– Послушайте, я думаю, нам следует стать более организованными.

Это сказал Конор. Было раннее утро, в воздухе еще ощущалась прохлада. Мы все сидели кружком в зоне питания и под щебет птиц, в котором резко выделялись вопли попугаев, доедали завтрак. Мы собрали его из вскрытых коробок, обнаруженных там, где располагались хижины телевизионщиков. Сэндвичи нам пришлось выбросить, но были еще круассаны, консервированный фруктовый салат и бриоши. Мне уже ужасно надоели бриоши – а ведь прошло всего два дня.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Дэн, подняв на Конора взгляд от своей чашки. Он приканчивал кусок маффина. – Стать организованными для чего? Для местных выборов?

Байер хохотнул, но Конор не обратил на это внимания.

– Мы должны знать, чему вынуждены противостоять. Мы не представляем, сколько нам придется здесь пробыть…

Конор поднял руку, так как после этих его слов все немедленно протестующе загалдели, и в этом галдеже чаще всего были слышны слова, сводившиеся примерно к такой фразе: «не настолько долго, чтобы нам потребовалось заниматься самоорганизацией».

– Я знаю, знаю, – попытался продолжить Конор. – Но посмотрите, уже пошел третий день после того, как ушла яхта. Думаю, нам следует надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. А худший сценарий состоит в том, что мы можем застрять здесь на какое-то время. Из этого мы и должны исходить, даже если надеемся, что этого не произойдет. Мы должны понимать, сколько у нас пресной воды, сколько еды, есть ли у нас возможность контактировать с большой землей. Может, у кого-то в одной из сумок остался мобильный телефон.

Я подняла было руку и тут же ощутила приступ раздражения из-за своей услужливости. Поэтому, опустив руку, я просто сказала.

– На острове есть рация.

Конор поднял одну бровь.

– Она в рабочем состоянии?

– Похоже, да. Но кто знает, на сколько еще хватит батареи. Я уже пыталась выйти с кем-нибудь на связь. Мне никто не ответил.

– Так, ладно, хорошо, давайте закончим здесь и пойдем посмотрим, что там у нас. Ты покажешь нам, как работает рация, а потом мы проведем инвентаризацию и как следует проверим, что у нас и как. Байер, ты сможешь помочь?

Байер кивнул. От кровоподтека его рука под татуировками почернела, но двигался он практически нормально.

– Сантана, ты лучше останься здесь и присмотри за вещами.

– Ты уверен? – У Сантаны был такой вид, словно она одновременно испытывала облегчение и разочарование. – Вообще-то я уже могу ходить, знаешь ли.

– Я знаю, но последнее, что нам нужно – это чтобы у тебя открылась рана. Лайла сработала просто замечательно, все учла, но давайте не будем испытывать удачу.

Все по очереди кивнули. Я встала, чувствуя боль в мышцах спины и рук. Оказалось, что я сжимала кулаки куда сильнее, чем думала, сопротивляясь невысказанному ужасу, который таился у меня в душе.

Надеяться на лучшее… готовиться к худшему. Вопрос состоял в том, насколько плохим могло быть это худшее? Я боялась, что оно могло оказаться очень плохим.

* * *

Того, чем мы располагали, как выяснилось, было много и… в то же время немного. У нас была бутилированная вода, приблизительно пара сотен литров. При этом всего за два дня мы уже выпили литров двадцать или тридцать – это было многовато. Имелась также туалетная бумага и некоторое количество моющих средств. Была также еда, но в небольшом количестве. Все скоропортящееся уже стало несъедобным из-за жары. Сэндвичи превратились в месиво, полное муравьев. Сыр и колбасная нарезка протухли так, что, когда Энджела открыла дверцу холодильника, она ахнула и была вынуждена ее тут же захлопнуть.

Что у нас осталось, так это бакалея и консервы. Под бакалеей я подразумеваю чипсы, галеты, печенье, а также довольно много упаковок разнообразной выпечки, в том числе «долгоиграющие» бриоши. Мало было свежей еды, и потому она представляла особую ценность – консервированный фруктовый салат не в счет. У нас также имелось некоторое количество пива и вина – но немного. Очевидно, Баз не слишком доверял нам, раз не решился оставить на острове большое количество алкоголя.

