Весна 1764 года

Известие о внезапном прибытии Жозефа Лаланда напоминало удар грома, нарушивший течение повседневной жизни в доме Коммерсона. Обитающий в столице друг детства Филибера был крайне обеспокоен отсутствием новостей. Последнее письмо Филибера изобиловало жалобами и описанием страданий, так что Лаланд в конце концов отругал товарища за чрезмерный и бессмысленный траур, который все никак не заканчивается, и потребовал взять себя в руки и покинуть мрачное убежище, чтобы присоединиться к нему в Париже, где Коммерсона ждет совершенно иная судьба.

Разрываясь между радостью снова увидеть старого друга и крайним смущением, Филибер все же ликовал при мысли о том, что скоро сможет обнять Жозефа.

– Второго такого друга на свете нет, можешь быть уверена! Искренний, верный, преданный, – обрушивал он на Жанну неиссякаемый поток восторгов. – Даже не просто друг – почти брат! Боже мой, мы не виделись два года. И я единственный, кто виноват в этом. В последнее время я пренебрегал нашей перепиской. Он имеет право злиться.

Жанна слушала возлюбленного молча, плотно сжав губы и пребывая во власти дурных предчувствий. Известие о предстоящем визите настолько преобразило Филибера, что Жанна была поражена. Теперь она считала себя еще более трусливой и жалкой, но старательно изображала радость, которой не испытывала. Филиберу так много хотелось рассказать лучшему другу, что он не знал, с чего начать, переполненный новостями. Ему не терпелось поделиться своими последними ботаническими открытиями и показать собранные гербарии, наверстать упущенное время, снова мечтать и строить планы на будущее, как когда-то. По словам Филибера, Жозеф являлся одним из самых ярких умов своего поколения. Получив престижное юридическое образование, он, однако, решил посвятить себя астрономии. Избранный в Академию наук в 1753 году, Лаланд также возглавлял кафедру астрономии в Коллеж де Франс, будучи назначенным на этот пост всего лишь в тридцать лет – просто чудо! Но каким бы лестным ни получился портрет молодого ученого, Жанна была убеждена, что Филиберу не следует завидовать уму друга: как она с грустью полагала, ее возлюбленный несомненно пришелся бы ко двору в Париже, в святая святых Академии наук. Мужчина, которого она любит, – гений, хотя сам это отрицает, предпочитая тень свету.

* * *

Жозеф Лаланд прибыл майским вечером, очень поздно, когда солнце уже опускалось за горизонт, оставляя на небе кроваво-красный нимб. Молодой человек трясся в дилижансе четыре дня, чтобы добраться до затерянного скалистого уголка Морвана. Изнурительное путешествие, тяжелее некуда.

– Вот к чему ты меня вынудил, мой старый друг: отправиться за тобой в самую дальнюю деревенскую глубинку! – такими были первые слова гостя, когда он вышел из дилижанса, помятый и запыленный, подслеповато жмурясь, словно месяцами не видел света. Всю поездку парижанину пришлось прикрывать ноздри тонким батистовым платком, так как запахи, исходящие от других путешественников, были для него сущим мучением. Парик с двумя валиками, когда-то белый и напудренный, приобрел сероватый оттенок и скособочился, являя взору несколько завитков собственных светлых волос хозяина. Хотя когда-то Лаланд и был провинциалом, теперь он принадлежал к другой жизни, забыв о прошлом с его грязными дорогами и запахами скотного двора, которые теперь заставляли его морщиться. Он ненавидел путешествовать и был избалован, так что Филибер мог гордиться его визитом!

Хозяин дома с громким смехом обнял своего ворчливого друга, раскаты голоса которого были слышны даже на деревенской площади.

– Какая радость видеть тебя здесь!

– Честное слово, ты хорошо выглядишь и не кажешься мне таким огорченным, как в последний раз, когда мы виделись, – буркнул Жозеф, пристально разглядывая друга.

– Да, мне гораздо лучше.

– Гм! Значит, вот зачем ты остаешься похороненным в этой… деревушке на краю света? Но почему ты в последнее время не отвечаешь мне?

– Я просто потерял счет времени, мой дорогой друг! – шутливо возразил Филибер, забавляясь встревоженным видом Жозефа, который изумленно оглядывался вокруг. Увлекая Лаланда к дому вслед за лакеем, который нес багаж гостя, он продолжал: – Я с головой ушел в работу. Как ты знаешь, у меня здесь медицинская практика. Иногда приглашают даже из дальних окрестностей. Но я также продолжаю обогащать свои гербарии. Это кропотливый труд, который, как ты понимаешь, очень занимает меня.

