Лето 1764 года
И все же Лаланд вернулся в Париж один. Перед самым отъездом он высказал Жанне последнее напутствие, точнее, воспользовавшись тем, что они остались одни, процедил сквозь зубы, глядя на нее еще более пронзительно, чем раньше:
– Помните, что я вам сказал, Жанна. Филибер заверил меня, что обдумает мое предложение. Надеюсь, вы знаете, что вам следует сделать…
Отъезд друга погрузил Филибера в странную апатию, которая длилась несколько дней. Закрывшись в рабочем кабинете, доктор отказывался видеть кого бы то ни было, даже Жанну, объясняя это тем, что ему нужно побыть одному. На какое-то время он снова стал призраком.
Но для чего? Чтобы поразмышлять? Чтобы взвесить все за и против принятия болезненного решения? Или надеясь исцелиться от пустоты, оставшейся после отъезда Лаланда – друга, которого он считал почти братом? Мучаясь, Жанна представляла себе и такое объяснение – и прямо противоположное.
Однажды вечером кюре Бо с озабоченным видом пришел узнать, как дела у Филибера. Он направился прямо в кабинет зятя, куда вошел без стука. Жанна всегда находила этого человека очень строгим и жестким: в сутане цвета воронова крыла он неукоснительно придерживался долга священнослужителя, ставя добродетели превыше простого и жалкого земного существования. И хотя говорят, что не ряса делает человека монахом, в случае Пьера Бо отсутствовала любая двойственность: внутри он был именно таким, каким выглядел снаружи. В тот день он показался ей еще более преисполненным миссии «хранителя душ», и особенно души своего зятя, в которой знал малейшие тени, страхи и сомнения и которой, как догадывался кюре, угрожает опасность. У Филибера есть сын и должность врача, ее следует чтить и больше не отклоняться от пути, который теперь является его миссией, какими бы сильными ни были соблазны иллюзорной славы, манящие в столицу – место гибели и разврата, рассадник всех пороков. Кроме того, выполнение долга может приносить удовлетворение и полноту жизни, Филибер не должен в этом сомневаться. В жизни нужно уметь оставаться на том месте, которое уготовал тебе Господь Бог, иначе будешь вечно неудовлетворенным жизнью. Затем кюре ушел – с таким же мрачным видом, с каким явился, – оставив весь дом в тревожном оцепенении. Губитель жизни и надежды, в ярости думала Жанна, глядя, как Бо большими решительными шагами удаляется в сад. Уныние Филибера было для нее настолько невыносимым, что она была готова на любые жертвы, лишь бы он обрел прежний задор.
После визита Лаланда Жанна оказалась перед самым ужасным выбором, какой только существует. Ее жизнь превратилась в кошмар, и она не знала, как с этим справиться. Все шло наперекосяк. Она была беременна, теперь в этом не приходилось сомневаться. По крайней мере четыре месяца, если не больше. Пока что живот оставался плоским, а грудь увеличилась едва заметно, словно опасаясь неминуемых последствий. Но общее состояние было ужасным. Жанна прекрасно видела, что Филибер мечется между двух огней, терзаемый сомнениями. Она не хотела становиться обузой, загонять возлюбленного в ловушку, рискуя ухудшить их чувства друг к другу. А вдруг Филибер обвинит ее в том, что она забеременела нарочно, надеясь сильнее привязать его к себе? Таких подозрений она не вынесет. Окончательно уверившись в своем состоянии, Жанна попыталась избавиться от плода, выпив большое количество травяных настоев для прерывания беременности, но риск отравиться был настолько велик, что в конце концов она оставила попытки. Ничего не поделаешь: ребенок, похоже, крепко держался в животе и продолжал расти. Но Жанна была не в силах рассказать об этом Филиберу даже ночью, после занятий любовью, в то время как он развлекался, выводя арабески на ее обнаженной дрожащей коже при свете свечи. Лаская ее тело, трепещущее от множества поцелуев, любовник с ненасытным любопытством расспрашивал Жанну о прежней жизни. Как она росла? Есть ли у нее братья и сестры? Что с ними сейчас? Поддерживает ли она отношения с семьей? Жанна отвечала кратко, удивляясь, что Филибера могут интересовать такие незначительные подробности. Нет, она не знает, как поживает родня. Достигнув совершеннолетия, она больше не посылает деньги своему дяде. Оборвала все связи. Братья и сестры? Конечно, у ее родителей были еще дети, старше нее, и все они умерли, когда Жанна была ребенком. Но это было далеко и давно закончилось, ей не хотелось бы вспоминать о прошлом. Она вздрогнула, когда его пальцы пробежались по ее гладкому животу, который стал лишь чуть более выпуклым, чем обычно. Но Филибер ничего не замечал, совершенно не подозревая о тайнах женского тела, которое неуклонно преображалось у него на глазах. Им владело только одно желание: раствориться в любимой, покусывать ее, пьянеть от запаха и лизать ее влажную от пота кожу; желание, которое полностью ослепило его. Когда тянуть было уже невозможно – скоро она не сможет скрывать свое состояние, – Жанна попросила у Коммерсона особого разрешения отлучиться на один день. Впервые за два года. Она даже придумала предлог: некое фальшивое письмо, в котором сообщалось о смерти ее дяди и о необходимости присутствовать на похоронах. Доктор любезно отпустил экономку, видя в ее отлучке лишь обычный житейский случай.
