Зима 1763 года
После пылающей и такой короткой осени внезапно наступила зима, отрезав деревню от остального мира. Окружающая местность словно покрылась толстой белой шубой и слилась с горизонтом. Река Арру у маленьких водопадов, где летом любили играть дети, застыла, превратившись в ледяные сталактиты. Вода в поилках и прачечной замерзла, как и в пруду на деревенской площади. Ужасный холод заставил жителей заделать самые крохотные щели в домах. Больше не было слышно ни пения реки, ни звона коровьих колокольчиков на лугах, на улицах не было видно скачущих галопом детей. Даже петухи молчали. Казалось, снег заглушил малейший шум и словно по мановению волшебной палочки превратил окружающий пейзаж в нечто закаменевшее. Под тяжестью снежного покрова прогибались ветви деревьев, его белизна сливалась с белизной неба, предвещавшего новые снегопады. Те, кому случалось выйти наружу, проваливались до щиколоток, а местами и до колен. Пришлось расчистить дорогу перед деревенскими домиками и проход к церкви, чтобы все могли посетить полуночную мессу в Рождество. По вечерам, когда холод усиливался, Жанна торопливо надевала ночную рубашку, а затем спешила укрыться толстым шерстяным одеялом, которое натягивала до самого носа, лязгая зубами. Кровать едва успевала немного прогреться от подложенной вечером грелки, но Жанна знала, что сейчас ей далеко не так плохо, как бывало когда-то: воспоминания о суровых зимах ее детства намертво въелись в плоть и кровь. В деревне многие семьи жили в крайней нищете, все там вынуждены были довольствоваться тем, что спали на соломе, накрываясь только своими лохмотьями. В простых деревянных домах часто раздавался детский кашель. Вместе с холодным временем года появлялась целая череда заразных инфекций, которых все боялись. Кюре старался изо всех сил, напуганный массовыми смертями, которые регулярно уменьшали количество прихожан. Со своей кафедры он призывал каждого жителя деревни соблюдать гигиену, в том числе стараться, чтобы кучи навоза не портили воду в водоемах и ручьях, как случалось слишком часто. Но, столкнувшись с крайней нищетой некоторых прихожан, священник чувствовал себя бессильным. Диарея и лихорадка были неизбежны, когда большинству приходилось довольствоваться плохим хлебом, прогорклым беконом или ветчиной и кислым вином. Женщины сжигали травы, чтобы очистить воздух и предотвратить заражение, и это знание передавалось от матери к дочери. Также они использовали уксус в качестве дезинфекции. Матери ужасно боялись болезней, но волновались не за себя, поскольку, по их мнению, уже достаточно пожили, а за малышей. Они яростно сражались с Мрачным Жнецом, проводя ночи без сна, когда у кого-то из детей поднималась температура или болел живот. У Филибера не оставалось ни одной свободной минуты, он ходил от хижины к хижине, от одной постели больного к другой. Обычно он передвигался верхом, но, когда наступили морозы, пришлось путешествовать пешком, и он возвращался домой только с наступлением темноты, совершенно измученный. Ему быстро подавали ужин, который Филибер проглатывал, закрывшись у себя в кабинете и стараясь как можно меньше общаться с другими членами семьи из страха заразить их, особенно сына, который все еще был очень уязвим. Только Жанна имела право приближаться к доктору, но и она ограничивалась дверным проемом, который не должна была переступать ни под каким предлогом. Таким образом, у хозяина и экономки появилась привычка разговаривать на расстоянии. Жанна рассказывала Филиберу обо всем, чем был наполнен день, о маленьких достижениях Аршамбо, который рос и взрослел, о домашних делах, которые осталось выполнить, а доктор, уставший и зачастую павший духом, доверительно сообщал подробности посещения больных. Некоторые семьи пострадали больше других, но инфекция распространялась как лесной пожар. Самые слабые и хрупкие не могли бороться с болезнью, да и самому Коммерсону иногда казалось, что он ведет заранее проигранный бой.
– Если бы только не было такой нищеты… – вздыхал он.
