Ветер все набирал силу, пока мы пробирались между деревьями к пляжу. Мы шли по вымощенной камнем дорожке довольно медленно. Окружающие кусты сильно раскачивались из стороны в сторону, и в моей памяти невольно всплыла ночь, когда на остров обрушился шторм и когда я пыталась вызвать помощь по рации. Ах, если бы кто-то тогда принял мой сигнал! Если бы меня услышали на яхте прежде, чем она оказалась вне радиуса действия радиостанции! Насколько по-другому все могло бы быть.

Сантана сжимала в кулаке шприц с инсулином. Перед тем как мы отправились в путь, она наполнила его до отказа, выкачав до последней капли лекарство, находившееся в открытом флаконе.

– Как думаешь, он еще действует? – спросила я, наблюдая, как Сантана осторожно надевает на иглу шприца колпачок, перед тем удалив из него воздух. – Все-таки флакон уже был вскрыт и к тому же побывал в море.

Сантана лишь покачала головой.

– Я не знаю. Я знаю только то, что другого выбора у нас нет.

Я тайком наблюдала за ней, пока мы бок о бок продвигались вперед между раскачивающихся деревьев. Она выглядела совершенно по-другому по сравнению с тем, какой была, приехав на остров несколько недель тому назад. Ее великолепные волосы теперь были спутанными, нечесаными, на фоне светлой краски проступали уже отросшие более темные пряди. Кожа ее была сожжена солнцем и шелушилась. Веса она потеряла гораздо больше, чем казалось возможным за то короткое время, в течение которого мы находились на острове, хотя я подозревала, что похудела она в основном за счет обезвоживания. Даже лицо ее сильно изменилось – скулы заострились, ввалились глаза, высохли и потрескались губы. Но больше всего изменилось выражение ее лица. Та лениво-манерная, снисходительно тянущая слова девушка, которой Сантана была, когда мы с ней познакомились, бесследно исчезла. Теперь весь ее облик выражал угрюмую решимость выжить любой ценой.

– Ты в порядке? – спросила она, когда мы, идя по тропинке, сделали последний поворот и вышли на пляж. При этом она бросила на меня любопытный взгляд. – Может, ты передумала?

Я качнула головой, давая понять, что не передумала. Мне изначально не нравился наш план, я никогда не хотела, чтобы дело дошло до того, что мы задумали. Но мне пришлось согласиться, потому что у Сантаны было право решающего голоса в этом вопросе. В конце концов, если выбирать между Сантаной и Конором, я в любом случае предпочитала выступать на стороне Сантаны.

– Нет, не передумала, – сказала я. – Ты должна это сделать. Я понимаю. Мне просто не хотелось бы…

Тут я умолкла, не договорив. Сантана кивнула – ей все было ясно и без слов. Ход моих мыслей был очевиден для нас обеих. Да, мне хотелось, чтобы дело не доходило до крайностей. Чтобы наш радиосигнал бедствия приняли. Чтобы никто из нас никогда не появлялся на этом острове.

Но положение было таково, что если мы не…

Возможно, все просто и не могло быть по-другому. Весьма вероятно, что это был единственный вариант пути, по которому могли пойти события.

Мы к этому моменту уже дошли до мостика, и Сантана осторожно шагнула одной ногой на доски.

– Господи, как же это все шатается, – прошептала она, и до меня вдруг дошло, что она после первого дня нашего пребывания на острове больше ни разу не была на вилле на воде. Я выбиралась туда после этого пару раз, Энджела по крайней мере однажды, а вот Сантана – больше никогда.

– С тобой все будет хорошо? Ты справишься? – спросила я. В голове у меня мелькнула мысль – а что, если Сантана не осилит переход по мосткам? Что, если вводить инсулин Конору придется мне? Смогу ли я это сделать? По силам ли мне будет совершить хладнокровное убийство?

Но Сантана, отвечая на мой вопрос, только мрачно кивнула и сделала следующий шаг.

Волны шлепали по хлипкой переправе – конечно, не с такой силой, как в ночь, когда случился шторм, но все же сильнее, чем когда-либо после этого. Когда я сама поставила ногу на мостки, мне тоже стало не по себе, и на моем лице, вероятно, отразились те же чувства, которые я перед этим заметила на лице Сантаны. Доски качались точно так же, как в тот день, когда у меня вышла стычка с Конором, и были такими же влажными и шершавыми от морской соли, как тогда. Волны то и дело облизывали их, захлестывая пеной.

Я видела, как впереди меня переступает с доски на доску Сантана. Она сопротивлялась порывам ветра, едва не становясь на четвереньки в попытках удержать свой центр тяжести как можно ниже. Я последовала ее примеру, согнув колени и стараясь защитить глаза от соленой водяной пыли. Единственным преимуществом такой погоды в случае, если Конор не был одурманен снотворным, было то, что она вполне могла не дать ему услышать наше приближение. Шум ветра и плеск волн, скорее всего, должны были поглотить звуки наших шагов по переправе, а также открывающейся двери.

