Лето 1763 года

Ей нравилось работать рядом с патроном, когда нет необходимости разговаривать, в молчаливом согласии и растущей близости, понимая друг друга с полуслова, а то и с первого взгляда. В то время как Жанна старательно и добросовестно трудилась в углу кабинета, отмечая название каждого высушенного растения, его местонахождение и дату сбора, Филибер наверстывал упущенное в переписке. Сгорбившись за столом, лицом к широко открытому окну, он строчил без перерыва, наморщив лоб и сощурив глаза от напряжения. Доктор тысячу раз предпочел бы находиться снаружи и блуждать по дикой местности, особенно в хорошую погоду, но он уже слишком далеко отодвинул свои эпистолярные обязанности. Переписка с отцом и братьями была особенно неспокойной и вызывающей тревогу, но в то же время обязательной работой в надежде сохранить минимум семейных уз, а также, прежде всего, чтобы попросить денег, всегда и снова, как можно более дипломатично. Содержание предоставили бы Филиберу на законных основаниях, если бы отец не лишил его средств, разъяренный и разочарованный жизненным выбором сына. Однако Коммерсон не хотел и дальше жить на ренту покойной жены, что создавало у него впечатление, будто он грабит собственного сына. Неустойчивое финансовое положение вынуждало его жить скромно, полагаясь на свою малоприбыльную работу и случайные подачки обиженного отца. Другая переписка была доктору больше по сердцу, но требовала тщательности и размышлений; например, частый обмен письмами с Жорж-Луи де Бюффоном, управляющим королевским садом лечебных трав в Париже, и Бернаром де Жюссье, профессором ботаники и членом Академии наук. Коммерсон регулярно сообщал коллегам о своих открытиях в ботанике с рвением монаха-переписчика, которого ничто не в силах отвлечь. Наконец его переписка с Жозефом Жеромом Лаландом была проявлением чистой дружбы, и Коммерсон не переставал хвалить товарища, такого молодого и уже такого достойного и блестящего! Их связывала верная и крепкая дружба, которая зародилась в детстве в Бурк-ан-Брес и которую не смогло охладить расстояние, разделившее их в связи с учебой. В каждом своем письме Жозеф не переставал умолять Филибера присоединиться к нему в Париже. Он не хотел допустить, чтобы друг похоронил свой замечательный ум в маленьком затерянном уголке Морвана, в то время как ему уготована научная карьера в Париже. Прямым текстом он обвинял Филибера в том, что он слишком застенчивый, сдержанный и скромный, когда речь идет о нем самом. Или к уединению его побуждает положение вдовца, безутешный траур? Но это тем более неразумно! Его ученость так пригодилось бы в Королевском саду! И действительно, когда Коммерсон вспоминал этот сад в разговоре с Жанной, глаза у него блестели от возбуждения. Впрочем, пока что он и не думал возвращаться туда.

* * *

В том году лето выдалось на редкость знойным, оно выжигало растительность и делало вялыми умы и тела. Окружающая местность стала желтой и словно поджаренной. Река Арру превратилась в струйку воды, обнажив поросшие мхом арки старого моста, что случалось крайне редко. Деревенские ребятишки приходили окунать в нее ноги, их голоса эхом отдавались под каменными сводами. Прачкам приходилось наклоняться ниже, чтобы прополоскать белье. Илистое дно было совсем близко. Воздух шелестел от пения саранчи, трещал и стрекотал. В лесу сосновые шишки, выстилавшие землю, взрывались мелкими сухими осколками, распространяя повсюду смолистый аромат, а созревшие стручки ракитника лопались, рассеивая вокруг черные семена. Однако волна жары не мешала Филиберу сбегать на природу с первыми лучами солнца. Он отдавал распоряжение снарядить мула, который бы вез его принадлежности ботаника и все необходимое для того, чтобы перекусить в течение дня, – Филибер всегда был очень бережливым, – а затем надолго исчезал, возвращаясь только с наступлением темноты, измученный и покрытый пылью. После этого он принимал теплую ванну, в которую любил погружаться полностью, но вскоре вылезал из нее, спеша вернуться к работе.