Его лицо наполовину тонуло в сгущающейся темноте, и только голос, низкий и усталый, доносился до Жанны. В отблесках огня черные глаза Филибера блестели, как будто у него началась лихорадка, и сначала Жанна забеспокоилась. Но нет: с доктором все было в порядке, по крайней мере с его телом. Что касается души и разума, тут было трудно сказать. И не раз Жанна испытывала искушение переступить запретный порог, снедаемая желанием прижаться к хозяину и обвить его руками, голова к голове, сердце к сердцу, хотя это было запрещено и опасно во многих отношениях… Весь дом вокруг них был погружен в глубокий сон. Оставались только они вдвоем: те, кто сопротивлялся натиску забвения. Напрасно тиканье стенных часов нарушало тишину: времени больше не существовало. Филибер с ненасытным любопытством расспрашивал Жанну о ее прежней жизни. Девушка отвечала охотно и просто, ни из чего не делая тайны. Филибер, похоже, был ошеломлен ее судьбой и с трудом скрывал восхищение.
– Ты действительно особенная, – прошептал он однажды вечером так тихо, что Жанна подумала, что ослышалась.
Люди в округе были настолько бедны, что Филиберу иногда платили продуктами. Но угрызения совести часто заставляли его уходить с пустыми руками, отказываясь от того немногого, что ему дают, чтобы не лишать пациентов пропитания. Небольшой ренты и оставшейся части приданого покойной жены в размере сорока тысяч ливров было достаточно, чтобы содержать дом. Кроме того, будучи по натуре человеком нетребовательным, доктор довольствовался малым. Больше всего его тяготило другое. Трудно быть тем, на кого возлагают последнюю надежду, в то время как сам слишком часто оказываешься беспомощным. Боль, горести, которые невозможно утешить, обреченность – все это было просто невыносимо, как и осознание собственной слабости, сомнения и угрызений совести. Иногда некоторые решения становились результатом ужасной дилеммы, которая вставала перед врачом. Если роды идут неудачно, кого спасать – мать или ребенка? Нужно ли смириться с возможной потерей обоих или пожертвовать одним пациентом, чтобы выжил другой? Затыкать уши, когда отец кричит по ту сторону двери, что если у него будет сын, то не нужно колебаться? Иногда выдавались особенно тягостные ситуации, в такие дни Жанне хватало одного взгляда, чтобы понять: беду не удалось предотвратить, и Филибер страдает. Бледный, измученный, он запирался в кабинете и не выходил оттуда до рассвета, не желая никого видеть – ни свою помощницу, ни даже родного сына. Когда Жанна в ужасе буквально вытаскивала его наружу ранним утром, доктор был похож на живого мертвеца.
– Вам нужно поберечь себя! – ругала она его, умирая от беспокойства. – Вчера вечером вы ничего не ели. Вы хотя бы немного поспали? Выглядите ужасно. Так нельзя!
– Как мило, что ты беспокоишься обо мне, – слабо улыбался он в ответ с усталым и разочарованным видом.
– Разумеется, беспокоюсь!
– Я просто устал, моя дорогая, так устал… Сегодня я посетил бедную семью, где ребенка за руку укусила бешеная собака…
– Господи боже, – прошептала девушка, перекрестившись.
– Это было ужасно. Ребенок так корчился и кричал от боли, что родным пришлось его связать… Они пригласили цирюльника из Отёна, поскольку думали, что не могут позволить себе заплатить настоящему врачу. Я знаю этого субъекта: такому я бы даже свою собаку не доверил, настолько он грязный и вонючий. Цирюльник стремился изолировать яд от здоровых частей тела, сделав разрез. Поскольку этого оказалось недостаточно, он прижег рану раскаленным железом, а затем провел кровопускание. Ненавижу подобные процедуры! Кровопускание ребенку! Когда люди наконец поймут, что это опасная и устаревшая практика? Поэтому, разумеется, в конечном итоге послали за мной, но мне осталось лишь констатировать неизбежное…
– Вы все равно не смогли бы спасти несчастного ребенка, если он заразился бешенством.
– Да, но я мог бы уменьшить его страдания.
– Не говорите так.