– Да, ты не изменился, насколько я вижу… И, как ты наверняка заметил, меня это успокаивает. Откровенно говоря, я боялся, что после той трагедии найду лишь тень тебя прежнего.

– Я действительно много страдал, но теперь горести позади…

– Как поживает твой сын?

– Он само очарование. Завтра увидишь его. Сегодня ты приехал поздновато, мальчик уже спит.

* * *

Проявляя осмотрительность и сдержанность, Жанна удалилась в свою комнату, когда Лаланд и Коммерсон еще только подъехали к дому. Через окно в крыше, выходящее в темный сад, она почти всю ночь слушала, как они разговаривают. Осторожно подойдя к окну и встав на цыпочки, она попыталась разглядеть друзей, охваченная любопытством, но смогла только увидеть их силуэты под липой, поглощенные темнотой. Лишь несколько белых пятен – приподнятый рукав, парик, трепещущий подобно вееру, – подтверждали их присутствие, а также приглушенный неясный отзвук оживленных голосов, перемежаемый громким смехом, который они пытались заглушить, как двое детей, застигнутых во время озорства. Пристыженная, Жанна гнала от себя мысли о том, что за неприятное чувство грызет ей сердце при виде такого единения. Она слишком хорошо знала, к чему это сведется: к ревности, злобе, беспомощности. Чувства, которые она ненавидела, поклявшись себе никогда им не поддаваться. Войдя посредством любовной связи в жизнь Филибера, она заключила договор сама с собой, пообещав сохранять здравомыслие и скромность несмотря ни на что, запрещая себе любые иллюзии, любые напрасные и неуместные надежды. Жизнь так непредсказуема, а мужские сердца так изменчивы. У ее отношений с Филибером нет будущего – Жанна всегда это знала, или, по крайней мере, не переставала ежедневно вдалбливать себе в голову из страха забыть свое место.

«Когда-нибудь он бросит тебя ради другой, с кем можно заключить законный брак, или ради приключений в том же Париже. Так что не будь глупой, не привязывайся, все может закончиться в одночасье», – повторял тихий внутренний голос, как ритмичный припев.

И, возможно, это уже происходит сейчас, начавшись с приезда давнего друга, у которого только одно намерение: убедить Филибера уехать с ним в Париж.

Ранним утром Жанна очнулась от беспокойного сна, усталая и расстроенная. Кошмары минувшей ночи заставили ее заглянуть в свое будущее: возвращение в первоначальное состояние. Ее сердце разрывалось на части. Она очень привязалась к дому и его обитателям: маленькому Аршамбо, Анне, Люси, немой служанке, кухарке Мариетте и даже к бедному старому садовнику, которого держали больше из милосердия, чем по необходимости. Что касается Филибера, об этом не стоило и говорить: ее сердце будет разбито, она и сама это знала. Но ей следует привыкнуть к мысли, что счастливый период влюбленности – всего лишь временное явление. Однако у нее оставалась слабая надежда: если Филибер решит снова жить в Париже, возможно, у него хватит благоразумия оставить сына в Морване, где воздух все же полезнее для ребенка. И тогда ее присутствие в качестве экономки навсегда останется оправданным. Она сможет и дальше присматривать за Аршамбо, сохраняя при этом связь, пусть даже на расстоянии, с его отцом. Но, находясь во власти суеверий, Жанна не смела слишком полагаться на такой шанс.

С мигренью и землистым цветом лица она спустилась на первый этаж, чтобы приступить к своим обязанностям. Она прошла мимо закрытой двери в гостевую спальню, за которой, без сомнения, крепко спал Лаланд. Филибер предупредил ее: его друг изучает небо и звезды, поэтому ведет ночной образ жизни. Значит, маловероятно, что его можно встретить утром; во всяком случае, не раньше определенного, очень позднего часа. Жанна ожидала найти дом пустым и тихим, только с Мариеттой у плиты, что дало бы ей небольшую передышку, позволяя собраться с мыслями и прогнать мрачное настроение, которое ее угнетало. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что Анна, Люси и даже немая служанка уже встали и сидят за кухонным столом, устремив на нее вопрошающие взоры.

– Ну что, он приехал? Какой он? Хозяин уедет с ним? – тут же затараторила Люси, которая никогда не обременяла себя прелюдией, желая сразу же удовлетворить свое непомерное любопытство.