Однажды рано утром, когда горизонт только начал окрашиваться в оранжево-лиловый цвет, Филибер осторожно постучал в дверь Жанны. Ночь была душной, особенно внутри дома, и девушке пришлось оставить слуховое окно открытым, чтобы не задохнуться. Вспотев, она сняла ночную сорочку, которая прилипала к телу, как вторая кожа, а затем расстелила простыню на паркете, чтобы растянуться на ней в поисках прохлады. С широко раскрытыми глазами в темноте, не в силах заснуть, Жанна прислушивалась к звукам ночной жизни, к суете фантасмагорического бестиария, смешанной со вздохами и дыханием природы, воображая, что спокойно и безмятежно спит под открытым небом. Заснув достаточно поздно, она внезапно проснулась от резкого стука в дверь. Ей потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и понять, почему она лежит обнаженная на полу. Жанна поспешно встала, чувствуя, что все тело болит, будто ее побили, быстро надела рубашку, не тратя времени на то, чтобы завязать тесемки, а затем осторожно приоткрыла дверь. Увидев на лестничной площадке фигуру Филибера, который терпеливо ждал, подняв руку вверх, готовый снова постучать, она изумилась. Никогда он не поднимался к ней в комнату. Который час? Что-то случилось? Может быть, заболел малыш? Недолго думая, девушка распахнула дверь настежь, растрепанная и с вопросительным выражением лица, совершенно забыв, что ее тонкая рубашка абсолютно ничего не скрывает. Если Филибер и был удивлен или встревожен, то ничем этого не показал, поспешив успокоить помощницу, натянуто улыбнувшись.

– Одевайся, моя милая Жанна, встретимся внизу. Сегодня я хотел бы тебя кое-куда отвести, – прошептал он, чтобы не потревожить остальных слуг.

– Сейчас? Но ведь еще темно, – удивленно прошептала она.

– Это ненадолго, так что поторопись!

Тут Филибер повернулся, готовый исчезнуть так же внезапно, как и появился, но вдруг снова повернулся к ней с сияющими глазами:

– Ты знаешь, что ты великолепна?

Прежде чем она, совершенно ошеломленная, успела ответить, доктор исчез как тень.

Закрыв за ним дверь, Жанна вдруг поняла, в каком она виде: босиком, в сорочке с глубоким вырезом на маленькой груди. Смущенная, с пылающими щеками, она поспешила освежить лицо и тело водой, которую накануне налила в фаянсовую миску, а затем принялась резкими сердитыми движениями расчесывать шевелюру, которая каждое утро превращалась в настоящий девственный лес. Уложив волосы в пучок, Жанна прошла за ширму, чтобы закончить одеваться. Взглянув через слуховое окно вниз в сторону сада, где медленно исчезали ночные тени, она была потрясена, обнаружив Филибера, который терпеливо ждал, прислонившись к стволу клена, а рядом с ним мирно пасся мул. Взгляд доктора, сохраняющего непроницаемое выражение лица, был устремлен в сторону ее окна. Смущенная, Жанна поспешно вышла из своей комнаты и быстро заскочила на кухню, все еще погруженную в темноту, чтобы по дороге взять буханку хлеба и залпом выпить большой стакан молока. Затем она почистила зубы лосьоном на основе корицы, гвоздики и звездчатого аниса – привычка, заведенная у аптекаря, очень требовательного по части гигиены. Теперь от нее Жанна ни за что на свете не отказалась бы, даже удивляясь, как могла раньше без этого обходиться, настолько невыносимо для нее было зловонное дыхание. Наконец, завершив утренний туалет, Жанна схватила соломенную шляпу, накинула на плечи легкую косынку, надела уличную обувь и вышла из дома, присоединившись к Коммерсону, который не сдвинулся с места ни на дюйм, словно пустил корни, как дерево, к которому он прислонялся в терпеливом ожидании.

– Куда мы идем? – поинтересовалась Жанна. – И не хватятся ли меня в доме?

