Тулон-сюр-Арру, лето 1762 года

Первые недели в Тулон-сюр-Арру пролетели быстро, оставив Жанне мало времени для передышки; она не знала, за что хвататься. Каждый раз, когда Пьер Жозеф Бо с самым инквизиторским и недоверчивым видом приезжал в поместье, чтобы узнать новости и проверить записи, она беспокоилась, что оказалась не на высоте. Также ее беспокоило, что она до сих пор не встретилась с Филибером Коммерсоном: удивительно, что человек может так надолго исчезать, не заботясь о том, что его сын и его дом находятся на попечении простых слуг, даже если учесть, что между кюре и его родственником ведется постоянная переписка. Маленькая Люси и даже няня не придавали значения отсутствию хозяина, уже привыкнув к такому положению вещей. Если Филибер Коммерсон не колесил целыми днями по сельской местности и не находился рядом со своими пациентами, он отправлялся в Париж к друзьям-ученым. Так было всегда. К тому же он родился не здесь и много путешествовал, прежде чем обосноваться в Тулон-сюр-Арру из любви к прекрасной Антуанетте, которая сумела удержать его при себе. Мужчина вроде него не мог долго сидеть на одном месте – какую же любовь он, должно быть, питал к супруге! И вот молодая женщина умерла.

– Всего четыре коротких счастливых года, а потом все закончилось, – вздыхала Люси, большая поклонница любовных историй, особенно душещипательных или трагических.

Так же охотно она доверяла собственную историю несчастной любви к молодому человеку, который уже был связан с другой, а на нее даже не смотрит. Но Люси отчаивалась в чем угодно, только не в этом. Кормилица Анна, более сдержанная и застенчивая, считала любовь экзотическим чувством, уготованным лишь избранным. Поэтому она довольствовалась тем, что снисходительно посмеивалась над болтовней юной Люси, не сомневаясь, что в конце концов блажь у той пройдет. Для Жанны любовь тоже оставалась чем-то странным и непонятным. Конечно же, в силу своей должности и жизненных обстоятельств она была изначально обречена на безбрачие, что ее не пугало и даже не печалило. В некотором смысле это тоже форма свободы: не зависеть ни от одного мужчины, не быть вынужденной рожать во что бы то ни стало и рисковать ради наследников жизнью. Если бы ей пришлось выйти замуж в таком же юном возрасте, как Анне, у нее не было бы возможности продолжить образование и тем более отдавать учебе столько сил. Теперь Жанна хотела лишь учиться, открывать и понимать новое. И если безбрачие – та цена, которую следует за это заплатить, она ни на минуту не усомнится и не будет жалеть о своем выборе. Тем не менее молодая экономка нежно привязалась к маленькому Аршамбо, с которым старалась проводить как можно больше времени, чтобы они привыкли друг к другу. Это был спокойный младенец, которого Жанна любила укачивать, вместе с няней гуляя с ребенком в большом саду. Впрочем, сад – это громко сказано: каждый раз им приходилось пробираться сквозь заросли высокой травы туда, где когда-то были плодовые деревья, газоны и клумбы с цветами. Старый садовник уже очень давно перестал ухаживать за территорией, ограничиваясь небольшим участком вокруг крыльца, чтобы, по крайней мере, сохранить видимость, в то время как остальное понемногу возвращалось к состоянию дикой природы. Следовало бы нанять второго садовника, но Пьер Жозеф Бо держал все расходы под строгим контролем. И потом, в конце концов, одичавший сад не так уж и плох. Жанне особенно нравилось буйство вступившей в свои права растительности, среди которой она чувствовала себя просто прекрасно. После стольких лет, прожитых в большом городе, она заново открывала для себя удовольствие от общения с природой, удивляясь всему и возмущаясь тем, что оказалась настолько невежественной в отношении научных названий некоторых распространенных растений. А ведь те используются ежедневно, в кулинарии или для лечебных целей. Молодая няня, которая иногда сопровождала экономку на прогулках, по-прежнему недоумевала, зачем придавать значение такому непримечательному цветку, как кошачья лапка или горлянка, научное название которой – Antennaria dioca из семейства сложноцветных – было просто непроизносимым. Зато теперь кормилица начинала лучше понимать, почему именно Жанну, а не кого-то другого выбрали на должность экономки. Помимо умения читать и писать, Жанна также проявляла любознательность и острый ум, довольно редкий для женщины ее происхождения, что заставляло Анну буквально неметь от восхищения.