Дойдя, наконец, до веранды, я осознала, что, шагая по доскам, все время сильно стискивала зубы. Поэтому мне пришлось сделать осознанное усилие, чтобы расслабить челюсти и плечи, которые уже начинало сводить от напряжения. Сантана, поймав мой взгляд, с вопросительным выражением лица подняла вверх большие пальцы. Смысл этого жеста был мне ясен – она словно бы спрашивала: ну что, готова?

Я кивнула, сделала глубокий вдох, и мы с ней двинулись к двери «Виллы вечного счастья».

Через большое окно мне вроде бы удалось увидеть Зану, лежащую на кровати, а рядом с ней – Конора, который, как мне показалось, спал без задних ног. Если кто-нибудь из них и был одурманен снотворным, определить это оттуда, где мы находились, было невозможно. В углу комнаты лежал кокос, но, опять-таки, нельзя было понять, пустой он или полный и тот ли это орех, который предназначался для Конора.

У дальней стены комнаты я увидела выстроенные в пирамиды бутылки с водой и такие же пирамиды, но из бутылок пустых. Горы из пустой тары выглядели больше, чем должны были быть по моим представлениям, – при условии, что мы все выпивали чуть меньше одной бутылки в день, придерживаясь установленной нормы. Чуть поодаль была складирована еда – в виде небольшой горки из коробок и жестянок с консервами. Горка была заметно меньше по объему, чем запасы питьевой воды.

А в углу… Я рефлекторно посмотрела туда, где должна была находиться камера, и облегченно вздохнула. Камеры в углу не было. Конор демонтировал ее. Это означало… Это означало, что нам в самом деле предстояло сделать то, ради чего мы пришли. Сантана сжимала в руке шприц. У меня руки были свободны, поэтому по логике открывать большие двойные двери, которые не были заперты, должна была я. Они заскрипели, потому что в петли попал песок, но негромко. Ни Конора, ни Зану этот звук не потревожил, и мы с Сантаной, почти не дыша, шагнули через порог.

Внутри комнаты шум волн звучал глуше, чем снаружи. Нам было отчетливо слышно похрапывание Конора и тихое хныканье во сне Заны, которой, похоже, снился дурной сон. Я бесшумно приблизилась к Конору со стороны головы, не трогая его, но готовая попытаться удержать его, если он проснется и попытается схватить или ударить Сантану. Если же проснулась бы Зана… Что ж, у нас не было плана на такой случай. Но было ясно: раз уж мы оказались здесь, то и эту проблему нам пришлось бы как-то решать.

Осторожно, очень осторожно Сантана потянула в сторону простыню, которой был укрыт Конор, и обнажила его длинную загорелую ногу, поросшую светлыми волосами. Я вспомнила, как она говорила, что вводить инсулин следовало в жировую складку, – но бедро Конора, казалось, состояло из одних только мышц. Он вообще выглядел таким же мускулистым, как и тогда, когда приехал сюда две недели тому назад, в то время как мы все с тех пор сильно похудели. На всем его теле не было ни грамма жира. Так что бедро, вероятно, все же должно было подойти для укола.

Сантана, сделав глубокий вдох, подняла вверх руку со шприцем, и я заметила, что она дрожит. Вероятно, для нее такая процедура, в отличие от большинства других людей, была привычной. Но, с другой стороны, скорее всего, ей в первый раз в жизни приходилось делать инъекцию инсулина не себе, а кому-то другому.

Мы говорили с ней о том, как следует делать укол, еще когда находились в ванной, – как шприц-тюбиком. Ударом ввела иглу, нажала на плунжер – и бежать.

– Готова? – беззвучно прошептала Сантана, глядя на меня, и я кивнула. Тогда она, глядя на бедро Конора, начала отсчет: – Три. Два. Один.

Произнося слово «один», она резко вонзила в ногу Конора иглу шприца.

Все, что случилось после этого, происходило слишком быстро, чтобы я могла уловить все детали и как-то среагировать. Я даже не успела понять, успела ли Сантана ввести лекарство.

Конор издал оглушительный вопль, словно раненый кабан, и я увидела, как он приподнялся и сел на кровати. Прежде чем я успела хотя бы шелохнуться, не говоря уже о том, чтобы как-то помешать ему, он с силой ударил Сантану по лицу. Удар отбросил ее назад, на вымощенный плиткой пол, на который она и рухнула, с ужасным звуком ударившись о него головой. Тем не менее она встала на ноги и, шатаясь, побрела к двери, причем из раны на ее виске струилась кровь. Но Конор был быстрее. Он сполз с кровати и, стоя на четвереньках, как животное, вытянул руку и схватил ее за лодыжку. Сантана упала, поскользнувшись на собственной крови, которая заливала все вокруг. Конор снова ее ударил, на этот раз по спине, так, что Сантана распласталась на полу, застонав от боли. Там она и осталась лежать, явно потеряв сознание. Конор же тем временем запустил пальцы в ее волосы, приподнял голову, а затем с расчетливой жестокостью ударил Сантану лицом о плиточный пол.