В подобные моменты крайней уязвимости Филибер увлекался, расхаживая по кабинету взад-вперед и сшибая всё на своем пути. Обстоятельства, стеснявшие его в повседневной жизни, – обязанности врача, изоляция, одиночество, интеллектуальная неудовлетворенность – становились невыносимыми. Он мечтал снова уехать. Оставить эту жизнь позади, чтобы посвятить себя единственному истинному призванию – ботанике. Но теперь у него есть сын. А потом появилась и Жанна, которую он пригласил к себе после того, как случайно встретил в коридоре, ведущем к покоям мэтра Бордонне. Взгляд девушки зацепил его, а исходивший от нее аромат шалфея преследовал Коммерсона в течение многих дней, куда бы он ни шел. Он чувствовал, что нуждается в ней, причем с каждым днем все больше. С тех пор как они стали жить под одной крышей, Филибер не переставал потихоньку наблюдать за ней, совершенно покоренный. Эта молодая женщина, такая живая и яркая, даже не подозревала, что она красива; ее несвоевременный смех, детское удивление, благоговейное молчание и взгляды, которыми она его провожала, делали его счастливым. Больше всего Филиберу нравилось веселить ее по поводу и без. Ее хрустальный смех, непринужденный и легкий, окрылял доктора. Он дурачился, важничал, задирался только для того, чтобы прочитать в глазах Жанны восхищение. Она смотрела на него так, словно проникала в самую глубину его души, задумчивая, сосредоточенная… Всегда внимательная.
А в некоторые дни ему больше всего хотелось разрушить барьеры между ними, преодолеть разделяющую их пропасть.
Под его пристальным взглядом Жанна в конце концов краснела и отводила глаза. А Филибер едва заметным легким движением украдкой касался ее или брал за руку, Жанна же с некоторым опозданием отдергивала руку. Он знал, что все больше и больше смущает свою помощницу. Но пока что пытался сопротивляться искушению.
С приходом весны Филибер смог возобновить ботанические прогулки. Его энтузиазм и радость вернулись – заразительные, веселые и жизнерадостные, как у ребенка. Не в силах разобраться в неразберихе, в которой пребывал его кабинет, он продолжал привлекать на помощь Жанну, которая стоически переносила перепады настроения хозяина. В то утро с особым лукавством, сверкающим в глазах, доктор бросил ей:
– Я возьму тебя с собой! Ты тоже идешь!
Жанна ошеломленно уставилась на него. Она знала о горячности Филибера, о его с трудом сдерживаемом задоре, а иногда и о недостатке здравомыслия. И встревожилась: уж слишком заманчивым было предложение. Потому что она была бы счастлива сопровождать хозяина в странствиях. Бродить с ним по сельской местности, собирать и изучать новые растения, иметь возможность помогать ему, вместе радоваться открытиям. Одним словом, разделить с ним его жизнь. Все просто.
Коммерсон обращался к ней на «ты» почти с самого начала; она же не могла себе этого позволить.
Движения и взгляды молодого доктора становились все более двусмысленными, но Жанне приходилось сохранять сдержанность. Он был хозяином, она – всего лишь служанкой. Они из разных миров, и это никогда не изменится.
Есть ли у него к ней какие-то чувства, или дело в обычном желании? Утешился ли Филибер после смерти жены? Все это беспокоило и мучило ее. Жанна не хотела легких непостоянных отношений. Ей нужно было иметь для него значение, хоть она и понимала, что это грех гордыни, и ей было достаточно всего один раз встретиться с суровым и пытливым взглядом Пьера Жозефа Бо, чтобы почувствовать себя несчастной и пристыженной.
Можно ли мечтать о любви, которую запрещают или порицают?
А может быть, сама Жанна ведет себя безумно и непоследовательно?