Если у Жанны выдавалась свободная минутка и она была уверена, что ее не побеспокоят, она изучала находящиеся в библиотеке книги по ботанике. Их было так много, что буквально глаза разбегались. Сначала девушка отдавала предпочтение изучению лекарственных растений, растущих вокруг дома, чтобы иметь возможность облегчить диарею, прорезывание зубов и прочие недомогания, от которых страдали ребенок или слуги. Вскоре последние привыкли обращаться к ней за помощью.

* * *

Кожа покрылась волдырями от ожога, и кухарка, со слезами на глазах опустившись на табурет, стискивала зубы, пока Жанна осторожно накладывала припарку из настурции на ее покрасневшую ладонь.

– Если этого окажется недостаточно, намажем вам руку маслом зверобоя, – успокаивала она кухарку. – Нет лучшего средства для лечения ожогов и помощи в заживлении. Через неделю от них останется только плохое воспоминание.

– Мадам Барре, нет ли у вас еще нескольких гвоздик, чтобы сделать мне настойку? Зубы болят так, что сил нет, просто адские мучения… – прервал их старый садовник, без предупреждения проникнув на кухню с сокрушенным выражением лица и умоляющим взглядом, демонстрируя остатки зубов, почерневшие до самого корня.

Кухарка бросила на него злобный взгляд.

– Тебе надо пойти к цирюльнику, пусть он вырвет эти пеньки! И хватит уже ныть.

– Так ведь от гвоздики мне станет легче, верно, госпожа экономка?

– Лучше признайся, что боишься цирюльника, – с усмешкой бросила кухарка.

– Ну и ладно, пока я еще могу держаться, – пробормотал старик, явно смутившись.

Тщательно вымыв руки в тазу с водой, Жанна повернулась к садовнику, который переминался с ноги на ногу, жалкий и умоляющий. Огромные мешки под глазами занимали у него половину лица, серого, как пепел. Никогда еще она не видела такого измученного старика. Морщины образовывали настолько глубокие борозды, словно их процарапали лезвием ножа.

– Кажется, у меня осталось немного гвоздики, пойду посмотрю, – улыбнулась она ему.

– Очень любезно с вашей стороны…

Жанна собиралась повернуться, когда внезапно раздавшийся у них за спиной мужской голос, четкий и заинтригованный, заставил всех троих вздрогнуть:

– Итак, вы знаете растения, которые лечат? Вижу, наш общий друг оказался отличным учителем!

Никто не слышал, как хозяин вошел в кухню. Но, едва узнав его, садовник и кухарка принялись издавать удивленные возгласы, причем последняя вскочила на ноги, превозмогая боль, и принялась кружить по кухне, как ошалевшая пчела. Ведь никто ее не предупредил и никакой еды не приготовлено. Господи, господи!