– Ну… я знаю немногим больше вашего, – возразила застигнутая врасплох Жанна. – Я еще не видела гостя и даже не знаю, как он выглядит.

– Правда? – воскликнула молодая няня, не скрывая удивления.

Очевидно, судя по их расстроенным лицам, на которых ясно читалось сомнение, все они ожидали другого. С пылающими щеками, смущенная, Жанна налила себе чашку молока и отрезала ломтик хлеба, после чего села рядом с остальными как ни в чем не бывало. Но что они знают на самом деле или подозревают? Она считала, что ей удалось скрыть связь с хозяином, но теперь все было поставлено под сомнение, отчего Жанне стало очень не по себе. Тем не менее никто из сидящих за столом не попытался настаивать, уважая ее молчание. Не говоря ни слова, прислуга разошлась по своим повседневным делам. Но существует молчание, которое красноречивее всяких слов, и оно очень тревожило Жанну. Вместе с Анной она пошла ухаживать за маленьким Аршамбо, щебет и зов которого они слышали еще с первого этажа. Ребенок всегда просыпался очень ранним утром, и нельзя было допустить, чтобы он разбудил гостя. Недавно малыш отпраздновал второй день рождения, и теперь присутствие Анны было не особенно необходимо. Вскоре ей предстояло вернуться в свою семью. Несомненно, она снова забеременеет, что позволит ей искать место кормилицы в другом доме. Анна еще молода, и, если повезет, у нее впереди еще несколько хороших лет. Что не мешало ей уже сейчас грустить и заранее скучать по этому дому. Жанна молча сочувствовала ей, не в силах ничем помочь. В жизни не существует легких путей, но некоторые из них более извилистые, чем другие.

* * *

Выходя из комнаты Аршамбо, Жанна нос к носу столкнулась с Филибером.

– Вот ты где, я тебя искал! – прошептал он приглушенным голосом, незаметно хватая ее руку, чтобы поднести к губам.

Счастье от встречи с любимым наполнило Жанну светом с головы до ног.

– Как прошла ваша встреча? – улыбаясь, спросила она.

– Просто чудесно! Кстати, Жозеф скоро встанет. Мы собирались сегодня вместе отправиться на экскурсию. Я хочу показать ему некоторые места, где мы собирали наши лучшие образцы, особенно луга, где мы, если помнишь, обнаружили те великолепные орхидеи офрис.

Жанна молча кивнула. Разве она могла забыть? Эти цветы, копирующие внешний вид пчел, чтобы лучше привлекать насекомых, просто завораживали. Безусловно, она предпочитала другим именно эти цветы из-за их изящества, красоты и впечатляющей приспособляемости. А кроме того, там, наверху, вдали от людей и так близко к небу, Филибер любил ее с особой пылкостью. Теперь Жанну со многими местами связывали воспоминания об их шалостях и любви. До такой степени, что после расставания она не сможет туда и шагу ступить.

– Я не хотел уходить, не попрощавшись с тобой, – продолжал Филибер, чьи губы блуждали поблизости от ее губ, сладострастно касаясь их, но в то же время оставаясь настороже.

– Вы проведете там сегодня восхитительный день. Но ведь ты не станешь рисковать?

– Не беспокойся, моя милая. У Жозефа много достойных качеств, но души искателя приключений у него нет. Мы не сойдем с проторенных тропинок! Итак, до вечера.

Украдкой послав ей воздушный поцелуй, он улизнул.

* * *

Только вечером, во время ужина, Жанна наконец познакомилась с Жозефом Лаландом. Друзья вернулись из похода в горы утомленные и с ног до головы перепачканные, все еще смеясь над перипетиями, пережитыми в этой дикой части Морвана. Разумеется, Коммерсон не смог устоять перед желанием показать другу несколько прекрасных мест, самых отдаленных и недоступных. А Лаланд, непривычный к пересеченной местности, не раз падал, вызывая веселье Филибера.

Освежившись и приведя себя в более презентабельный вид, мужчины появились в столовой к началу ужина. Окна, выходящие в сад, были широко раскрыты, чтобы впустить немного свежего воздуха. Солнце висело над самым горизонтом; уже появлялись, кружась в тишине, первые летучие мыши. Именно в это мгновение Жанна, рассеянная и полная тревоги, столкнулась со знаменитым Лаландом, черты которого представляла себе весь день. Совершенно случайная встреча у подножия лестницы. Конечно, он оказался совсем непохожим на тот образ, который она так глупо вбила себе в голову, и теперь Жанна почти разочаровалась, увидев перед собой мужчину довольно невзрачного телосложения, невысокого, худощавого и угловатого. Рядом с ним Филибер выглядел воплощенной силой природы, и контраст был самым разительным. Освободившись от парика, Жозеф явил общему взору рано облысевший череп, увенчанный несколькими прядями спутанных волос, тонких и непослушных, как птичий пух. Ничего общего с густой темной шевелюрой Филибера, в которую Жанна так любила погружать пальцы.