Этот мужчина не для нее, она должна держать чувства при себе. Однако дальняя прогулка, которую Филибер ей предлагал, ожидалась вовсе не развлекательной. Доктору нужно было пополнить запас пиявок, применение которых он предпочитал кровопусканиям. Итак, полная волнений и дурных предчувствий, Жанна впервые последовала за ним за пределы усадьбы, взяв с собой два керамических горшка. Чувствуя, как румянец заливает щеки, она даже не осмелилась обернуться к Анне и Люси, которые смотрели, как они вдвоем спускаются с крыльца; она сознавала, что следует небезопасным курсом. Филибер шел рядом с ней широкими шагами, перечисляя названия и свойства всех растений, которые они встречали на своем пути, оживленный, энергичный, пылкий. Слишком взволнованная, Жанна различала едва ли одно слово из трех. Впрочем, и его она еле слышала: сердце стучало слишком громко. Оставив деревню позади, они двинулись по пологой тропинке, спускавшейся к лугу, посреди которого мерцал прудик, окруженный тростником. Пробираясь зигзагами между свежими кучами навоза – должно быть, сюда недавно водили коров на водопой, – Филибер устремился к водоему со стоячей водой, не обращая больше внимания на Жанну, которая, охваченная ужасным предчувствием, вдруг ощутила, что у нее подкашиваются ноги. Единственная работа, к которой она испытывала отвращение, – это труд «ловцов крови»: несчастные неимущие женщины забирались в ил по колено, чтобы привлечь пиявок, и выходили только после того, как ноги оказывались полностью покрыты червями. А затем по одному су за штуку добычу продавали аптекарям, парикмахерам, врачам и даже состоятельным семьям, у которых всегда был небольшой запас пиявок. Жанна всегда питала глубокое отвращение к этим скользким созданиям, и, если Филибер намеревается толкнуть ее в лужу без чулок и с задранными юбками, она ни за что не согласится. Не в силах сделать больше ни шагу, Жанна застыла словно парализованная; ее молчание в конце концов насторожило Филибера, и он с вопросительным видом повернулся к ней:
– Жанна, все хорошо? Ты такая бледная!
В два прыжка он снова оказался рядом с девушкой и, схватив ее за руки, а затем прикоснувшись ко лбу, который оказался ледяным и влажным от пота, с недоумением уставился на нее.
– Тебе плохо? Ты хочешь вернуться домой? Если тебе нездоровится, я могу продолжить и сам.
– Нет-нет, все в порядке, – прошептала она. – Но, если вы хотели именно этого, лучше скажу вам прямо сейчас: ноги я в воду не опущу.
От удивления Филибер широко раскрыл глаза, а затем разразился смехом. Потом он помахал перед носом девушки сачком, который держал в руке с самого начала их прогулки.
– Нет, конечно, что тебе в голову пришло! Ты думала, я собираюсь отдать тебя на растерзание кровососам? Мы будем их ловить вот этим. Я стану скрести ил столько, сколько потребуется. Признаюсь, способ менее надежный, чем предлагать пиявкам в качестве приманки твои прелестные ножки, но я, хоть и умираю от желания их узреть, все же выберу для этого более подходящее время!
Он продолжал смеяться во все горло, озорно и дразняще, и Жанна почувствовала, как кровь приливает к телу, будто она заново родилась, одновременно испытывая облегчение и шокированная его словами. Он шутит или говорит серьезно? Следует ли принять его слова за чистую монету или оставить их без внимания? Филибер больше не отпускал ее руки, его взгляд был ласковым и нежным, его лицо оказалось так близко, что Жанна чувствовала его дыхание у себя на губах.
– Давай же, идем, – прошептал он, ведя ее за руку. – Если хочешь, ты тоже можешь попробовать половить червей сачком. Однако нужно приложить немного сил, чтобы наполнить горшок доверху. Я тебе помогу. Сейчас идеальная погода для ловли пиявок: без ветра и солнечного света, температура воздуха умеренная. Мы сегодня наберем их в изобилии!
Жанна не могла отрицать: доктор обладает даром расцвечивать ее дни. Кто бы мог знать, что обычная ловля пиявок может оказаться такой увлекательной! Девушка и не заметила, как пролетело время, пока они усердно скребли сачком ил на дне пруда. Вспотев от усилий, Филибер закатал рукава рубашки и снял пиджак. А когда Жанна в свою очередь попыталась орудовать сачком, подошел и прижался всем телом к ее спине, чтобы помочь удерживать и направлять инструмент.