– Не волнуйся, я предупредил Мариетту вчера вечером. Мы выезжаем пораньше, потому что предстоит долгий путь. Я собирался изучить флору заливных лугов, а потому наметил очень красивое место, которое хотел бы показать тебе.

Слишком счастливая от предвкушения поездки, Жанна не осмелилась спросить Филибера, почему он позвал ее с собой, и с готовностью последовала за ним. По дороге девушка сообразила нарвать цветов и травы, которые послужат подкормкой для мула, когда тот проявит первые признаки усталости. Оставив деревню позади, они вступили на пологую тропинку, которая медленно, но верно следовала вверх. У них за спиной едва поднималось солнце, заволакивая небо огненным облаком. Пользуясь тем, что воздух все еще свеж, доктор с помощницей без лишних слов широкими шагами двигались вперед по обе стороны от мула. Иногда у них под ногами перекатывались камешки, и тогда Жанна инстинктивно хваталась за недоуздок их четвероногого спутника с нежными глазами, обведенными черным. Филибер, постоянно водящий носом и настороженно приглядывающийся, походил на одну из охотничьих собак, которые ищут малейший след добычи. Конечно, речь шла не о дичи, а о растении, которое могло ускользнуть от взгляда ботаника. Жанна, которую забавляло это зрелище, украдкой наблюдала за Филибером. Первый привал они устроили в тени дуба на опушке леса и принялись разглядывать долину, простирающуюся у их ног. Погруженные каждый в свои мысли, они съели несколько орехов, а затем запили их водой из фляги.

– Еще далеко? – наконец спросила Жанна.

– Нет. Нам нужно обойти лес по этой тропинке, а затем спуститься по другому склону холма к симпатичной речушке, ты увидишь. На всем ее протяжении лежат заливные луга. Очень углубленный меандр[4]. Поблизости ни единого человеческого жилья. Совершенно дикое место. Зимой на берег не попасть из-за регулярных наводнений. Там произрастают разновидности растений, которых больше нигде не найти. Я намерен их переписать. Поможешь мне?

– Конечно, – тихо ответила она, совершенно плененная.

Они снова двинулись вперед, огибая лес и стараясь по возможности держаться в тени. Жанна все время обмахивалась соломенной шляпой, а Филибер снял сюртук и засучил рукава рубашки. Воздух гудел от насекомых, которых спутники отгоняли взмахами рук. Еще не настал и полдень, но уже было очень жарко.

С облегчением они увидели сильно обмелевшую реку, которая извивалась внизу, обрамленная деревьями, склоняющими ветви навстречу живительной воде. Сойдя с тропинки, спутники направились вниз по травянистому склону. Филибер далеко впереди скакал, как козленок, а девушка тем временем пыталась уговорить непокорного мула пройти последние несколько шагов. Ноги у Жанны болели от долгой ходьбы, и первое, что она сделала, приблизившись к берегу, это сняла туфли, наслаждаясь лаской травы, а затем прохладой воды, в которую с восторгом вошла, подобрав юбку. Филибер рассмеялся, заметив у нее на лице выражение блаженства, которое Жанна даже не пыталась скрыть. Он тоже разулся и без церемоний снял чулки, а затем с таким же веселым видом присоединился к ней. Вода, в противоположность воздуху, была поразительно ледяной. Веселясь, Филибер принялся брызгать на Жанну, быстро намочив ее с головы до ног.

– Ну же, Жанна, давай, – смеялся он. – Почему ты не защищаешься?

– Какой же вы ребячливый! – воскликнула она, в свою очередь брызнув на него с энергией, которая удивила ее саму.