Августовским утром с первыми лучами солнца, когда весь дом еще спал, Жанна села в первый дилижанс, следовавший через Тулон-сюр-Арру. У нее не было выбора: закон требовал объявить о беременности. Но, чтобы избежать скандала, Жанна решила отправиться к нотариусу, проживающему в Дигуэне, достаточно далеко, чтобы ее состояние не дошло до ушей всей деревни. По крайней мере, она надеялась сохранить тайну. У нее в животе растет незаконнорожденный. Ребенок мужчины, которого она страстно любит, но не может претендовать на законное признание их связи. Бедняжка даже не осмеливалась представить себе потрясение и ярость кюре Бо, если тот узнает правду. Это будет конец всему. Долгое путешествие, утомительное и тягостное, оставляло ей время обдумать свое положение. Насколько далеко можно зайти ради любви? Любовь и порок – обязательно ли они связаны друг с другом? Можно ли ее назвать эгоисткой и преступницей, если она предпочитает любимого мужчину ребенку, который растет внутри нее и грозит разрушить все? Так или иначе, Жанна приняла решение: она объявит себя матерью-одиночкой. Отец неизвестен. Затем она откажется от новорожденного. Филибер поймет и наверняка поможет ей пристроить ребенка, он же не бессердечный. И жизнь продолжится в прежнем духе.
Но все пошло не так, как представляла себе Жанна.
Вернувшись из Дигуэна, измученная и уставшая, она обнаружила Филибера, который ждал ее, расхаживая взад-вперед по гостиной. У него был безумный взгляд, полный беспокойства и непонимания.
– Где ты была? – спросил он, едва увидев девушку и даже не дав ей времени опомниться.
– Но я же тебе говорила, – растерянно пролепетала Жанна.
– Пожалуйста, не лги мне! Тебя видели в Дигуэне. И причиной были совсем не похороны твоего дяди, который умер уже два года назад!
– Ты что, установил за мной слежку?
Филибер скептически усмехнулся, задетый ее словами.
– Нет, конечно! Я думал, мы доверяем друг другу.
Загнанная в угол и доведенная до отчаяния, Жанна почувствовала головокружение, которое вынудило ее сесть. Усевшись напротив нее, Филибер взмолился:
– Скажи мне правду. Почему ты ездила к нотариусу так далеко?
Не в силах ответить, Жанна просто впилась в него взглядом блестящих от слез глаз. Они молча смотрели друг на друга, и постепенно лицо Филибера словно распалось на множество не связанных между собой черт. Молчание продолжалось довольно долго.
– Ты беременна? – наконец испуганно прошептал Коммерсон.
Жанна кивнула, а затем, почти сразу же придя в себя и не обращая внимания на головокружение, поспешила добавить:
– Но не волнуйся: я заявила, что ребенок от неизвестного отца и я не буду его оставлять у себя.
Ответом на эти слова была полная ужаса тишина. Наконец, спустя некоторое время, которое показалось вечностью, Филибер прошептал убитым голосом:
– Как ты могла ничего мне не сказать? Принять решение, даже не посоветовавшись со мной?
– Но что ты сделал бы? – возразила она, совершенно подавленная. – Признал бы его? Ты прекрасно знаешь, что нет. Скандал стал бы для тебя катастрофой! У меня не было выбора.
Пристыженное, беспомощное молчание Филибера подтвердило ее слова. Она знала любимого так хорошо, что это было почти болезненно. Теперь у нее не осталось даже тени иллюзий, которые могли бы успокоить ее и утешить. Ничего, кроме абсолютной, неумолимой правды.