Не обращая внимания на шум, вызванный обезумевшей кухаркой, вошедший спокойно смотрел на Жанну, которая застыла посреди кухни, плененная его взглядом и совершенно застигнутая врасплох. Она-то наивно полагала, что хозяин объявит о своем возвращении по крайней мере за несколько дней, чтобы дать ей время мысленно подготовиться к первой встрече и получить возможность как следует принять его. А вместо этого господин появляется без предупреждения, будто разбойник с большой дороги, в серой от пыли одежде, с потемневшим от щетины подбородком и всклокоченными волосами, будто весь день скакал на лошади во весь опор. Сцена получилась невероятной и даже невообразимой, что, судя по всему, очень забавляло ее виновника. На лице ученого появилась легкая улыбка, в то время как Жанна изо всех сил пыталась оправиться от изумления. Девушка не знала, что он видит в ней сейчас: он разочарован, настроен снисходительно или просто заинтригован. Или ему откровенно все равно. В конце концов Коммерсон попросил Жанну вернуться к работе, даже не потрудившись побеседовать с новой экономкой и даже не поздоровавшись с ней. Следует воспринимать это как безразличие, пренебрежение или презрение? Но внимательный взгляд хозяина вызывал у Жанны смущение, заставляя ее чувствовать себя одним из тех растений, которые он любит собирать и рассматривать со всех сторон. До сих пор Жанна толком не заботилась о своей внешности. Она даже не знала, можно ли считать ее хорошенькой, некрасивой или обычной. Первое зеркало, в котором она встретилась со своим отражением, висело в кабинете мэтра Бордонне, и она никогда не осмеливалась задержаться там, разве что бросала взгляд на свою пышную каштановую шевелюру, которую с трудом укрощала каждое утро. Жанна знала, что она маленького роста и щупленькая, с неразвитой грудью и еще менее развитыми бедрами, что у нее матовая кожа и угольно-серые глаза. Но она уж точно в тысяче лье от изящной блондинки Антуанетты Коммерсон, цвет лица которой был чище китайского фарфора. Из задумчивости ее вывело покашливание садовника, который тоже не двигался, вероятно надеясь, что не уйдет без своей драгоценной гвоздики. Жанна очень растерялась, и ей понадобилось некоторое время, чтобы восстановить нить событий, произошедших до неожиданного появления Филибера Коммерсона. Почти бездумно она направилась к маленькой фаянсовой баночке, где хранились цветки гвоздики, взяла пригоршню и уронила в жадную ладонь старика.

– Гийом, вы не могли бы заняться моей лошадью? Я поставил ее в конюшню, – вмешался Коммерсон.

– Безусловно, месье! Сию минуту! – пробормотал смутившийся старик и удалился, пятясь задом.

– Откуда вы узнали, что у меня есть гвоздика? – спросил хозяин, снова устремляя взгляд на девушку, у которой вся кровь отхлынула от лица. Поскольку Жанна медлила с ответом, Филибер настойчиво продолжил: – Вы знаете, что гвоздика стоит целое состояние, чтобы вот так ею пользоваться?

– Мне очень жаль, не следовало так поступать… – прошептала девушка, внутренне отказываясь поддаваться чувству вины.

Разумеется, она знала цену снадобья, потому что часто видела, как аптекарь продает его. Но она почувствовала бы себя несчастной, если бы не смогла помочь этому бедняге, когда у нее под рукой было лекарство. И поэтому в отсутствие хозяина она позволила себе некоторые вольности, о которых и сейчас не жалела. Сжавшись, она выдержала его взгляд, не моргнув глазом, готовая к гневу и упрекам. Но Филибер, подняв руку в явно успокаивающем жесте, продолжил:

– Я ни в чем вас не упрекаю, Жанна. Я бы сделал то же самое. Полагаю, мэтр Бордонне рассказал вам о лечебных свойствах этой специи. Но рассказывал ли он вам, откуда она взялась и как добралась к нам в Европу?

Жанна лишь покачала головой, слишком сбитая с толку, чтобы издать хоть звук. Хозяин же в это время принялся с видом гурмана расхаживать по кухне, поднимая крышки кастрюль, чтобы вдохнуть нежный пар, с любопытством осматривая содержимое банок и открывая дверцы шкафов под сдержанное ворчание кухарки, которой он загораживал проход. Проверяя свое хозяйство, Коммерсон с воодушевлением продолжал:

– Гвоздичное дерево может достигать пятнадцати метров в высоту или даже больше, оно из семейства миртовых, произрастает в Индонезии. Моему другу Пьеру Пуавру удалось привезти из экспедиции несколько саженцев, чтобы акклиматизировать их в Вест-Индии и тем самым нарушить монополию голландцев на торговлю гвоздикой.

