Тулон-сюр-Арру, Морван, весна 1762 года
В тот день, когда Жанна покинула Дижон, мэтр упорно не открывал дверь: он заперся у себя в кабинете, отказываясь видеть девушку, и даже не попрощался с ней. Глубоко уязвленная, Жанна позволила кучеру погрузить ее чемодан на крышу дилижанса и не оглядываясь нырнула внутрь, как бросаются на дно колодца. Никогда она не подумала бы, что ее работа здесь закончится вот так, настолько жестоко и бесповоротно. Все произошло слишком быстро: в тот же день хозяин перестал звать ее к себе, словно Жанна уже уехала, словно ее никогда и не существовало. Переполненная своим горем, она с трудом втиснулась между непоседливой толстой женщиной и погруженным в себя мужчиной, который не удосужился подвинуться, чтобы уступить ей немного места. На скамейке напротив двое пассажиров, лица которых были погружены в полумрак, вполголоса разговаривали, не обращая на нее ни малейшего внимания. Воздух в салоне был таким спертым и таким тошнотворным, что Жанна с трудом подавила рвотный позыв. Раздался щелчок кнута, и дилижанс тронулся, бесцеремонно тряхнув пассажиров. Мотаясь между своей соседкой и мужчиной, чей острый локоть бил ее по ребрам, Жанна закрыла глаза, чтобы мысленно отгородиться от действительности. Начинало светать, исчезали последние клочья ночной темноты. Это был час горячего шоколада хозяина; никогда больше она не приготовит мэтру его любимый напиток. Дижон от Тулон-сюр-Арру отделяли тридцать четыре лье. Поездка грозила занять целый день и казалась Жанне бесконечной. Зажатая в самой глубине дилижанса, девушка даже не видела пейзажа, который проносился мимо. От дорожных ухабов и вони, исходящей от соседа, ее тошнило. И хотя расстояние, отделяющее ее от прежней жизни, увеличивалось, горе от этого не уменьшалось, скорее наоборот. Жанна чувствовала, как обида набухает, раздувается, как парус корабля, угрожая в любой момент захлестнуть ее. Жгучие слезы были совсем близко, буквально на краю ресниц, и лишь полумрак салона мог их скрыть. Не выдержав, Жанна разрыдалась. Разлуки, повторяющееся чувство потери, заброшенности – ко всему этому ей давно следовало бы привыкнуть. Если не принимать во внимание деньги, которые она продолжала посылать своему дяде и Фанетте, с их расставания прошло слишком много времени, и Жанна больше ни для кого не имела значения. А через три года, когда она достигнет гражданского совершеннолетия, у нее и вовсе не останется никаких обязательств. Она окончательно будет одна. И независима, мысленно добавила Жанна. Перед ней откроется новая жизнь, и она постарается извлечь из нее максимум пользы любой ценой. Во время остановок – Жеври-Шамбертен, Нюи-Сент-Жорж, Бон, Мерсо, Шаньи, Меркюри, Монсо – некоторые путешественники выходили, входили новые, устраиваясь по возможности удобно. Иногда после обмена несколькими короткими взглядами у попутчиков развязывались языки. Долгая поездка и тесное пространство, разделенное со случайными пассажирами, способствуют откровенности. Одни люди, веселые и дружелюбные, искренне смеялись, другие искали сострадания. Здесь также обменивались мнениями о погоде и предстоящем урожае, обсуждали последние новости. Молчаливая и сдержанная, Жанна не вмешивалась в разговоры, ограничиваясь кивками и вежливыми улыбками. В Мерсо шестерым мощным лошадям дали отдохнуть, и пассажиры воспользовались этим, чтобы подкрепиться. Некоторые отправились на постоялый двор «Белый лебедь», в то время как другие занялись поисками места в тенечке, чтобы перекусить на скорую руку булочкой, вялым яблоком и сыром, аккуратно завернутыми в кухонное полотенце. Лица у всех были красные и потные: внутри дилижанса стояла адская жара. В преддверии поездки аптекарь выдал Жанне очень щедрую сумму расчета, но девушка не притронулась к ней: желудок словно завязался узлом, и она была не в состоянии съесть ни кусочка. Во время остановки она предпочла размять ноги в виноградниках, дыша полной грудью, чтобы изгнать спертый воздух, который часами вдыхала в душной глубине дилижанса. Жанна чувствовала себя отвратительно грязной, корсет прилип к телу. Поднявшись между виноградниками по тропинке, которую нещадно палило летнее солнце, она вышла на деревенскую площадь, где находился фонтан с прозрачной ледяной водой. Жанна с наслаждением обмыла ею шею, руки и лицо, а затем, сложив руки ковшиком, принялась с жадностью пить.