На обратном пути Филибер решил сделать крюк, чтобы пройти по мосту с тринадцатью арками. Встреченные ими жители деревни сдержанно приветствовали доктора, с подозрением поглядывая на девушку, сопровождающую его. Не иначе терялись в догадках, откуда взялись эти двое и чем занимались. У обоих одежда и чулки были покрыты засохшим илом, и выглядели они очень неопрятно, растрепанные и потные. Осторожно неся два керамических горшка с их драгоценным содержимым, Жанна чувствовала, что ее шатает от усталости. Река Арру, поднявшаяся от последних зимних дождей, несла серые воды под арками старого моста. Забрав себе ношу, Филибер остановился на полпути, заворожено наблюдая за водоворотами, которые кружили вокруг каменных столбов.
– Ты знаешь легенду, связанную с этим мостом? – спросил он, обращаясь к Жанне.
– Нет, мне ничего не рассказывали.
– Говорят, мост построил герцог Бургундский, чтобы его дочери, у которой одна нога была искривленной, не приходилось разуваться и приподнимать юбки, чтобы перебраться на другой берег.
– И… это правда? – простодушно спросила Жанна.
Филибер разразился смехом.
– Черт возьми, понятия не имею!
Когда наступила ночь, Жанна, сидя на своей узкой кровати и опустив подбородок на согнутые колени, отгоняла сон, погрузившись в созерцание круглой, как яйцо, луны, молочно-белый свет которой заливал всю спальню. Рядом с девушкой на стеганом одеяле лежала книга, которую она только что закончила читать, потихоньку, почти тайком. Книга пленяла, затягивала, и Жанна переворачивала страницы, невольно затаив дыхание: «Новая Элоиза» некого Жан-Жака Руссо. Никогда еще ни одно произведение не взволновало Жанну до такой степени, чтобы она чувствовала себя растревоженной и потрясенной. Эта книга не имела ничего общего ни с чем, что ей доводилось читать раньше. Не серьезная научная работа, посвященная ботанике или анатомии, а нечто другое, совершенно незнакомое. Жанна случайно наткнулась на нее несколько недель назад в библиотеке; книга была небрежно оставлена на столике, находящемся в ту минуту в пятне солнечного света. Сначала Жанна не осмелилась даже притронуться к ней, просто пожирая книгу глазами издалека, уверенная, что Филибер в конце концов спрячет ее, как делал каждый раз. Будучи крайне ненасытным читателем и страстным коллекционером, доктор имел обыкновение выписывать последние публикации как научного, так и философского характера. Жанна знала, что он особенно любит сочинения Вольтера, с которым общался несколько месяцев в Швейцарии, прежде чем поселиться в графстве Шароле. Но эта книга, «Новая Элоиза», не принадлежала ни к одной из знакомых Жанне разновидностей. Прошло время, и, как ни странно, Филибер, похоже, забыл том на столике, оставив пылиться. Если только… Однажды утром, когда хозяина не было дома, что случалось все чаще и чаще с возвращением весны, Жанна не выдержала и осмелилась заглянуть под обложку. В конце концов, Коммерсон никогда не запрещал ей брать какие-либо книги. И раз уж эта здесь валяется, что плохого в том, что Жанна ее пролистает? Напряженно прислушиваясь, готовая отбросить книгу при малейшей тревоге, девушка осторожно открыла ее, не представляя, какой сюрприз ее ожидает. Роман был построен в форме обмена любовными письмами, описывающими невозможную отчаянную страсть между Сен-Пре, гувернером из простолюдинов, и его ученицей Юлией, дочерью барона д’Этанжа. Поначалу смущенная, Жанна вскоре настолько погрузилась в личную жизнь двух главных героев, что письма показались ей подлинными. Правдива ли эта история? Может, корреспонденция украдена автором? Слова казались невероятно искренними и кричаще откровенными. Взрыв чувств, который уничтожает само понятие сословий и лишь сильнее разгорается в разлуке, просто ошеломлял. Любовь, попирающая смерть, пренебрегающая добродетелью и приличиями… Невозможно было не поддаться. Закрыв книгу, Жанна поняла, что ее восприятие вещей