Серьезным минусом было то, что отсутствовали лекарства и все необходимое для оказания первой помощи – кроме того, что каждый из нас захватил с собой. Очень плохо было и то, что инфраструктура острова оказалась серьезно повреждена, во всяком случае, настолько серьезно, что никто из нас не мог ее отремонтировать. Неподалеку от берега Конор обнаружил разрушенное помещение с большим количеством разных резервуаров и оборудования – к сожалению, все это было похоже на остатки опреснительной установки. До сих пор не было на острове и электричества. Мы не имели понятия, каким образом оно поступало на остров до шторма. Если это делалось с помощью солнечных панелей, то их нигде не было. Существование же подводного кабеля казалось маловероятным, учитывая, насколько далеко мы находились от ближайшей суши. Тем не менее вблизи места, где находились хижины телевизионного техперсонала, ощущался сильный запах дизельного топлива, а рядом с обломками опреснительной установки можно было видеть радужную пленку на поверхности волн у самого берега. Если рядом с опреснительной установкой размещался вспомогательный генератор, то он явно больше не мог выполнять свою функцию.

Животные и птицы уже начали потрошить вскрытые коробки с едой, поэтому мы, следуя инструкциям Конора, упаковали все, что уцелело, оттащили под навес, туда, где мы уже привыкли питаться, и спрятали.

– Кое-кто из нас заделался королем, так его, – проворчал Байер, когда мы с ним отправились во второй поход по лесу с полными руками упакованных в пластик продуктов – чипсов, печенья и калорийных вкусняшек, рекламируемых как дополнительный источник энергии, – мне в детстве никогда не позволяли есть такие.

Я не стала отвечать на реплику Байера. Мне казалось несправедливым обвинять Конора в присвоении полномочий – кто-то должен был взять на себя ответственность, и все, что он предлагал, было разумно. Нам в самом деле следовало провести инвентаризацию продуктов и не допустить, чтобы их разворовали птицы или сожрали какие-нибудь крысы. Но и осуждать Байера за его раздражение я не могла. Мы все были измотаны. Стояла ужасная, изнуряющая жара. Я чувствовала, как сильно обгорела на солнце спина, защищенная только тоненькой хлопковой тканью. В ложбинку между грудей стекал пот. Я понимала, что Байер, должно быть, испытывает просто убийственные ощущения в руке. Но все же Конор заставлял нас повернуться лицом к реальности, которую никто из нас не хотел признавать. А она была в том, что «Шустрый», скорее всего, на остров уже не вернется.

Первой терпение иссякло у Энджелы. Именно она не смогла сдержать вспышку гнева. Она случилась у нее среди развалин жилищ телевизионных техников, когда Конор потребовал, чтобы мы в третий раз отправились перетаскивать продукты в нашу импровизированную «столовую».

– Зачем мы этим занимаемся! – кричала она. – Яхта должна в конце концов прийти, и тогда я смотаюсь отсюда как можно скорее.

– А если она все-таки не придет? – вежливым тоном поинтересовался Конор.

– Повторяю, яхта должна вернуться, – упрямо продолжала твердить Энджела. – Но я в любом случае никуда не потащу больше ни одной упаковки этой чертовой жратвы. А ты не главный на этом острове, чтобы мне указывать!

– Если хочешь есть, значит, тебе придется ее нести, – сказал Конор. Тон его был вполне нейтральным, голос спокойным, но звучавшая в нем скрытая угроза заставила всех замолчать.

Байер шагнул вперед.

– Не смей так говорить с моей женщиной, – прорычал он. Конор повернулся лицом к нему и улыбнулся, но его улыбка выглядела совершенно безжалостной – она совсем никак не отразилась в его необычно светлых серых глазах.

– Значит, она будет пользоваться результатами тяжелого труда других людей, а сама ничего не делать?

– Сантана ведет себя так же, – сказал Байер и принял угрожающую позу, так что у него напряглись мышцы на плечах и на шее.

– У Сантаны огромная рана на ноге, придурок, – бросила я.

Как только эти слова слетели с моих губ, я о них пожалела. Я сказала правду. Сантана в самом деле была ранена. С другой стороны, не было никаких причин, которые освобождали бы Энджелу от перетаскивания груза такого же веса, какой навьючивали на себя все остальные. Однако я знала: по большому счету она отказывалась это делать не потому, что это было ей не по силам, и не из-за лени. Причиной был страх, который вызывали у нее меры подготовки к длительному пребыванию на острове, и отказ взглянуть такой возможности в глаза.