Кругом не было ни души, даже ни одной хищной птицы в небе, чья лазурная синева оставалась незапятнанной. Промокшие насквозь, они разделись, хихикая, как дети, оставив только нижние сорочки – последняя смехотворная и ненужная скромность. Затем оба растянулись на сухой траве лицом к небу, раскинув руки и вытянув ноги. Жанна распустила волосы, чтобы быстрее высушить их. От прикосновения теплой земли ее наполнило ощущение внутренней целостности, и девушка закрыла глаза. Голос Филибера, одновременно близкий и далекий, разнесся над травами; он говорил, как счастлив, что Жанна есть в его жизни. Что ее присутствие вернуло ему свет, надежду и легкость. Приглушенным голосом он пустился в откровения. В ранней юности, будучи достаточно ветреным, он знал многих женщин и нескольких из них любил. Но, не в силах остановиться на ком-то одном и позволить захомутать себя, он ни к кому не привязывался, пока не встретил Антуанетту. Умная, живая, она сразу понравилась ему. Их отношения оказались непохожими на всё, что он знал раньше. Она искренне интересовалась его исследованиями и поощряла их. И это она предложила Филиберу жениться на ней: будучи старше, Антуанетта почти потеряла надежду завести ребенка. Он сам только что перевалил рубеж тридцатилетия и решил, что действительно пришло время остепениться рядом с прекрасной и заботливой женщиной, которая желает только его благополучия. И по такому случаю снова обрести благосклонность отца, вернувшись на правильный путь. Это был почетный семейный союз, за который Коммерсону не приходилось краснеть и который радовал его родителей. И они с Антуанеттой были счастливы все то короткое время, что провели вместе.

Но чувства по отношению к Жанне оказались совсем другими. Гораздо более волнующими. Неудержимое влечение, такое сильное, что оно сметает все на своем пути, не давая ему передышки. Вот почему он так изнурял себя работой, утомлял тело на бесконечных вылазках на природу. Он сделал все возможное, чтобы попытаться остановить неизбежное, не поддающееся контролю.

Застыв, с бешено бьющимся сердцем, Жанна слушала его признания.

– Жанна, как ты думаешь, смогла бы ты когда-нибудь полюбить меня? – в заключение шепотом спросил он. Взволнованная девушка повернулась на правый бок, чтобы оказаться лицом к нему, и Филибер тоже повернулся, пристально уставившись ей в глаза. Неуверенной рукой – правомерна ли эта ласка? разумна ли? – она нерешительно коснулась его лба, бровей, переносицы, затем спустилась к приоткрытым губам, обводя пальцами его лицо, как будто узнавала его впервые. Затаив дыхание, Филибер напряженно смотрел на нее, ожидая ответа.

– Думаю, да, – наконец прошептала она.

Он испустил долгий вздох и притянул ее к себе, крепко обняв. Уткнувшись лицом ему в плечо, Жанна вдохнула его запах и зажмурилась, полузакрыв глаза, чтобы лучше прочувствовать свои ощущения, тревожные и столь же неожиданные. Неудержимый огонь пробежал по ее венам и охватил все тело. Ей хотелось, чтобы они растворились друг в друге, слились воедино, чтобы чувства к Филиберу стали еще сильнее. Она знала, что вот-вот падет, и умирала от желания. Но крошечная часть ее самой все еще сомневалась и оставалась настороже. Разве это не безумие? Уступив ему, она отдаст себя целиком, разрушив ту небольшую защиту, которой обладает. Однако Жанна была ранимой и обладала обостренной чувствительностью. Любить наполовину она не умела и знала себя: ей хотелось от Филибера всего, и не она выдержит, если он сочтет их связь просто мимолетным увлечением, кратковременной влюбленностью, капризом. Дилемма была головокружительной.

Словно читая ее мысли, Филибер нежно поцеловал ее веки, лоб, затем губы, прямо в которые прошептал:

– Я буду ждать тебя. У нас впереди вся жизнь, не так ли?..

Благодарная, она ответила на его поцелуй с пылкостью, подразумевающей, что договор между ними заключен. По крайней мере, хотя бы обещание она могла ему дать. Что же касается остального, девушка здраво рассудила: чему суждено случиться, того не миновать. Жанна уже знала, что пойдет туда, куда прикажет ее сердце. Ей даже казалось, что она рождена именно для этого: слушать только свое сердце, избегая навязанного пути.