Долгое время девушка и гость смотрели друг на друга в неловком молчании.

Говорил ли Филибер о ней своему другу? Он был вполне способен на такое безумие. Тем не менее Жозеф не возмутился и, похоже, даже не удивился, когда Филибер пригласил Жанну за стол вместе с ними. Подавив изумление, с сильно бьющимся сердцем, она обнаружила, что сидит между двумя мужчинами. Очень быстро беседа между друзьями возобновилась с того места, на котором остановилась. Они болтали как ни в чем не бывало, оживленно и весело. Жанна невольно стала участницей разговора, с ней чуть высокопарно делились бесчисленными воспоминаниями, которыми была отмечена старая дружба двух ученых. Жозеф был особенно воодушевлен, приветлив и неистощим на рассказы. Держа в руке бокал вина, насыщенный рубиновый цвет которого мерцал в свете свечей, астроном с явной ностальгией углубился в прошлое.

– Знаете ли вы, дорогая Жанна, что этот человек, столь мудрый и рассудительный с виду, совершенно не был таким во времена своей пылкой юности? Напротив, в молодости он был очень ветреным! Этот шалопай вел самую что ни на есть беспорядочную жизнь и буквально фонтанировал самыми причудливыми идеями, к большому отчаянию его отца и даже некоторых преподавателей факультета.

Филибер довольствовался снисходительной улыбкой, время от времени пожимая плечами, в то время как Жозеф, с головой уйдя в воспоминания, то и дело забывал о еде. Пока содержимое тарелки остывало, он, не обращая внимания на неодобрительные и даже обиженные взгляды Мариетты, которая наблюдала за ним с порога, скрестив руки на своей объемистой груди, продолжал говорить, лишь изредка ковыряя вилкой еду. Да, уверял он, Филибер был очень непоседливым студентом, что стоило ему несколько взысканий и ссор, как, например, в Монпелье, где он ночью перелез через ограду Ботанического сада, чтобы собрать там растения, которых не хватало в его гербарии. Ересь! Надругательство! Святотатство! Разбой! Тогдашний преподаватель Коммерсона, шокированный и возмущенный, пригрозил выгнать его с медицинского факультета.

– Он был еще и волокитой, настоящим проказником, – продолжал Жозеф с искрящимися глазами: судя по всему, он не забыл имен некоторых из побед друга. По его словам, в юности Филибер коллекционировал далеко не только растения.

Что совершенно неудивительно, думала Жанна, немного ошарашенная потоком воспоминаний, хоть и давно подозревала, что ее возлюбленный не всегда был одиноким и аскетичным.

– А знаете ли вы, что им заинтересовался сам Вольтер? Хотел нанять его в качестве личного секретаря у себя в Швейцарии. Но наш общий друг оказался слишком большим непоседой и отклонил предложение, каким бы заманчивым оно ни было. Пока он не прибыл сюда и его не захомутали…

– Надо сказать, я уже достаточно попутешествовал, – заметил Филибер. – А молодость длится недолго. Мне было пора успокоиться и остепениться. Начать более серьезно заниматься медициной.

– Гм…

– Ты, конечно, можешь говорить все что угодно, но вряд ли тогда сам был благоразумнее, – продолжил Коммерсон, в свою очередь указывая пальцем на друга, который с наигранно драматическим видом опустил глаза на свой бокал с вином. – Знаешь ли ты, Жанна, что перед тобой настоящий пожиратель пауков?

Озадаченная девушка невольно покосилась на соседа, который, состроив обманчиво скромный и смущенный вид, притворился, будто полностью сосредоточен на содержимом своей тарелки.

– Его фокусы всегда вызывали у меня отвращение, – продолжал Филибер, смеясь. – Разумеется, Жозеф проделывал их только на глазах у тех, кто панически боится пауков. Я до сих пор вспоминаю бедную Шарлотту, которую при виде членистоногого создания охватил такой ужас, что она забралась на стул. А этот скот не нашел ничего лучше, чем проглотить паука, доказывая красавице, что она ничем не рискует. Правда, результат оказался не таким, как ожидалось. Несчастная девица упала в обморок от ужаса. Признайся, Жозеф, ты никогда не разбирался в женщинах! Все-таки есть и другие, более мягкие способы соблазнить их.