– Вот как…

Страсть и задор буквально преобразили лицо доктора, делая его красивым и пленительным. Даже кухарка застыла как завороженная с половником в руке, молча уставившись на Филибера и разинув рот.

– У меня есть довольно точное описание растения в книге, попытаюсь найти. Полагаю, вы уже ходили смотреть библиотеку? Мне известно, что мэтр Бордонне допускал вас к книгам.

– Да, действительно, мне позволялось просматривать некоторые работы, – призналась Жанна под изумленным взглядом кухарки.

Филибер разразился смехом, как будто нашел эту ситуацию самой забавной на свете.

– Вот и хорошо. Нет ничего печальнее, чем библиотека, книги которой никто не открывает!

– Ради бога, месье, мне нужно закончить с обедом, иначе он не будет готов вовремя! – неожиданно взмолилась кухарка, забирая у хозяина крышку от кастрюли, которую он только что поднял.

– Конечно, дорогая Мариетта. Я пойду повидать сына. Не желаете ли сопроводить меня, Жанна? Затем мы пройдем в мой кабинет, чтобы побеседовать. Нам есть что обсудить. Как поживает Аршамбо?

– Очень хорошо, месье. Вы рискуете обнаружить, что он очень изменился.

Жанна последовала за Филибером, который уже спешил по коридору бодрым шагом. Этот человек не шел, а подпрыгивал, почти бежал. Оказавшись в овальном вестибюле, они сразу же направились к лестнице, по которой молодой врач стремительно поднялся, словно движимый внезапным и столь же непреодолимым нетерпением. Жанна с трудом поспевала за ним, оглушенная словами и противоречивыми чувствами – тревогой, удивлением, смятением.

Голос врача, звонкий и резкий, отражался от стен, заполняя все пространство:

– В письмах зять сообщил мне, что очень доволен вашими услугами.

– Вы меня успокоили.

– Я хотел вернуться пораньше, но мой друг Лаланд задержал меня дольше, чем предполагалось.

– Понимаю…

– Вы слышали о Жозефе Лаланде?

– Э-э… нет.

Резко остановившись, Филибер повернулся вполоборота прямо посреди лестницы и вперил горящий взор в Жанну, которая от неожиданности чуть не потеряла равновесие.

– Старый товарищ, член Академии наук. Он только что получил кафедру астрономии в Коллеж де Франс. Мы вместе отпраздновали эту почетную должность, настоящую награду, вполне заслуженную и горячо желанную!

– Действительно, я это хорошо понимаю…

Но Филибер уже летел вперед, бросаясь на штурм последних ступенек. Он исчез в коридоре, а затем Жанна услышала звук его шагов в прихожей второго этажа. Она проскочила мимо юной Люси, которую перепугал неожиданный тарарам: девушка ошеломленно застыла посреди лестничной площадки, обеими руками вцепившись в стопку белья. В спешке Жанна просто бросила на служанку короткий взгляд и опять устремилась за хозяином дома. Когда она вбежала в комнату маленького Аршамбо, тот что-то лепетал в объятиях отца. Няня стояла в стороне, щеки у нее были малиновыми, корсет все еще расстегнут.

– Действительно, вы были правы, Жанна, я совсем не узнаю сына! – воскликнул Филибер, смеясь. – Как он вырос и похорошел! Должен признать, вы прекрасно о нем заботились, Анна, и я вам бесконечно благодарен!

Затем, не предупредив, движимый новым и внезапным порывом, он с младенцем на руках вышел из комнаты все тем же стремительным шагом; няня и Жанна следовали за ним по пятам.