Успокоенные и воодушевленные, они провели остаток дня, дружно записывая названия всего, что произрастало вокруг: болотных трав, камнеломки, таволги, с энтузиазмом рассказывая друг другу о своих открытиях, обмениваясь замечаниями. Периодически они останавливались, внезапно охваченные непреодолимым желанием притронуться друг к другу, приласкать и осыпать друг друга пылкими поцелуями. Смеясь, они шаловливо засовывали друг другу цветы в волосы. На их мятой одежде остались следы травы, на которой они лежали.

– Ты похожа на ундину, фею воды, – тоном соблазнителя шепнул Жанне Филибер. – Но, если ты согласишься связаться со мной, знай: это навсегда, ты никогда не сможешь вернуться в воду. Так что подумай хорошенько…

Мягко высвободившись из его пылких объятий, Жанна ответила:

– Правильно, к такому решению надо отнестись без всякого легкомыслия…

– Но свободны ли мы выбирать свою судьбу? Что, если все уже предрешено?

– Мне нравится верить, что у нас есть возможность сказать свое слово, – твердо заявила девушка.

– Знай же, что у меня железная воля и я могу быть упрямее мула.

Жанна разразилась смехом.

– А я скользкая и увертливая, хуже чем угорь.

– Тогда найду подходящую сеть, чтобы удержать тебя, – возразил он, снова заключая ее в объятия.

– Сеть? Как тюрьма? – нахмурилась Жанна, глядя ему прямо в глаза.

Улыбаясь уголком рта, Филибер расцепил руки.

– Нет, ты права: я хочу, чтобы ты свободно пришла ко мне… Я никогда не стану удерживать тебя против воли, это слишком жестоко. Но ты можешь стать для меня всем: любимой, другом, партнером, единомышленником, моей опорой и родственной душой…

– Вот только буду ли я на высоте? У вас такая страстная натура, но разве огонь в конце концов не погасит сам себя?

– Послушай, я не хочу, чтобы между нами вставали ложные барьеры…

– Знаю. Это непроизвольно…

– Я буду терпелив.

Они заговорщицки улыбнулись друг другу и вернулись к своему первоначальному делу, которому с трудом посвятили себя полностью, не отвлекаясь.

«Какая все-таки необычная страсть нас объединяет», – думала Жанна, с нежностью наблюдая за Филибером, который снова отправился на поиски растений. Прилив неудержимой любви внезапно захлестнул ее безо всякого предупреждения со всей очевидностью, заставив пошатнуться. Жанна все еще могла сопротивляться Филиберу и создавать впечатление, будто колеблется, но в глубине души уже знала, что судьба ее решена. Этого мужчину она любит и готова занять то место, которое он ей даст. Каким бы оно ни оказалось, хорошим или плохим… так тому и быть. Она просто не хотела торопить события, чтобы дать их любви время пустить глубокие и прочные корни. Ей не нужен скоротечный огонь от вспыхнувшей соломы, каким бы ярким он ни был.

В самое жаркое время дня они благоразумно расположились в тени дерева, в нескольких шагах от журчащей кристально чистой воды, а затем Филибер достал альбом для эскизов, намереваясь как можно точнее зарисовать различные части собранных растений. Молча и с восхищением наблюдая за ним, Жанна мысленно заметила, что он, без сомнения, одарен всеми талантами. Тем не менее ботаник был не очень доволен тем, что у него получается, и тихонько ругался, когда находил какую-то изображенную им деталь неудачной или недостаточно похожей. Как он умудряется так активно работать и не выдохнуться? Наслаждаясь несколькими минутами отдыха, растянувшись на траве и убаюканная стрекотанием насекомых, Жанна позволила себе погрузиться в сладкую уютную дрему и почти сразу же уснула, забыв обо всем, что ее окружает. Внезапно ее разбудило легкое прикосновение к лицу. Склонившись над ней с озорным видом, Филибер гладил ее щеки и лоб длинным стеблем травы, выводя арабески на коже. Когда он начал спускаться по ее горлу, окончательно проснувшаяся Жанна резко выпрямилась и, не растерявшись, вырвала у него из рук травинку и, предварительно оглядев, отбросила вдаль. Филибер, которого это явно позабавило, разразился смехом и с самым невинным видом протянул ей руку, чтобы помочь встать.