Но Байера не интересовал психоанализ.

– Как ты меня назвала? – обратился он ко мне и оскалился.

– Эй! – Джоэл шагнул вперед, вытянув вперед руки. – Приятель, упокойся. Послушай, – обратился он к Конору. – Может, нам стоит сделать перерыв, всем немного перекусить, а потом закончить дело ближе к вечеру, когда будет не так жарко?

Конор взглянул на небо, словно пытаясь понять, который час, затем пожал плечами и кивнул.

– Хорошо. Это неплохая идея.

– А прежде, чем мы снова отправимся перетаскивать еду, нам надо попробовать разобраться с рацией, – добавил Джоэл.

Конор снова кивнул.

– Лайла, где она, ты говоришь?

– В той хижине, вон там. – Я указала рукой направление, и мы побрели через поляну, чтобы осмотреть радиостанцию, – небольшая группа людей, оборванных, раздраженных, в ужасном настроении.

Внутри хижины было темно и почти прохладно после наружного зноя, который излучали прямые солнечные лучи. Рация стояла на прежнем месте, на ней все так же горел зеленый огонек. Когда я сняла трубку, экран, как и раньше, опять загорелся. На этот раз я заметила какие-то провода, которые тянулись от задней части корпуса рации к чему-то, похожему на автомобильный аккумулятор.

– Кто-нибудь когда-нибудь пользовался раньше такой штуковиной? – спросила я. Все отрицательно покачали головами, и сердце у меня упало. – Я тоже. Я тут пыталась строить кое-какие догадки. Но взгляните вот на это. – Обхватила пальцами круглую рукоятку, я крутанула ее вперед-назад, отчего в динамике возник треск, а затем снова стих. – Это похоже на регулятор силы звука. А вот на эту кнопку на корпусе трубки надо нажимать, когда что-то передаешь. Ну а вот эта штука, – я указала на еще одну рукоятку, – скорее всего, для перехода с одного диапазона на другой. Проблема в том, что я понятия не имею, какой диапазон нам следует использовать. Я оставила стрелку настройки на том же диапазоне, где она стояла до этого, потому что думала, что нам нужен именно он и что именно его на «Шустром» будут мониторить. Но если яхта находится не в прилегающем районе, то, возможно, на яхте будут отслеживать какой-нибудь специальный диапазон для сигналов о необходимости экстренной помощи.

– А это какой? – несколько грубовато поинтересовалась Энджела. Я пожала плечами, словно оправдываясь.

– Не имею понятия. В том-то и проблема.

Наступила долгая пауза.

– Послушайте, – сказал наконец Джоэл, – я думаю, единственное, что мы можем, это перепробовать как можно больше вариантов. Давайте будем переходить с диапазона на диапазон и каждый раз передавать одно и то же сообщение. Только надо постараться, чтобы в нем было как можно больше информации. Согласны?

– Ну… лично я – да, – неохотно произнесла я. – Только эта штука работает от батареи, и мы не знаем, надолго ли ее хватит. – С этими словами я указала на стоящий под столом массивный оранжевый аккумулятор, к клеммам которого от рации тянулись провода. – То есть нам придется соблюдать некий баланс – осуществлять передачу сообщений в как можно более широком спектре диапазонов и в то же время стараться на всякий случай экономить заряд…

На случай, если рация будет нам необходима в течение многих дней и недель, – вот что я имела в виду. Но произносить эти слова вслух я не стала. Если шторм все еще гулял вдоль побережья Индонезии, многие корабли и рыболовные суда, возможно, отстаивались в портах, пережидая его. Так что судоходное движение вполне могло стать более интенсивным через несколько дней. Но если бы мы израсходовали заряд батареи до этого, с нашей стороны это было бы выстрелом себе же в ногу.

