– Мать твою.

Эти слова раз за разом стонущим голосом повторяла Сантана. Она стояла на коленях, подняв к небу свое обгоревшее на солнце лицо, рядом с нашим самодельным маяком, в котором теперь уже вовсю бушевал огонь.

– ТВОЮ МА-А-А-А-А-А-АТЬ! – кричала она, выплескивая в бездонную небесную голубизну свое отчаяние и как бы обращаясь к самому богу, словно не могла поверить в случившееся. – Он не повернул. Нас не увидели.

– Послушай, – заговорила я, стараясь не упустить позитивный настрой, в котором мы все находились буквально только что. – Послушай, на судне нас не увидели. Но важно то, что судно было. Это, вероятно, означает, что рыбаки начали выходить на промысел после шторма. Более того, насколько можно судить, здесь, вполне вероятно, проходит судоходный маршрут. Так что мимо будет проходить и другое судно – это лишь вопрос времени.

– Да, но насколько продолжительного времени? – в явном отчаянии раздраженно накинулась на меня Сантана. – Через какое время это произойдет, Лайла? Через несколько недель мы умрем. Если Конор не вернет мне мой чертов инсулин, я умру через несколько дней. У нас нет времени.

– Сантана! – прошипела Энджела, указав глазами на Зану, и я вспомнила, что мы решили не говорить на тему исчезновения инсулина – чтобы не вызвать вспышку гнева у Конора, который мог истолковать подобные разговоры как намек на то, что он украл лекарство.

Но упоминание имени Конора заставило меня подумать еще кое о чем. А что же Конор? Почему он не бросился на пляж, чтобы помочь нам разжигать маяк? Почему просто стоял на месте, всматриваясь в горизонт? Разве он не хотел, чтобы его спасли?

Этот вопрос не давал мне покоя весь остаток дня, даже после того, как мы немного пришли в себя от разочарования и уныния, вызванных тем, что нас не заметили на судне. Нам удалось найти в себе силы стоять рядом с Конором, когда он жарил рыбу, воспользовавшись остатками топлива в зажигалке Энджелы.

Я продолжала раздумывать о том же во время ужина, на решаясь вслух задать вслух мучивший меня вопрос. Не могла я перестать размышлять об этом и тогда, когда мы получили от Конора по порции воды, а затем наблюдали за тем, как Зана, набравшись мужества, перебирается по мосткам на виллу на воде, а Конор при этом держит ее за запястье. Но только теперь это казалось нам не попыткой как-то подбодрить девушку, а жестом, выражающим его контроль над ней.

Загадка продолжала занозой сидеть в моем мозгу и тогда, когда Сантана, Энджела и я в сгущающейся темноте поднимались по холму. Тот факт, что Джоэл по-прежнему отсутствовал, лишь усилил наш общий мрачный настрой.

Мы сидели кружком на вилле, а вокруг становилось все темнее. Постоянно мучившая нас жажда снова начинала давать знать о себе. Мы жевали мякоть зеленых кокосов, чтобы меньше хотелось пить. И тут я вдруг поняла, что больше не могу удерживать внутри себя то, что не давало мне покоя. Мне необходимо было хоть что-то сказать.

Сглотнув, я откашлялась и произнесла:

– Сегодня… когда мы увидели корабль…

– Не напоминай мне об этом. – Сантана обхватила голову руками. – Господи, это был один из худших моментов в моей жизни.

– Ты думаешь, что судно пойдет обратно? – поинтересовалась Энджела. Я пожала плечами.

– Надеюсь. Но послушайте, я хотела сказать не это. Никому из вас не показалось, что поведение Конора было… странным?

– Странным? – Энджела чуть откинулась назад и вынула изо рта кусочек кокосовой мякоти, который она пережевывала. – Лично я выбрала бы для обозначения его поведения слово «психопатическое». Или «подавляющее». Или «очень опасное». Но ты предпочитаешь слово «странное»…

– Я имею виду, когда мы видели судно. Почему он не попытался помочь нам разжечь маяк? Почему он вообще ничего не делал?

– Хм. – Сантана скрестила ноги и слегка скривилась от того, что невольно потревожила струп, затянувший ее заживающую рану. Затем она выпрямилась и сдвинула брови к переносице. – Ты права. Это было странно. Он в самом деле палец о палец не ударил. Все это выглядело так, как будто…

– Как будто он не очень-то и хотел, чтобы нас заметили, – закончила я фразу за Сантану. – Ну да. Это я и имею в виду. Это странно. И тревожно.