– Хорошо спала?

– Да, очень спокойно. Вам тоже следовало бы попробовать так отдыхать время от времени.

– Конечно, но на этот раз у меня было много дел.

– Довольны своими эскизами?

– Да, более-менее…

Продолжая следить за ним краем глаза и чувствуя, что у нее по венам течет раскаленная лава, Жанна с самым отстраненным выражением лица, на какое была способна, привела в порядок одежду и снова собрала волосы в пучок. С демонстративно церемонным видом Филибер занялся сбором вещей, оставив ее в покое. Жанна помогла ему снова запрячь мула и уложила собранные образцы в корзины. Затем они медленно, почти с сожалением, направились в обратный путь.

* * *

Мысленно Жанна поклялась себе не поддаваться на его ухаживания. Сопротивляться и защищать свое сердце – инстинктивно, в порыве здравомыслия. Будучи неопытной в любви, она тем не менее не вчера на свет родилась, чтобы не подозревать о муках, вызванных страстью, у которой нет будущего и которая, возможно, угаснет так же быстро, как разгорелась. У мужчин сердца слишком непостоянные, а у женщин – слишком уязвимые. Она еще не была убеждена, что это не просто каприз. И все же, если бы они искренне влюбились друг в друга, что было бы дальше с их отношениями? Она навсегда останется лишь прислугой. Определенные сферы жизни общества для нее закрыты. Она станет женщиной-тенью, той, чье неприличное существование скрывают, пока не наступит неизбежный, горький и болезненный разрыв. Именно такая судьба ожидает ее, если она уступит, в этом она не сомневалась.

«Подумай хорошенько, Жанна, подумай хорошенько», – повторял тихий голос внутри.

Готова ли она рискнуть всем, даже сжечь свои крылья ради этого человека? Чем он отличается от других? Она окажется в его постели, а что потом?

А потом…

Увы, Жанна безумно влюбилась. Малейшая разлука была для нее равносильна пытке. Когда Филибер уходил, девушка переставала дышать и не могла не переживать за него. Она ходила по дому кругами, будто зверь в клетке. Сердито отчитывала его, когда он возвращался домой весь в синяках или царапинах. Однажды заставила его весь день пролежать в постели, когда он вернулся, хромая, с опухшей и посиневшей левой лодыжкой.

– Предупреждаю, я не собираюсь тратить свою жизнь на то, чтобы лечить и перевязывать вас, – глухо ворчала она. – Меня наняли, чтобы я вела хозяйство в этом доме и присматривала за вашим сыном. Но не для того, чтобы исполнять обязанности вашей сиделки!

– Не злись, милая моя, ну зачем ты так? Я видел других в таком же состоянии, ничего страшного!

– Да, пока не станет куда серьезнее!

Но жизнь вот-вот должна была научить ее, что против порывов сердца ничто не устоит. Разум подавило волной чувств, смыло, свело на нет. И пусть и ошибочно, но поддаться им было сродни избавлению, сладкой и пьянящей эйфории, новому рождению.

Они сидели одни в рабочем кабинете Филибера, окно которого было распахнуто в летнюю ночь. Ни малейшего ветерка, который пошевелил бы жаждущую листву. Сильная жара стояла весь день, и сменивший его вечер оказался не прохладнее, под пение сверчков источая запахи сена и потрескавшейся земли. Любуясь небесным сводом, влюбленные увидели две падающие звезды. Жанна не смогла сдержать возгласа удивления. Филибер обхватил ее лицо ладонями, их жадные рты нашли друг друга, и дальше уже ничто не могло сдержать разгоревшегося пламени. Это должно было случиться, а значит, и жалеть не о чем, думала Жанна, пока руки Филибера нетерпеливо раздевали ее, а ее собственные скользнули в приоткрытый ворот его рубашки, в опьянении лаская обнаженную кожу. Филибер поднял ее на руки и понес к обитой красно-зеленым бархатом кушетке, одним нетерпеливым движением сбросив бумаги, которыми та была завалена. Воздух был душным и влажным, но Жанна дрожала с головы до ног. Поцелуи Филибера по всему ее обнаженному телу – отдаваемому, предлагаемому – ощущались как ожоги, которые воспламеняли ее изнутри. Глухой, добела раскаленный огонь, бедра напротив бедер, слипшиеся животы, переплетенные ноги и прерывистые вздохи, первое слияние, сметающее на своем пути любые доводы разума, страхи и сдержанность.