После Шаньи дорога стала круто забирать вверх, и пассажирам пришлось выйти, чтобы лошадям стало легче. В то время как многие жаловались на вынужденную прогулку в самую жару, сетовали на колики в боку и усиленно обмахивались, чтобы прогнать мух и освежиться, Жанна двигалась быстрым шагом, постепенно разминая конечности. Девушка с удовольствием возвращалась к забытым радостям детства, когда она неустанно бродила по сельской местности. Чем дальше она продвигалась, внимательно приглядываясь к смене пейзажей и незаметно приближаясь к родному Морвану, тем быстрее бежали ее мысли, опережая хозяйку.
После виноградников путников ждали привычные живые изгороди, сырые дороги и лесистые долины. Разбросанные по сторонам деревни и поселки, через которые они проезжали, стали беднее. По обе стороны дороги лаяли голодные собаки, а дети махали карете руками со склонов. В какой-то момент дорога разделилась надвое, и дилижанс свернул направо, оставив позади лес, который вырисовывался на горизонте. За ним находилась Ла-Комель, ее родная деревня. Солнце все еще стояло высоко, не торопясь уступать дорогу ночному светилу, и воздух гудел от невидимых насекомых, которые преследовали людей и животных. Жанна выехала еще на рассвете, и с начала путешествия прошло уже более восьми часов, а лошади по-прежнему плелись мелкой рысью. Дижон остался далеко позади, и все мысли Жанны теперь сосредоточились на новой жизни, которая ее ждала. Совершенно неожиданный поворот судьбы: она так много думала об этом таинственном господине, а теперь займет у него должность экономки. От этого Жанну одновременно переполняли радостное волнение и дурные предчувствия.
Городок Тулон-сюр-Арру располагался в глубине зеленеющей долины. Дилижанс въехал на старый римский мост, одна из тринадцати арок которого пересекала реку Арру. Пассажиры в последний раз дернулись на тряском мосту, и экипаж, протяжно скрипя осями, остановился на главной площади. Совершенно оцепеневшая, Жанна была единственной, кто собирался здесь выходить, и ей пришлось преодолеть несколько футов, чтобы добраться до дверцы, которую открыл кучер. Ослепленная, девушка прищурилась. Не обращая внимания на руку в перчатке, которую возница протягивал ей, она сама спустилась по ступенькам, слегка приподняв юбки. В тени домов собралась толпа любопытных. Пока кучер распаковывал ее багаж, Жанна искала взглядом знакомую фигуру, и сердце ее сжималось в тревоге. Она чувствовала себя грязной, покрытой пылью и пропотевшей. К тому же она устала, и нервы у нее были на пределе.
– Вы Жанна Барре?
Удивленная, девушка повернулась и оказалась нос к носу с кюре: молодой священник, едва за тридцать, с голубыми глазами и бледно-русыми волосами, которые слегка колыхались. Жанна кивнула, слишком напряженная, чтобы издать хоть малейший звук. У ее собеседника было нежное и задумчивое лицо, но взгляд неожиданно пристальный. Кюре с интересом разглядывал ее. Чувствуя неловкость, Жанна ощутила, что щеки у нее вспыхнули. Она сознавала, что выглядит не очень хорошо и нервозность, которую она не смогла обуздать, выделяется, как нос посреди лица.
– Пьер Жозеф Бо. Кюре этого прихода. И зять Филибера Коммерсона, который нанял вас в качестве экономки, не так ли?
– Да, так и есть, – подтвердила Жанна, быстро изобразив неловкий поклон.
– Мой родственник в отъезде и вернется только к концу месяца. Он поручил мне принять вас.
– Хорошо, я понимаю, – пробормотала она, немного расстроенная.
Кюре сделал жест, давая знак лакею приблизиться. Словно послушная тень, сгорбив плечи и бросив беглый взгляд на гостью, тот схватил багаж Жанны и, не дожидаясь остальных, пошел впереди. Кюре пошел за ним, а Жанна последовала его примеру. Сначала они двинулись по главной улице, за ними издалека следовала стайка любопытных детей, которые шушукались у них за спиной; наконец кюре раздраженно прогнал сорванцов, нахмурив брови. Затем, оставив дома позади, они пошли по дороге, которая заканчивалась тупиком. С обеих сторон высились каменные стены, ограждающие грядки и фруктовые сады, но в самом конце виднелась широко открытая калитка, словно приветствующая входящих. Самого дома по-прежнему не было видно, его скрывали деревья. Кюре шел быстро, не заботясь о том, успевает ли за ним Жанна; его черная сутана взметала дорожную пыль. Не сбавляя скорости, они вошли в калитку. Лакей скрылся из виду; без сомнения, дом уже поглотил его. Словно сомнамбула, Жанна пересекла сад, растущий как придется, прошла вдоль оранжерей, затем мимо различных построек – конюшни, амбара, сарая, – не отрывая взгляда от большого здания, которое постепенно открывалось ее взору. Два этажа с бесчисленными окнами, в которых отражалось заходящее солнце; к входной двери вело широкое крыльцо, по обе стороны которого сидело по каменному льву. Дверь открылась еще до того, как кюре успел положить ладонь на ее ручку, и показалась юная горничная, почти ребенок, которая поклонилась при их появлении, словно священнослужитель и был хозяином этого места.