«Настоящий ураган, – в смятении подумала молодая экономка. – Продолжает активно двигаться и говорить даже после долгой поездки из Парижа в Морван».

Малышу Аршамбо, судя по всему, бодрая прогулка нравилась: убаюканный и очарованный, он не отрывал восторженных глаз от лица отца, чьи улыбки, гримасы и хмурые выражения забавно копировал. Филибер подошел к портрету своей жены, мимо которого ветром пронесся несколькими минутами ранее, и замер. Инстинктивно Анна и Жанна остановились на почтительном расстоянии. Ураган улегся, уступив место тишине и благоговению. С напряженным выражением лица Филибер долго смотрел на картину, как будто что-то искал. Но, так и не найдя, он в конце концов растерянно отвернулся, совершенно выбитый из колеи. Младенец выбрал именно этот момент, чтобы проявить нетерпение, и принялся извиваться, всячески выражая недовольство. Действительно, взрослый больше не двигался и не прыгал, и нетрудно было заметить, что вся радость исчезла с его лица. Анна решительно взяла маленького Аршамбо на руки, тот мгновенно успокоился.

– Пойдемте в мой рабочий кабинет, – сказал после этого Филибер Жанне.

Они спустились по лестнице уже медленнее и молчаливее, чем до этого поднимались. Филибер полностью погрузился в свои мысли. Не осмеливаясь нарушить его думы, Жанна отстала на пару шагов. Войдя в кабинет, Филибер на несколько мгновений остановился на пороге, будто хотел заново ощутить связь с этим местом. Возможно, он не осознавал, какой чудовищный беспорядок здесь царит – неописуемый хаос, который, судя по всему, служил отражением этой огненной, пламенной личности. Очарованная, Жанна чувствовала, что начинает лучше понимать своего нанимателя; она вспомнила самые первые впечатления, тревоги и почти предчувствия, которые посещали ее, когда она работала у мэтра Бордонне, и, заинтригованная, наблюдала за таинственным посетителем. Во взгляде Филибера промелькнуло уныние.

– Боже мой! Я и забыл, какой здесь разгром.

Жанна едва сдержала улыбку.

Медленно расхаживая по кабинету, он продолжил:

– Это не указано в контракте, который вы подписали, но мне потребуется помощь и здесь. Согласны поработать моим секретарем? А я научил бы вас делать гербарии. Что вы на это скажете? – Повернувшись к Жанне, он вперил в нее вопросительный взгляд, пока та не моргнула и не опустила отяжелевшие веки. Затем девушка кивнула:

– Конечно.

– Я знаю, что мэтр Бордонне позволял вам дополнять свой драгоценный манускрипт, – продолжил хозяин кабинета с опять появившимся озорным выражением лица. – Учитывая мое близкое знакомство со старым ученым, вы даже не представляете себе, какое впечатление произвело на меня его доверие к вам!

Жанна улыбнулась в ответ, опять успокоившись. Было что-то волнующее в том, как стремительно Коммерсон переходил от сдержанности к лукавству, от печали к легкомыслию.

Продолжая осматривать кабинет, поднимая пачки листов бумаги, перешагивая через стопки книг и доски с гербариями, он продолжил:

– Все надо привести в порядок, рассортировать, классифицировать. Мой зять неизменно отказывается от этой работы, и его нельзя винить: он не терпит моей безалаберной стороны! И потом, Бо ничего не смыслит в ботанике. Моя супруга когда-то помогала мне, особенно с перепиской. Увы, она покинула этот мир… Кроме того, вскоре весть о моем возвращении разнесется по округе и хлынут первые больные, не давая мне передышки. Так что ваша помощь была бы для меня просто неоценимой.

– Да, я готова.

Широкая улыбка осветила лицо Филибера, и Жанну словно ударило в самое сердце.

– Прекрасно! Итак, давайте начнем! – радостно воскликнул он.