Пьер Бо не мог успокоиться. Услышанное на исповеди буквально сразило его наповал. Особенно выводило из себя, что маленькая интриганка Люси позволила себе изобразить вселенскую обиду, чтобы затем распространить свою желчь по всей деревне. Итак, то, о чем он подозревал и чего боялся с самого начала, все-таки сбылось. Но узнать об этом вот так! И что теперь делать? Как спасти то, что еще можно спасти?
Тем временем Жанна больше не могла скрывать свою беременность. И хотя будущая мать хранила мертвое молчание, когда ее пытались расспросить о личности отца ребенка, по взглядам прислуги она видела, что здесь ей никого не удастся одурачить. Конечно, она могла бы придумать какую-нибудь историю, но никто бы ей не поверил. Взгляды, которые бросали на нее Мариетта, Люси и даже Анна, изменились: теперь в них были одновременно осуждение, жалость и презрение. Взрывная смесь невысказанных упреков, ядовитых и болезненных. Они позволяли себе судить и обвинять ее – втихомолку, никогда не высказываясь открыто, что делало атмосферу невыносимой. Жанна поражалась такому отсутствию женской взаимоподдержки. Тяжело знать, что за спиной о тебе судачат, тебя чернят, пророча еще худшие беды, как будто мало нынешних. Разве она совершила такое уж непростительное преступление? Менее радикальная, чем остальные, Анна тем не менее тоже была настроена против нее, как будто Жанна предала их всех. Но чем она посрамила свой пол? Тем, что по глупости позволила заманить себя в ловушку чувств? Жизнь Жанны рушилась. Теперь предлог для отъезда Филибера из Тулона был вполне очевиден: скрыться, пока не утихнет скандал. Для Коммерсона все получится не так серьезно, он переживет это и забудет. А вот она…
С тех пор, как слухи стали расти быстрее ее живота, Жанна перестала приходить к Филиберу по ночам и начала вести себя как зачумленная. Все еще пытаясь сохранить видимость приличий, словно еще не поздно, и уже готовясь к неизбежному. Потерянная, сбитая с толку. Хозяин, храня мрачный вид, никак не отреагировал на ее решение. С необычайной пассивностью и даже покорностью он ничего не опровергал и не утверждал, позволяя слугам злословить, как будто сплетни его не касались. Его мысленное бегство от реальности испуганная Жанна не могла истолковать. Но ее страх достиг апогея, когда однажды рано утром она увидела, как Пьер Бо, меча взглядом молнии, в ярости вбегает к ним в дом. Кюре олицетворял собой божественный гнев, на месте обращающий в камень всех, кого настигнет. Сухим тоном Бо приказал Жанне следовать за ним, и вместе с Филибером они заперлись в рабочем кабинете. Тщательно подготовленная речь священника, по сути, представляла собой попытку сторговаться. Он предлагал найти Жанне покладистого мужа, который согласится признать ребенка. Это заставит замолчать грязных сплетников. У кюре уже был на примете кандидат: вдовец, живущий на опушке леса на уединенной ферме с четырьмя маленькими детьми. Одним больше или одним меньше – крестьянин не видел большой разницы, поскольку потребность в хозяйке дома стала необходимой и срочной. Кроме того, это честный и порядочный человек, умеющий держать язык за зубами. Последнее обеспечит солидная денежная выплата. Конечно, у нее есть возможность отказаться от ребенка, но в любом случае Жанна не может больше оставаться в этом доме, будучи навсегда покрыта позором. Затем, повернувшись к своему зятю, который по-прежнему хранил молчание, Пьер произнес дрожащим от переполняющих его чувств голосом:
– Тебе было недостаточно связаться с простой крестьянкой, тебе надо было ее еще и обрюхатить. Ты осквернил память моей бедной сестры. Но я не сомневаюсь, что ты человек чести. Не так ли? Еще есть время исправить свои ошибки и подумать о сыне.
После его ухода Жанна, которой стало совсем плохо, обессиленно рухнула на обитую бархатом кушетку. Когда она пришла в себя, бледная, страдающая от тошноты, Филибер сидел рядом с ней со встревоженным и сердитым выражением лица.
Пришло время прощаться, в отчаянии подумала бедняжка, не в силах сдержать поток слез, заливший ей лицо.
– Не плачь, моя милая, – прошептал Коммерсон. – Не может быть и речи, чтобы я оставил тебя, сколько бы мне ни указывали, как себя вести. Пошли они все к черту.