– Но он должен хотеть, чтобы его спасли, – сказала Сантана. Вид у нее был озадаченный. – Он может быть опасным, он даже может быть убийцей, но он не самоубийца. Он так же не хочет умирать, как и мы. Разве то, как он себя ведет, не свидетельствует, что он хочет выжить – любой ценой? Для этого он старается завладеть всей едой и водой, какие у нас есть, всем, что нужно для того, чтобы остаться в живых, – а на остальных ему плевать. Зачем ему все это, если он не хочет, чтобы его спасли?

– Но какой для него толк в спасении, если ему грозит обвинение в убийстве? – сказала я. Все надолго замолчали. Сантана и Энджела напряженно обдумывали мои слова. Мне даже показалось, что я слышу, как у них пощелкивают мозги оттого, что они пытаются просчитать все «за» и «против» моего предположения.

– Что ты такое говоришь, – сказала, наконец, Энджела. Это не было вопросом. По крайней мере, так Энджела произнесла эти слова. Фраза была сказана совершенно нейтральным тоном, как утверждение. В ней полностью отсутствовал даже какой-либо намек на вопросительную интонацию. – Конечно же, он хочет, чтобы его и Зану спасли.

– Да, я тоже думаю, что он хочет, чтобы его и Зану спасли, – согласилась я. У меня вдруг возникла резкая боль в животе – и, думаю, не по той причине, что сегодня я не ела ничего, кроме добытой Конором рыбы и мякоти недозрелого кокоса. Бриоши совсем заплесневели, так что из выпечки на долю каждого из нас осталось только по горсточке печенья. – Но я не уверена в том, что он хочет видеть спасенными и нас. Для него было бы куда удобнее…

Тут я умолкла. Я просто не смогла произнести вслух то, что собиралась. Но этого и не потребовалось. За меня все сказала Сантана.

– Для него было бы более удобно, если бы и мы тоже погибли. Вот дерьмо. Думаю, ты права, Лайла.

Все снова надолго замолчали. Первой после паузы заговорила Энджела. Она сказала то, что ни я, ни Сантана не были готовы признать.

– Значит, мы должны убить его прежде, чем он убьет нас. Вот до чего дело дошло.

– Мы никого убивать не будем, – сказала я как-то автоматически. – Верно, Сантана?

Но Сантана ничего не ответила. Он молча смотрела на пустой холодильник, тот самый холодильник, в котором хранился ее инсулин, и сжимала в ладонях свои колени.

– Лайла, дорогая, – сказала Энджела, и на этот раз на лице ее появилось, сочувственное выражение, – послушай меня. Может быть, ты никогда не жила с таким мужчиной, как Конор. Но я – жила. И я знаю, что вопрос на самом деле стоит именно так – или мы, или он. Он в любом случае и в любой ситуации будет делать выбор в свою пользу. И он уже убивал до этого. Он убил моего парня. Причем сделал это совершенно хладнокровно, при свидетелях. Думаю, мы обе с тобой знаем, что он убил и Дэна, а возможно, и Джоэла, разве не так? И ты полагаешь, что он станет колебаться, если встанет вопрос о том, чтобы расправиться с тобой или со мной? Он сделает это прямо здесь, на вилле. Просто задушит нас одну за другой, и мы ничего не сможем поделать.

– Он не сможет так поступить, – твердо сказала я, хотя в душе не чувствовала той уверенности, которая прозвучала в моем голосе. – В этом-то и дело. Я много думала об этом и пришла к выводу, что здесь он нас убивать не станет. Он для этого слишком осторожен.

– Что ты имеешь в виду? – озадаченно осведомилась Сантана.

Я сделала глубокий вдох и указала на немигающий черный глаз объектива камеры в углу комнаты.

Энджеле и Сантане потребовалось минута, чтобы понять, на что именно я указывала, и еще столько же, чтобы осознать смысл моих слов. Затем Сантана нахмурилась.

– Но, Лайла, – они, скорее всего, уже не работают. Электричества-то нет.

– Они работают на батареях. И я понятия не имею, где хранится отснятый материал и как долго. А ты это знаешь?

– Если вся система работает от центрального привода, ничего не запишется… – медленно произнесла Сантана, – потому что вайфай не работает. Но если камеры функционируют независимо и записи хранятся на каждой из них… да, я согласна, для Конора здесь может быть риск. Но он ведь может разбить, уничтожить камеры, Лайла.

Я качнула головой.