– Отныне ты вся моя, – прошептал Филибер ей на ухо после невероятного наслаждения.

Взмокнув от пота, они, несмотря на тесноту кушетки, долго лежали обнявшись и прислушивались к тому, как с трудом замедляется бешеное биение сердец, только что насытившихся страстью. Вдалеке в саду ухала сова, невидимая сообщница и защитница. Жанна, лежа с полузакрытыми глазами, чувствовала, как ее охватывает сладостное оцепенение. По телу все еще пробегали спазматические мурашки, в то время как огонь в жилах медленно угасал, оставляя ее в изнеможении.

Едва освещенные свечой, надев нижние сорочки, они отправились ополоснуться. Жанна едва сдержала вскрик, когда тела коснулась ледяная вода, в то время как Филибер, тихо смеясь, принялся поливать ее длинные распущенные волосы, которые змеились по плечам, как водоросли в речной воде. Обсушившись и натянув рубашки, влюбленные опять повернулись друг к другу, охваченные желанием. Рубашки соскользнули на пол.

* * *

«Господи, как же мало потребовалось времени, чтобы поддаться искушению и отдаться страсти», – размышляла ошеломленная Жанна. Оказавшись одна у себя в комнате поздно ночью, она разглядывала свое отражение в стекле слухового окна и видела там незнакомку. Неужели эта самая женщина несколько часов назад безо всякого стеснения и стыда предавалась страсти в объятиях любовника? Тело вибрировало, словно струны скрипки, снова и снова входило в резонанс, издавая стоны под волнами страсти.

Надо будет научиться ходить с отстраненным видом, притворяться, скрывать, делать вид, что ничего не изменилось. За исключением нескольких редких касаний украдкой, дневное время вряд ли благоприятствует любовным объятиям: недостаточно уединения, слишком рискованно. Их может застать кто угодно, от Пьера Бо, который всегда появляется неожиданно, до слуг, имеющих обыкновение всюду входить без стука, и Аршамбо, который уже делал первые шаги в качестве неутомимого исследователя и обожал выводить отца из себя радостными криками.

Дни протекали так же, как и раньше, наполненные научными занятиями для Филибера, которого буквально электризовал этот новый бурный роман. Он считал Жанну не просто любовницей, которую завоевал и покорил; она также была спутницей жизни, доверенным лицом, другом, которому он мог излить душу и довериться. Уравновешенная, всегда спокойная по натуре, она утешала его и умиротворяла. Тем не менее – и это доктору также нравилось в ней – Жанна была не из тех, кого любовь делает послушными и покорными, такие в конце концов надоедают. Далеко не глупый, он быстро заметил огонь подо льдом ее спокойствия и тот страстный вид, когда глаза у нее блестели, намекая на богатый и сложный темперамент. Ибо Жанна была столь же скрытной, сколь и неуловимой, никогда не уступая полностью, даже когда находилась в объятиях Коммерсона. Когда их взгляды встречались в мгновения страсти, Жанна всем своим видом словно предостерегала любимого: я полностью отдаюсь тебе, но требую взаимности. Хоть он и лишил девственности молодую женщину, которая прежде не знала физической любви, Жанна очень быстро освоилась, без ложной скромности или ханжества взяв в свои руки бразды правления желаниями Филибера. Ей нравилось заниматься любовью, когда их тела волшебным образом сливались, и она ощущала нечто куда большее, чем опьянение чувствами. Это было единение душ и тел.