изменилось раз и навсегда. Ее душил несправедливый груз условностей общества. Во многих отношениях она уже обошла некоторые из них, поднявшись из низов, завоевав право на образование и не обращая внимания на шепотки и неодобрительные взгляды тех, кто был бы рад увидеть ее в прежнем бедственном положении. Впрочем, то же самое было и с Филибером Коммерсоном, который, не колеблясь, рассорился с родственниками, чтобы сойти с пути, начертанного для него с колыбели. И зашел так далеко, что женился по любви на женщине намного старше себя. «Но это еще не предел, – втайне думала девушка, сотрясаясь от эмоций и желаний, – мне столько всего предстоит испытать и постичь». Ее жажда свободы была так сильна, что Жанна знала: никакие барьеры, моральные или физические, не смогут ее удержать. Иногда судьба подобна урагану, сметающему все на своем пути, непредсказуемая и не поддающаяся контролю. Именно это больше всего и нравилось Жанне – пламенная непредсказуемость. У жизни гораздо больше воображения, чем у людей с ограниченным умом и запертыми сердцами. Жизнь слишком цельная, пылкая, загадочная и к тому же слишком короткая, чтобы обременять себя принципами, приводящими к окостенению. Нельзя жить вполсилы, это и есть настоящая ересь: тратить впустую свое земное время, ограничивать и сдерживать себя, лишать эмоций сердце и душу, следовать приличиям, послушно склоняя голову перед более великими или сильными – сеньорами, королем, Богом. Задумавшись, Жанна потерялась в призрачном отражении, которое виднелось в окне мансарды, выжидательно уставившись на своего мимолетного двойника. Затем незаметно ее мысли перетекли к человеку, в которого ее сердце было нежно влюблено, вопреки всем условностям. Что он делает в это самое мгновение? Поднялся ли к себе, чтобы лечь спать, или уже спит? Движимая внезапным порывом, Жанна вскочила с кровати. Небрежно накинув шаль поверх свободной белой сорочки и прижав книгу к груди, она вышла из своей комнаты, даже не потрудившись обуться. Девушка бесшумно прокралась по темному коридору, миновав закрытые двери комнат Люси и кухарки, затем направилась вниз по лестнице, которую ярко заливала светом полная луна. Прислуга обитала под самым чердаком. Разделенная на несколько небольших комнат, большинство из которых пустовало, эта часть дома производила впечатление замкнутости, усиливаемое низкими потолками и узкими коридорами с облупленными стенами. Дрожа, Жанна тенью спустилась по ступенькам, прижимая к себе книгу. На лестничной площадке она остановилась перед портретом Антуанетты, благодаря художнику застывшей в вечной молодости. Лунный луч будто гладил ее лицо, погружая остальную часть картины в темноту. Узнав немного больше о покойной хозяйке благодаря откровенностям Люси, Жанна не могла не испытывать к ней жалости. Даже богатство и хорошее происхождение не спасают от любых бед и не гарантируют счастливую судьбу, воплощенным доказательством чего являлась супруга Филибера. Антуанетта вышла замуж поздно, но, возможно, она не допускала мысли о замужестве без любви, рискуя остаться в одиночестве? И вот когда жизнь наконец исполнила ее желания, наступил конец. Несомненно, ее предупреждали, что рожать в таком возрасте – безумие, что ей лучше остаться в безбрачии и воздержании. Первая беременность после сорока – совершенно неразумный поступок. Зная кюре Бо, Жанна считала, что он вполне мог бы вести с сестрой подобные речи, нравоучительные, резкие и продуманные. Естественно, Пьер имел полное право беспокоиться. Но тогда его сестре пришлось бы добровольно отказаться от возможности любить и дарить жизнь, смириться с одиночеством и похоронить себя раньше времени. Но разве доводы рассудка могут соперничать с порывами сердца? В глубине души Жанна знала, что сделала бы тот же выбор, что и Антуанетта, ведь важна не продолжительность жизни, а ее насыщенность. Взгляд Жанны легонько скользнул влево. В комнате, которую