– Представь себе ситуацию – кто-то разбил все камеры на острове, и в то же время обнаруживается, что через две недели после урагана в живых остался только один человек. Это будет все равно что Конора бы застали с еще дымящимся револьвером в руках, какие бы объяснения он ни приводил. Нет. Он не сможет себе этого позволить. Все, что он может, – это сделать так, чтобы все подозрительные смерти произошли вне досягаемости объективов камер. Я совершенно уверена, что все, кто уже погиб, умерли либо в лесу, либо на пляже. Там камер нет.

– А что насчет драки с Байером? – спросила Энджела. – Она произошла под навесом, а там камер целых две.

– Да, по одной у каждого конца стола. Но Байер был убит не там, а на ступеньках лестницы, а туда объективы на достают. Нет, я вовсе не хочу сказать, что Конор все так устроил намеренно, – быстро добавила я, заметив скептический взгляд Энджелы. – Думаю, тут ему просто повезло. Но я полагаю, Конор понял, что он едва не погорел, и с тех пор он стал более осторожным.

– А все наши разговоры? – подала голос Сантана. – Все наши подозрения по поводу него, наши предположения, что это он украл мой инсулин. Ведь все это, наверное, записалось. Да, конечно, это не убийство – но это будет как бы уликами против него. Этого будет более чем достаточно, чтобы его заподозрили в том, что это он причастен к исчезновению всех остальных, если еще и с нами что-то случится.

– Нет, если микрофоны не работали, – сказала я.

Сантана на мгновение замерла в полной неподвижности, а потом по ее глазам стало ясно, что ей понятны мои сомнения.

– Вашу мать, – выругалась она. – Я совсем забыла, что тут в самом деле нужна звуковая запись. Камеры ведь ни разу не меняли, так?

– Ну да. – Отвечая, я изо всех сил пыталась вспомнить события первого дня на острове, в частности что именно говорила Камилла по поводу проблем со съемочной аппаратурой. – Я знаю, что та, что была установлена у нас с Нико, не работала. И еще Камилла определенно говорила, что были какие-то сложности с одной из тех, что стояли под навесом, и как минимум с еще одной, на какой-то еще вилле.

– Камеры не работали у нас, – сказала Сантана. Вид у нее был весьма решительный. – Я помню, что Камилла приходила, чтобы попытаться их починить. Вот черт возьми. – Она сердито пнула основание кровати, а затем попыталась поймать в воздухе москита, который с тонким зудением пролетал мимо нее. – Черт, черт, черт. Почему все против нас? Почему везет только ему?

– Такого не может быть, – возразила Энджела. Сказала она это спокойно и как-то мрачно, и тон ее мне не понравился. – Лайла, эти неработающие микрофоны – вещь двоякая. Да, из-за них ему легче убить нас. Но благодаря им и нам легче убить его.

– Мы не станем его убивать, – снова сказала я сквозь сжатые зубы.

– Может случиться так, что у нас не будет другого выхода, – сказала Энджела. – Ты готова сидеть сложа руки и ждать, пока Сантана умрет из-за отсутствия инсулина?

– Этого не случится, – заявила я. – Нас трое, а он один.

– Не один. Их двое, если считать Зану, – возразила Энджела, но я продолжала гнуть свое:

– Если до этого дойдет, мы заставим его отдать нам инсулин.

– Что ты имеешь в виду, Энджела? – Теперь стало уже совсем темно. Быстро наступившие тропические сумерки так же быстро уступили место ночи. Небо, еще совсем недавно имевшее молочно-белый цвет с желтовато-лимонным оттенком, всего за несколько минут стало сине-фиолетовым. Поэтому лица Сантаны я не видела, но в ее вопросе услышала любопытство. – О чем ты говоришь, когда утверждаешь, что благодаря неработающим микрофонам нам будет легче убить его?

Я изо всех сил сжала кулаки. Мне очень не понравилось слово «будет». Именно «будет» – и никакого намека на сослагательное наклонение.

– Потому что, если он умрет, чтобы обвинить нас, потребуется установить мотив и намерение и доказать, что они у нас были, – как ни в чем не бывало пояснила Энджела. – А если микрофоны не работают, то получится, что у нас не было ни того, ни другого.

– Да не станем мы его убивать, – снова сказала я. Лежа на матрасе, я старалась повыше натянуть на себя простыню, чтобы защититься от москитов. – До этого не дойдет, говорю вам.

Но чем дольше я глядела в темноту, тем отчетливее возникала в моем воображении очень неприятная картина.

Это был Конор, стоящий на пляже и глядящий на корабль, закрывая лицо от солнца ладонью. При этом на лице у него было написано отнюдь не облегчение.

Казалось, будто он что-то напряженно обдумывает.

Это воспоминание долго не давало мне заснуть.