Страсть сжигала все дотла, их ночи были неописуемо бурными. Набираясь смелости и стремясь к большему наслаждению, любовники обогащали свои утехи, постоянно искали новые горизонты. Отблески свечей придавали их коже нежный янтарный оттенок, и Филибер больше всего на свете любил исследовать впадины и выпуклости тела возлюбленной. Однажды в столь же фривольном настроении он показал ей две ниспровергающие развратные книги, которые тайно хранил на самых недоступных полках библиотеки: «Нескромные драгоценности» Дени Дидро и «Софа» Кребийона-сына. Надо сказать, автор последней книги несколько раз попадал в тюрьму за свои скандальные тексты. Но в тайном алькове пылких влюбленных было разрешено все, и каждый по очереди читал вслух самые выразительные отрывки. В такие моменты полного выпадения из реальности Жанна забывала о своем происхождении и статусе домашней прислуги. Она была просто любящей женщиной, которую любят в ответ.

Однажды ночью, когда Жанна собиралась вернуться в свою комнату под крышей, чтобы подремать несколько часов перед рассветом, вернуться в невидимость и на место, которое, несмотря ни на что, продолжала занимать, Филибер удержал ее за руку, проговорив вкрадчивым умоляющим тоном:

– Не уходи. Я хочу, чтобы ты осталась спать со мной. Этой ночью и впредь.

Застигнутая врасплох, она бросила на него недовольный взгляд:

– Ты хочешь, желаешь, требуешь. А обо мне ты думаешь? Я что, стала твоей вещью? Красивым растением, которое ты решил засушить и поместить в гербарий, как и все остальные? Ты подумал о том, что могут сказать люди, если узнают, что по ночам я делю с тобой постель, будто мы муж и жена?

– Люди скажут, что ты женщина, которую я люблю. И вообще, почему нас должно заботить, что могут подумать другие? Мои чувства к тебе никого не касаются! – вызывающим тоном возразил Филибер.

Жанна ошеломленно уставилась на него. Он говорил с апломбом и решимостью, чуть ли не бахвалился своей независимостью, но по его расстроенному лицу она ясно видела, что внутренне любовник кипит. Нельзя же быть до такой степени несознательным и наивным. Коммерсону отлично известно, как устроен мир, зависимый от своих тщательно смазанных винтиков, порядок которых не следует нарушать. Укрывшись в глубине алькова, с распущенными длинными волосами, окутывающими ее, как шелковистая накидка, Жанна со страхом следила за первыми проблесками рассвета за ставнями, готовыми сыграть похоронный марш украденным мгновениям счастья. Летние ночи так коротки! И если она задержится еще хоть ненадолго, риск быть застигнутой увеличится в разы. Почему Филибер упрямится и требует проводить с ним всю ночь, несмотря на нежелание Жанны и ее опасения? Будто он не знает обо всех рисках, на которые она уже пошла, включая угрозу беременности. Конечно, он обычно удерживался в последний момент, но никто не застрахован от ошибки. Достаточно одного раза, всего одного, чтобы жизнь Жанны перевернулась с ног на голову.

Они долго смотрели друг другу в глаза, испытывая одновременно боль и разочарование.

– Нам ведь и так вполне неплохо… – наконец прошептала она, чувствуя, как сжимается горло.

– Если бы я мог, я бы женился на тебе, – пробормотал Филибер глухим голосом.

– Чтобы отец лишил тебя средств к существованию, а потом и наследства? Полно тебе, Филибер. Ты бы первый стал от этого несчастным и в конце концов начал бы винить меня, – возразила Жанна, поспешно вставая и отрываясь от его взгляда и от руки, пытающейся удержать ее.

– Иногда твоя непримиримость леденит мне кровь, – пожаловался он, расстроенный.

– Ты действительно считаешь меня непримиримой? Ради бога, Филибер, избавь меня от несправедливых претензий. Я всего лишь защищаю нас с тобой, – заявила Жанна ровным голосом.