– Вы оба правы, – решительно подытожил Конор. – Джоэл, оставайся тут и передавай сигнал бедствия на полудюжине разных частот – посмотрим, ответит ли тебе кто-нибудь. Если сможешь, запиши частоты, на которых ты осуществлял передачу. А затем, если это не сработает, мы выключим рацию, чтобы сэкономить энергию батареи и снова попытать удачи завтра. Лайла, ты пробежалась по шкале диапазонов, чтобы понять, можешь ли ты слышать хоть что-нибудь на каком-нибудь из них?

– М-м… нет, – ответила я несколько пристыженно. Как только Конор задал свой вопрос, мне сразу же стало очевидно, что именно это и следовало сделать в первую очередь. Если бы я обнаружила, что на каком-то из диапазонов идет активный радиообмен, имело бы смысл передать сигнал бедствия именно на нем. – Нет, я об этом не подумала.

– Ну, значит, имеет смысл так и сделать, и как можно скорее – вдруг удастся с кем-то связаться. Если не получится, то, проделав этот фокус на одних частотах, завтра попробуем то же самое на других.

– Окей, – сказал Джоэл. Сняв трубку, он принялся вращать одну из рукояток, внимательно прислушиваясь к шипению и потрескиванию статических помех.

– Остальные отнесут еще одну порцию еды на наш продуктовый склад, а потом мы сделаем перерыв на ланч.

Джоэл кивнул. Он уже пробежался по частотам нескольких диапазонов и, когда мы вышли из хижины, чтобы взять очередную порцию снеди, которую следовало доставить под навес, начал радировать:

– Алло, меня зовут Джоэл Ричардс, это… боже, я не уверен. Кажется, это наш третий сигнал бедствия. Пожалуйста, если вы нас слышите, срочно пришлите помощь. Мы торчим на каком-то острове примерно в двадцати часах хода к юго-востоку от Индонезии. Двадцать часов хода на яхте. То есть мы попали сюда на яхте.

Я взяла в руки банку консервированного салата с тунцом, прихватила еще пару вакуумных упаковок круассанов и двинулась в сторону нашего импровизированного склада. По мере того как я удалялась от поляны, голос Джоэла становился все тише.

– У нас на острове есть люди с серьезными травмами… – донеслось до меня. – Если кто-нибудь меня слышит, пожалуйста, ответьте или пришлите помощь. Мы не знаем, сколько еще раненые продержатся.

* * *

Сегодня 17 февраля – после шторма прошло три дня, и я думаю, что ситуация, в которой мы оказались, становится все серьезнее. Должно быть, с яхтой что-то случилось – и эта мысль приводит в ужас.

Вчера мы провели общую встречу и подсчитали, сколько у нас воды и продуктов. Байер выяснил, что у нас больше двухсот литров воды плюс еще какое-то количество жидкости в жестянках с консервами, плюс все, что мы можем добыть из кокосов и прочих подобных источников. Это немного. Даже если мы ограничим потребление жидкости литром в день – а Лайла говорит, что при такой жаре это минимум, нужный для выживания, – получается всего по восемь литров в день на всех нас, то есть хватит только на двадцать пять дней. Это меньше месяца.

Сегодня был первый день, когда мы попробовали придерживаться нового рациона, и видит бог – это было трудно. Завтрак прошел прекрасно, но к вечеру я так хотела пить, что не могла думать ни о чем, кроме воды. Я все время мечтала о ней. Я представляла себе, как пью ее огромными глотками из кувшина, как стою под душем, а струи воды стекают по моему телу. Мы решили выпить вечернюю порцию, когда лучи солнца упадут на самую высокую пальму в западной части острова. Но незадолго до того, как это произошло, я почувствовала, что вот-вот сойду с ума, и уже готова была умолять, чтобы мне выдали мою долю раньше. Думаю, если бы не Конор, я бы так и сделала – но он меня отговорил. Мы с ним стали играть в одну игру – я закрыла глаза и представила, будто иду по комнатам в доме моего детства. При этом я описывала Конору каждую из них. Все казалось удивительно реальным. А открыв глаза, я поняла, что солнце уже почти село и его лучи освещают крону той самой пальмы.

Я бегом побежала туда, где мы складировали все припасы. И я никогда никого не была так рада видеть, как Байера, раздающего чашки с водой.

Мне становится страшно, когда я представляю, насколько труднее нам будет дальше. Но пока что я еще просто не могу всерьез об этом думать. Кто-нибудь приедет. Кто-нибудь должен за нами приехать.