалось, делали менее заметными ее солнечные ожоги. Создавалось впечатление, что она меньше остальных страдает от жажды и отчаяния. Но сейчас, когда ее внешний лоск поблек, стало намного заметнее, что она так же измождена, как и все остальные.

Я присела на корточки рядом с ней и стала наблюдать за тем, как она методично скребет складки свинцового элемента внутри аккумулятора. Это была кропотливая работа. Было очень трудно добираться до свинцовой «гармошки» и отчищать их от солевого налета, не деформируя их. Как я поняла, главной задачей было создать как можно большую площадь контакта между свинцом и кислотой, чтобы активизировать химическую реакцию. Поэтому важно было не допустить повреждения складок или их слипания – и то, и другое было бы контрпродуктивно. Но Энджела действовала умело и терпеливо, добиваясь того, что каждая складка после очистки начинала блестеть сквозь слой помутневшей кислоты, и только потом переходила к следующей.

Через некоторое время я поняла, что теперь уже мало чем могу ей помочь, и отправилась обратно на виллу, чтобы проверить, как дела у Сантаны и Заны. Войдя в строение, я обнаружила, что Сантана все еще лежит на большой кровати, а Зана сидит на корточках рядом с ней, пытаясь ее напоить.

– Как она? – поинтересовалась я. Зана подняла голову. Сначала на ее лице появилось выражение удивления, но его тут же сменила тревога.

– Я не знаю. Мне никак не удается ее как следует разбудить. Сантана, эй. – Зана осторожно пошлепала Сантану по щеке. – Сантана, милая, просыпайся. Тебе необходимо проснуться. Надо, чтобы ты попила.

Глаза спящей на секунду открылись, и она что-то невнятно пробормотала. После этого, однако, она снова сомкнула веки. На лице Заны при этом проступило отчаяние.

– Черт. Что же нам делать? – беспомощно спросила она. – Как ты думаешь, может, у нее сотрясение мозга?

– Я понятия не имею. – Тоже присев на корточки рядом с Сантаной, я потрогала ее лоб – он был не горячий, а наоборот, холодный и покрыт липким потом. Вчерашний яркий, лихорадочный румянец сошел с ее лица, и теперь оно было бледным и бескровным. Я взяла руку Сантаны в свою. Пальцы у нее были ледяные. – Но вообще-то я думаю, дело не в этом. Вряд ли при сотрясении она была бы вся в мурашках. – Затем я взглянула на монитор уровня сахара, и у меня похолодело в груди. – Постой. Похоже, у нее упал сахар. Она ведь вчера почти ничего не ела.

– Ну конечно! – Зана закусила губу. – Ты права. Боже, я не понимаю, как мне это не пришло мне голову. И что нам делать?

– Я не знаю. Надо бы почитать про это. Где ее этот… электронный чтец? – Я порылась в кровати и нашла то, что искала, – небольшую коробочку, цифровое устройство, с которым, как я видела, Сантана ежедневно сверялась каждые несколько часов. Цифра 2.1 на его дисплее ничего мне не сказала – я не поняла, хорошо это или плохо. Но в нижней части экрана я увидела небольшой график. Тоненькая линия в течение последних нескольких часов неуклонно стремилась вниз и теперь упиралась в самое основание таблицы.

– Твою мать. Точно, сахар очень низкий. Похоже, совсем-совсем низкий. Обычно при гипогликемии людям дают сладкие напитки – сок или колу, что-то в этом роде. Но у нас ничего такого нет.

– А остался еще консервированный фруктовый салат? В нем есть сок.

Я отрицательно покачала головой.

– Не думаю. – Тут мне пришла в голову мысль. – У нее есть глюкоза в таблетках. Я видела, как она их принимала как-то раз, когда у нее тоже сильно упал сахар. Где они могут быть?

Я принялась рыться в вещах Сантаны. Лицо Заны вдруг резко побледнело.

– Они похожи на конфетки? – спросила она. – Ну, вроде тех, которые любят маленькие дети?

Я кивнула.

– О боже. Мне очень жаль, но их забрал Конор. Они там, на вилле.

– Я сбегаю, – предложила я, но Зана резко мотнула головой.

– Нет. Это должна сделать я. Я знаю, куда Конор их положил.

Вид у Заны был совершенно подавленный.

– Зана, давай я за ними схожу. Просто скажи мне, где они лежат.

– Нет, это обязана сделать я. – Лицо Заны стало совсем белым, но теперь на нем читалась решимость. – Ты понимаешь? Я была рядом с ним и позволила ему это сделать. Я позволила ему заставить вас голодать, отнять у вас воду, подвергнуть опасности жизнь Сантаны. Это я виновата в том, что она сейчас в таком состоянии. Так что это мой долг принести таблетки. Это будет справедливо.

Я набрала полную грудь воздуха, чтобы заспорить, возразить, что из-за действий Конора Зана просто попала в ловушку, как и все остальные, – но сразу же поняла, что это не имеет смысла. Потому что к концу дня будет уже неважно, что я думала по этому поводу. А вот какие мысли будут в голове у Заны – это имело значение. А она была совершенно уверена, что принести таблетки – это ее дело.

– Ладно, все понимаю, – сказала я в конце концов. – Давай. Но… пожалуйста, побыстрее.

Зана кивнула.

– Да, я быстро.

И она исчезла.

Не знаю, сколько времени это заняло. Но зато я точно знаю, что никогда прежде минуты не тянулись для меня так медленно, как тогда, когда я сидела, держа ледяную руку Сантаны, прислушиваясь к ее частому, прерывистому дыханию и с ужасом думая о том, что каждый ее вздох мог оказаться последним. Всякий раз, когда мне в голову приходила мысль, что что-то могло пойти не так, меня охватывало отчаяние. Но вот, наконец, я услышала топот ног по песку – далеко от виллы, но он все же приближался. Мои уши улавливали даже хруст, с которым бегущий обламывал загораживающие ему дорогу небольшие ветки, чтобы не снижать скорость своего передвижения. Я осторожно отпустила руку Сантаны и встала.

Но на поляне появилась не Зана. Это оказалась Энджела – с красным лицом и вздымающейся грудью.

– Лайла, – с трудом выговорила она и остановилась, наклонившись вперед и упираясь ладонями в колени, чтобы справиться с одышкой. – Лайла, я поймала сигнал. Я с кем-то поговорила. С каким-то… – Тут голос Энджелы прервался – ее вырвало на землю. – С каким-то судном.