– Что тут скажешь. Шарлотта оказалась настоящей неженкой!

* * *

Двое мужчин продолжали оживленный разговор до позднего вечера, а затем вышли в сад, пока Жанна отправилась помогать Мариетте и Люси на кухне. Лаланд привез с собой в багаже астрономический прибор, состоящий из двух трубок, скрепленных медным кольцом, и друзья принялись наблюдать за небом, на котором одна за другой загорались звезды. А вот на кухне атмосфера была далеко не такой беззаботной. Жанна невозмутимо трудилась под взглядами двух женщин, чье молчание выглядело не слишком естественным. Она подавила горькую улыбку, прекрасно понимая, что слуги будут шептаться у нее за спиной в полное свое удовольствие. Такова уж человеческая природа…

На следующее утро, разбуженная щебетанием птиц прямо под окном, Жанна поспешила умыться и одеться, надеясь встретиться с Филибером до того, как Лаланд покинет объятия Морфея. Но Мариетта резким тоном объявила ей, что доктор, должно быть, уехал на рассвете: его вызвали к постели крестьянина, сломавшего ногу. Больной находится на отдаленной ферме, за пределами деревни; следовательно, Филибер вернется не раньше чем через несколько часов. Смирившись, Жанна проглотила разочарование.

– А пока что его друг побудет у нас в лапах, – пробурчала Мариетта, с адским шумом помешивая варево в кастрюлях, что вызвало у Жанны гримасу.

– О, не волнуйтесь, Мариетта, Жозеф, несомненно, не посмеет беспокоить вас в вашем логове, – иронично заметила она. – Ему хватит занятий в рабочем кабинете или в библиотеке. Тем не менее не следует будить его слишком рано…

В ответ Мариетта лишь бросила на девушку свой самый мрачный взгляд, а затем демонстративно повернулась к ней спиной. Жанна не стала принимать это близко к сердцу. В конце концов, она привыкла к почти постоянному ворчанию кухарки, довольствуясь тем, что время от времени позволяла себе несколько колких замечаний, когда та переходила границы.

– Между прочим, подумайте о своей изжоге, Мариетта: столько нервничать не полезно для желудка… Как насчет того, чтобы немного расслабиться?

Кстати, у нее самой с желудком уже несколько дней было не особенно хорошо. Жанна быстро откусила кусок хлеба и отказалась от чашки молока, которое в последнее время вызывало у нее сильные рвотные позывы. Совершенно разбитая, она вышла из кухни, пока запахи не успели вызвать у нее тошноту, и одновременно сбежала от бурчания Мариетты. Пора было идти заниматься Аршамбо, и девушка направилась к лестнице, стараясь не обращать внимания на продолжающееся странное недомогание. До чего же глупо, размышляла она, чувствуя, как холод леденит ее изнутри, жить в доме врача и даже не осмелиться обратиться к нему за помощью. Действительно, в обычное время Жанна умела лечить себя сама с помощью обычных растений. Сильная усталость, переохлаждение, мигрень или боли в животе – у нее не было необходимости беспокоить хозяина из-за таких пустяков. Но сейчас выбора не оставалось: неприятное состояние не проходило. Должно быть, она съела какую-то гадость, которую не смогла переварить, вот и все. Со временем само собой пройдет.

* * *

Как и предполагалось, Лаланда не было видно все утро, и Жанна, занятая повседневными делами, почти забыла о его присутствии. Когда она разбирала записи Филибера, погруженная в свои мысли, а маленький Аршамбо спокойно играл у ее ног раскрашенными деревянными фигурками животных, неожиданно раздалось тихое покашливание, заставившее девушку вздрогнуть. В дверном проеме стоял Жозеф, который, небрежно прислонившись к косяку, с интересом наблюдал за ней. Жанна с вопросительным видом повернулась к нему:

– Здравствуйте, месье. Хорошо ли вы спали?

– Как убитый! Ночи здесь очень тихие. Такое ощущение, что находишься за пределами мира. Совсем непохоже на Париж, где суета на улицах никогда не прекращается.

– Вас не разбудил даже петух отца Жосселена?

– Даже он.

– Значит, у вас очень хороший сон.

– Я бы скорее счел это воздействием свежего воздуха, – шутливо заметил астроном.

– Вполне вероятно, – улыбнулась Жанна.