* * *

Дни Жанны больше не были безрадостными и не приносили разочарования. Она проводила много времени в компании Филибера, заражавшего ее своим пылом. В этом человеке были прямота и энергия, которые сбивали с толку и одновременно воодушевляли. Он никогда не прекращал работать, довольствуясь минимальным количеством сна. Остальным приходилось подстраиваться под ритм хозяина, что было весьма нелегко. Под его диктовку Жанна составляла подписи к гербариям. Она научилась сушить растения, менять бумагу, чтобы препараты не заплесневели и как можно лучше сохранили цвет, классифицировать их. Не в силах усидеть на месте, Коммерсон часто отсутствовал, путешествуя по горам и долинам в постоянных поисках редкого растения, которого не хватало в его коллекции. Жанна использовала его отлучки, чтобы заняться другими делами по дому, более прозаическими, но не менее трудоемкими, и как можно больше времени проводила с маленьким Аршамбо, который, как она считала, очень быстро растет. Девушка не переставая думала о Филибере, беспокоилась, когда он слишком задерживался с возвращением домой, и никогда не знала, в каком состоянии его найдет. Впрочем, именно этого она и опасалась больше всего: его постоянной склонности подвергать себя риску и оставлять без внимания опасности, даже самые очевидные. Тревожась, Жанна чувствовала себя матерью, постоянно трясущейся за своего ребенка-сорванца и уже потерявшей счет ранам, ушибам и вывихам, которые ей пришлось лечить. Из странствий по дикой гористой местности молодой врач неизменно возвращался покрытым грязью и ссадинами, а то и охромевшим. Во время таких прогулок он падал с высоты, едва не тонул и бывал укушен собаками, но желание исследовать каждый уголок, включая самые труднодоступные места, было сильнее и граничило с навязчивой идеей. Доверчивый и спокойный, Филибер полностью полагался на заботы новой экономки. В своей комнате, лицом к камину, огонь которого бросал снопы искр, он без малейшего стеснения раздевался, чтобы она могла обработать различные раны и царапины, покрывающие его ноги и руки, а иногда даже лицо. Можно было подумать, что он продирался через ежевичные кусты, ползал по грязи или карабкался по острым скалам, что было не так уж далеко от реальности. И вот однажды вечером, когда Жанна упрекала хозяина в безрассудном риске, Филибер заявил, что его так воспитали и он не умеет жить по-другому. Сын нотариуса, мечтавшего, чтобы мальчик стал его преемником, Филибер получил самое спартанское воспитание. С раннего возраста на рассвете в любую погоду отец заставлял его заниматься различными физическими упражнениями на свежем воздухе без рубашки, чтобы сын научился переносить холод, жару и усталость. В телесных наказаниях тоже не было недостатка, поэтому Филибер очень быстро ожесточился.

– И вот это вы считаете подходящим воспитанием для своего сына? – возмутилась Жанна, не в силах скрыть неодобрения.

Заметив ее потрясенный вид, доктор от души рассмеялся.

– Нет, конечно, не думаю, что я вообще на такое способен. И потом, я все равно разочаровал своего отца: не оправдал его надежд. Он хотел, чтобы я тоже стал нотариусом, и с раннего детства готовил меня к этому. Но я предпочел изучать медицину и уехал в Монпелье. Отец на меня очень сердился, и у нас с тех пор довольно прохладные отношения.

* * *

Постепенно между хозяином и экономкой возникла некая форма близости, почти не нарушаемая регулярными визитами Пьера Жозефа Бо, который иногда приходил ужинать наедине с Филибером при свечах в большой столовой. Каждый из мужчин сидел на своем конце стола, они спорили на разные темы, иногда довольно резко. Кюре Тулон-сюр-Арру не одобрял экспедиции зятя в сельскую местность, особенно с тех пор, как наступил неподходящий сезон. Его возмущало, что Филибер прослыл странным человеком и того и гляди переломает себе кости. Неужели он не думает о сыне, у которого никого нет, кроме него? Вдобавок он уже не первой молодости. Ему за тридцать, не пора ли успокоиться и остепениться?