маленький Аршамбо делил со своей няней, тоже было тихо. Мальчику исполнился год, он благополучно пережил первую зиму, через несколько месяцев грудное вскармливание закончится. При этой мысли у Жанны защемило сердце. Она очень полюбила Анну и не хотела с ней расставаться. В другом конце дома, с противоположной стороны лестничной площадки, дверь в комнату Филибера полностью тонула в темноте. Там тоже не было ни звука. Только сам дом спал вполглаза, полный потрескиваний и вздохов, к которым добавлялось отдаленное тиканье часов на первом этаже, и наблюдал за Жанной, которая, замерзшая, в нерешительности, стояла на лестничной площадке. Глубоко вдохнув, девушка продолжила спускаться, уже медленнее. Первые же попавшиеся ей часы дали понять, что миновала полночь. Ее отражение следовало за ней от окна к окну; глядя на него, можно было подумать, что девушка плывет в воздухе, не касаясь пола. Сад за окном напоминал театр теней. Каждое дерево и куст резко выделялись в белом свете луны черными силуэтами. Жанна было подумала зайти на кухню за подсвечником, но отказалась от этой затеи. Лунный луч прочертил по плитке пола светящуюся линию, и Жанне оставалось лишь бестрепетно следовать по ней, как по канату в уличном балагане. Оставив без внимания суровые взгляды портретов, она направилась прямо в библиотеку. Но на пороге вдруг остановилась, совсем растерявшись. Внутри царила полная темнота, ставни были закрыты, не пропуская лунный свет. Раздосадованная, Жанна не решалась повернуть назад, чтобы пойти за свечой, как следовало бы. Если только… Иногда Филибер оставлял несколько свечей у себя в кабинете, когда ему вдруг приспичит поработать ночью. Снова подниматься по лестнице совсем не хотелось. Странное дело: Жанне было приятно бродить по спящему дому, словно она в нем единственная обитательница. Хорошо знакомая обстановка сейчас выглядела совершенно иной, слегка безумной, поскольку ночь способна размыть и даже изменить все, что воспринимают органы чувств, создавая впечатление, что ты попал в другое измерение, более сказочное, более таинственное, доступ к которому исчезает с первыми лучами рассвета. Как будто некоторые двери можно открыть только в темноте, на ощупь.
Жанна пошла по коридору, в какое-то мгновение повернув под прямым углом, чтобы направиться в удаленную от центра здания маленькую восьмиугольную комнату, где располагался рабочий кабинет Коммерсона. В этой части дома темнота не допускала никаких компромиссов, поэтому девушке пришлось ориентироваться, касаясь стен. Все ее чувства были напряжены, в то время как в ушах эхом отдавались глухие удары сердца. Вдруг она застыла на месте. Из-под закрытой двери пробивался слабый луч света. Коммерсон все еще бодрствовал! Иногда луч исчезал, но через мгновение снова вспыхивал, будто там, за дверью, доктор ходил взад и вперед. Жанна знала его манеру напряженно размышлять: когда «винтики мозга» работали с трудом, Филиберу нужно было двигаться. Но, возможно, ему просто необходимо поспать, подумала она, растрогавшись. Ходили слухи, он работает по ночам, чтобы лучше справляться с горем после смерти супруги. Неужели Коммерсон до такой степени безутешен? Внезапно Жанна почувствовала себя ничтожной и глупой. Ее охватило невероятное уныние. Упав духом, она повернула назад. Снова проходя мимо библиотеки, она вошла туда, на этот раз без малейших колебаний, хоть и задела угол книжного шкафа. Погружение во тьму, словно прыжок в глубины вод. Жанна вслепую направилась к маленькому столику, ориентируясь только по тонкой ниточке белого света, пробивающейся между ставнями, и положила книгу примерно на то же место, где нашла. На самом деле не так уж и важно, если Филибер обнаружит, что она прочитала Руссо. Без сомнения, он уже знает об этом. Молчаливое согласие, небрежное безразличие. Затем Жанна поспешно вернулась в свою комнату, измученная и расстроенная, сама не зная почему.