Сделав несколько шагов, Лаланд вошел в кабинет. Заложив руки за спину, он потратил некоторое время на то, чтобы все осмотреть, пролистать и потрогать, а затем, закончив обход, подошел и присел на корточки рядом с Аршамбо, который поднял на незнакомца свои ясные глаза. Жанна с удовольствием смотрела, как они вместе забавляются маленькими фигурками. Ребенок, обрадованный появлением неожиданного товарища, настойчиво протягивал ему свои игрушки, желая продлить удовольствие. Для двухлетнего ребенка Аршамбо набрал неплохой словарный запас, но еще не овладел синтаксисом; их разговор оставался бессвязным и отрывистым, перемежаясь долгим молчанием и красноречивой мимикой. Быстро устав, Лаланд резко поднялся на ноги, несмотря на разочарованные крики малыша. Затем астроном повернулся к Жанне, и его еще недавно приветливое лицо внезапно переменилось. Ледяной взгляд будто холодной водой окатил девушку с головы до ног.

– Вы прекрасно понимаете, что Филибер никогда не женится на вас, не так ли? – прошептал он и впился взглядом в Жанну, которая чувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой, слишком потрясенная, чтобы отреагировать. – Не знаю, хватило ли у вас наивности вообразить, что может быть иначе…

– …

– Какое бы место вы ни занимали в этом доме – экономки, приемной мамы, любовницы…

– …

– …Эта ситуация может быть только временной, как вы прекрасно все понимаете. Единственное, что вы привнесли в жизнь Филибера, это еще одну победу, которая утешит его как вдовца, и за это я вам очень благодарен, самым искренним образом. Признаю: без вашего участия его исцеление длилось бы целую вечность… Не сомневаюсь в ваших чувствах и отнюдь не намерен преуменьшать их. Но если вы действительно любите моего друга, сделайте так, чтобы он покинул это захолустье и присоединился ко мне в Париже. Я мечтаю ввести его в Академию наук, где Коммерсону самое место. И я спрашиваю вас: сделаете ли вы это для него? Я уверен, что вы сможете остаться с его сыном, о котором вы явно заботитесь как мать. Ваша помощь была бы поистине ценной…

Оцепенев, с широко раскрытыми глазами, полными слез, которые она всеми силами старалась сдержать, Жанна смотрела на своего собеседника, будто лунатик, который никак не может очнуться от дурного сна. Жозеф источал ложное сострадание; она бы поверила его участию, не будь оно жалким маскарадом, имеющим целью еще больше ослабить ее. По взгляду, который астроном непроизвольно бросил на ребенка, сидящего на полу, она поняла, что Лаланд считает досадной помехой и маленького Аршамбо. Напрасное беспокойство, с горечью подумала девушка. Филибер благополучно уехал в первый раз, оставив новорожденного сына на попечение растерянных слуг. Что помешает ему опять сделать то же самое? В раннем возрасте дети не представляют для мужчин большого интереса. Взаимодействие с отпрысками весьма ограниченно и не приносит удовольствия. Наверняка хозяин без колебаний снова доверил бы малыша ей, на этот счет она не питала никаких иллюзий.

Дождавшись, когда останется совершенно одна, девушка позволила себе выплеснуть весь гнев, горе и унижение, в которые повергли ее слова Жозефа, когда она не могла возразить ему ни единым словом. Укрывшись в самой глубине сада и спрятавшись за живой изгородью из сирени, Жанна рухнула на землю, почти задыхаясь, охваченная бурными эмоциями. Никогда еще она не испытывала такой боли. Стыд смешивался с яростью и отчаянием. Ей хотелось кричать, выть, но приходили только слезы, яростным потоком смывая все на своем пути. Что она себе навоображала, чтобы вот так упасть с небес на землю? Бедная глупышка, она прекрасно знала, чем закончится их роман. Судьба Коммерсона была написана заранее руками других, как и ее судьба, и Провидение здесь совершенно ни при чем. Пусть она и разделяет постель с Филибером, на большее нет смысла претендовать. Она ужасно злилась на себя, что осмелилась мечтать, поверить в другой исход. Осмелилась его себе вообразить. Разумеется, Лаланд прав. Более того, этот человек являет собой воплощение разума. Филибер не должен губить свои таланты, похоронив себя в здешнем отупляющем существовании, лишенном всяких стремлений. Действительно, она не имеет права удерживать возлюбленного и тем более привязывать к себе. Иногда ради любви нужно уметь отпустить. Но, боже, как это больно, как несправедливо и жестоко!