– Если бы Антуанетта увидела твои фокусы, она бы о тебе очень тревожилась…

– Антуанетта любила меня таким, какой я есть! – раздраженно прервал его Филибер.

– Так и есть. Моя сестра боготворила тебя, тут не поспоришь…

– Это было взаимно.

– А с твоей экономкой как обстоят дела?

– То есть? Что именно ты хочешь знать? Ты уже и сам заметил, что она чрезвычайно толковая и очень умная молодая женщина… которая сразу смогла приспособиться к моим ожиданиям и стала для меня неоценимой помощницей.

– Да, я мог наблюдать впечатляющую метаморфозу в твоем кабинете, – произнес кюре с нескрываемой иронией в голосе. – Но ты прекрасно знаешь, что я имею в виду не это…

– Не это? – с небрежным видом повторил Филибер.

Голубые глаза Пьера Жозефа метали молнии.

– Ты сделал ее своей любовницей?

– Знаешь, если бы это произошло, тебя я известил бы первым, – усмехнулся Филибер, почувствовав себя уязвленным. – И все же, каким образом тебя касается моя личная жизнь?

– Ты что, издеваешься надо мной? – рассердился побледневший Пьер Жозеф.

– Никоим образом. Но я считаю, что не обязан отчитываться перед тобой.

– Неужели ты забыл, под чьей крышей живешь? Или надо напоминать, что здесь тебе ничего не принадлежит?

– О нет, разве я рискну когда-нибудь забыть? Не волнуйся. Но я не единственный, кому хорошо от присутствия Жанны в доме. Об Аршамбо она заботится самым лучшим образом. Малыш очень привязан к ней.

– Антуанетту похоронили всего девять месяцев назад…

– Я не забыл ее. И очень по ней скучаю.

– Вижу, как ты смотришь на эту девицу.

Отложив столовые приборы, оба мужчины прекратили есть, напряженно уставившись друг на друга.

– И я не могу не думать, что ты уже замечал ее во время своего пребывания в Дижоне. В противном случае тебе бы никогда не пришло в голову попросить ее поступить к тебе на службу, – продолжал Пьер Жозеф Бо, чеканя каждое слово.

– Действительно, мэтр Бордонне в разговоре со мной очень хорошо отзывался о Жанне, и ты это уже знаешь. Тем не менее раньше я не обменялся с ней ни единым словом. Мы даже не были знакомы, – продолжил настаивать Филибер. – Да и вообще, твои подозрения и недомолвки меня уже утомили, Пьер. В конце концов, думай что хочешь!

Он резко встал, и стул неприятно заскрипел ножками по кафельному полу. От расстройства аппетит у Коммерсона совсем пропал.

– Я просто стараюсь сохранить репутацию нашей семьи, – попытался уговорить его кюре, в свою очередь вставая. – Ты же знаешь, здесь любят сплетничать. Не хочу, чтобы память моей сестры оказалась запятнана…

– Я прекрасно тебя понимаю.

– Уже поздно, я пойду домой…

– Приходи когда захочешь.

– Надеюсь, ты не уедешь в ближайшее время?

– Нет, не в этот раз… Хочу немного отдохнуть.

И снова Пьер Жозеф не удержался от подозрительного взгляда, Филибер же сделал вид, что его не заметил. Он проводил шурина до крыльца. Стемнело, начал подниматься легкий туман, придавая местности фантасмагорический вид. Небо было пасмурным, луна спряталась за облаками. Двое мужчин молча обнялись: несмотря на многочисленные разногласия, они продолжали относиться другу к другу с уважением. Затем, взяв масляную лампу, где маленький язычок пламени мерцал за потемневшим стеклом, кюре повернулся и скрылся в темноте.