Сантана продолжала лежать неподвижно.

В первые секунды я словно оцепенела, от потрясения потеряв способность двигаться. Но, наконец, услышав ужасный чмокающий стук, с которым Сантана, падая, ударилась головой о каменную плитку, я снова обрела способность действовать. Бросившись вперед, я вцепилась Конора сзади, обхватив согнутой рукой его горло.

Это было глупо. Мне надо было атаковать его глаза или мошонку. Но я никогда не брала уроков самообороны, а потому, вероятно, делала то, что в подобных ситуациях делали герои фильмов. Конор же был умелым, тренированным бойцом, и моя попытка ухватить его сзади за шею дала ему несколько свободных секунд и возможность предпринять ответные действия. Подняв руку, он ухватил меня за волосы и перебросил через плечо, так что я упала на пол, оказавшись наполовину в комнате, наполовину за ее порогом, на веранде.

На несколько секунд я потеряла способность двигаться и даже дышать. При падении я ударилась так сильно, что могла только лежать и хрипеть, пытаясь восстановить дыхание. Конор же тем временем поднялся на ноги, пнул Сантану по голове и вытащил шприц, торчавший из его бедра. Зарычав от бешенства, он, хромая, направился ко мне.

Я все еще не могла как следует вдохнуть воздух в легкие, но мне удалось каким-то невероятным усилием перекатиться со спины на живот, приподняв голову, увидеть море и ползком двинуться на веранду, стараясь убраться с виллы. Я плохо понимала, что делаю и куда именно ползу. Нечего было и думать о том, чтобы пересечь мостки, ведущие на пляж, ползком или на четвереньках. Я знала только одно: Конор собирается убить меня, убить нас обеих, и мне нужно было во что бы то ни стало спастись от него – как угодно, даже рискуя утонуть.

– Сан… – с трудом выговорила я каким-то не своим, придушенным голосом. – Санта… ты…

Я хотела спросить, в порядке ли Сантана. Но мне не хватало воздуха, чтобы произнести эту фразу целиком. Даже если бы она в ответ издала хоть какой-то звук, хотя бы застонала, это позволило бы мне понять, что она жива. Тогда мне имело смысл пытаться спасти ее. В противном же случае я могла бы спасаться сама и не думать ни о ком больше.

– Санта… – предприняла я новую попытку сориентироваться в ситуации. Но прежде, чем мне удалось произнести еще хотя бы звук, пальцы Конора сомкнулись на моей ноге.

Я отчаянно вцепилась пальцами в край веранды, пытаясь подтянуться, освободиться и встать на ноги, но все это было безнадежно. Мне не удалось даже подтянуть под себя ногу, согнув колено. Конор перевернул меня на спину и уселся на меня сверху, надавив предплечьем мне на горло так, что совершенно перекрыл доступ воздуха в мою грудь.

– Ах ты, мелкая сучка, – прорычал он. – В свободной руке он держал шприц. Теперь он поднес его вплотную к моему лицу. – Что это такое? Что вы, твари, со мной сделали?

Ответить я не могла и вместо этого лишь беспомощно раскрывала и закрывала рот. Конор был чудовищно, невероятно, непереносимо тяжел. Его вес давил на меня с такой силой, что мои ребра, казалось, вот-вот треснут. Сердце мое отчаянно колотилось, стараясь доставить хоть сколько-нибудь кислорода в мозг, но бедра Конора выжимали весь воздух из моих легких, а его предплечье блокировало артерии на шее, так что, если бы мне даже удалось вдохнуть, кровь не могла пройти по сосудам.

Я почувствовала, как у меня немеют конечности. Тело мое в стремлении выжить отчаянно боролось за каждый атом кислорода, в котором нуждался мой мозг. В глазах у меня начало темнеть.

– Сан… – снова попыталась я позвать подругу. – Са…

Была ли она еще жива в этот момент? Или уже истекла кровью, лежа на полу виллы? А может, она еще не умерла, но ее тело уже стало таким же безвольным и непослушным, как мое?

Я умирала. Мне это было совершенно ясно. Мои руки и ноги, которыми я уже не могла как следует шевелить, совершали лишь слабые, конвульсивные движения. В глазах у меня мелькали черные и цветные пятна.

И вдруг сквозь это мелькание я увидела над плечом Конора ее – какую-то темную фигуру, которая, пошатываясь, приближалась к нему сзади. Это была женщина. Руки ее были подняты, и она в них что-то сжимала. Я не сразу поняла, что это было, но потом до меня до дошло – бутылка с водой. Большая пятилитровая бутылка, которую женщина подняла над головой, собираясь использовать как оружие.

– Са… – умудрилась я выдавить еще раз, и это уже выглядело как предсмертный хрип, как последний вздох человека, у которого больше нет сил сопротивляться.

Только в тот момент, когда женщина обрушила бутылку вниз, я поняла, кто держал ее в руках. Это была не Сантана. Это была Зана.