– Люси, представляю вам Жанну Барре, нашу экономку.
– Добро пожаловать, мадемуазель, – произнесла девушка нежным голосом.
– Благодарю вас.
– Люси покажет вам комнату чуть позже. Сначала мы должны поговорить о ваших обязанностях в этом доме, о том, чего именно мы ожидаем от вас.
При слове «мы» Жанна насторожилась. Означает ли это, что кюре живет здесь и она будет отчитываться перед ним тоже?
Полная удивления, она, косясь по сторонам, полюбовалась просторным овальным вестибюлем, в который только что вошла. Пол, выложенный черными и белыми квадратами, блестел почти как большие зеркала, развешанные повсюду на деревянных панелях и отражающие лежащий напротив них сад. Обстановка ограничивалась массивной хрустальной люстрой; по-видимому, это было проходное помещение, единственная роль которого заключалась в объединении различных жилых комнат по обе стороны от него. В подтверждение этому двустворчатые двери были широко распахнуты, открывая вид на анфиладу комнат. Вестибюль заканчивался у подножия расположенной напротив входной двери каменной лестницы с искусно выполненными перилами. В самом низу была еще одна дверь, почти незаметная, меньшего размера, за которой и скрылась маленькая горничная, когда ее отпустили. Не теряя времени, кюре направился в левое крыло, сначала пройдя через небольшую гостиную, где Жанна, украдкой взглянув, заметила только несколько расставленных вокруг круглого столика на одной ножке кресел, обитых жуи[3], великолепную арфу в углу, а на стенах множество портретов, чьи вопрошающие взгляды, казалось, преследовали вошедшую. Затем они прошли через библиотеку, стены которой были от пола до потолка забиты книгами, но ошеломленная Жанна едва успела полюбоваться собранием томов, потому что спешащий хозяин опередил ее. Наконец, последней комнатой оказался небольшой кабинет восьмиугольной формы, заваленный книгами и листами, которые валялись даже на креслах и на каминной полке. Жанна едва не наступила на страницы гербария, разбросанные по всему паркету, избежав этого в самый последний момент и совершенно смутившись. Другие страницы, зажатые под объемистыми томами, ждали на комодах и большом столе. На стенах висели гравюры с изображением растений и пейзажей, а также множество анатомических плакатов, напоминающих о том, что Филибер Коммерсон прежде всего является врачом. Очарованная, Жанна не знала, на чем остановить взгляд. Нахмурив брови, Пьер Жозеф Бо принялся раздраженно рыться в груде документов, наваленных на письменном столе, пока не извлек оттуда несколько исписанных листов. Жанна поняла, что речь идет о ее контракте. Затем кюре принялся искать чернильницу и перо и, шаря справа и слева от лежащих перед ним бумаг, начал объяснять внезапно изменившимся от волнения голосом:
– Моя сестра скончалась прошлой весной, произведя на свет мальчика. Но ни его отец, ни я, увы, не в состоянии воспитать его должным образом. В настоящее время этим занимается исключительно кормилица, но дом нуждается в присмотре и руководстве во время отсутствия моего зятя, который, как вы скоро заметите, часто уезжает, и тем более после смерти супруги, которую он обожал. Мы едва оправляемся от этой трагедии. Кончина моей сестры, мир ее душе, стала очень большим горем… – Резко прервав свою речь, он перекрестился и закрыл глаза, лицо его было искажено гримасой боли. Заледенев, Жанна не смела ни двигаться, ни дышать. Когда кюре снова заговорил, голос его был еле слышным, словно ему было трудно продолжать. – Помимо помощи по хозяйству, нам нужно, чтобы у ребенка была образованная и грамотная гувернантка. Мэтр Бордонне отрекомендовал вас самым лучшим образом и выразил вам глубокую признательность. Должен признаться, это было неожиданно…
Он снова замолчал, уставившись своими светло-голубыми глазами прямо в глаза Жанны.
– Постараюсь оправдать ваши ожидания, – пробормотала она, смутившись. – Могу я увидеть вашего племянника?
– Давайте сначала подпишем договор, а потом я отведу вас к Аршамбо. Конечно, вам следует внимательно прочитать документ. Все должно быть совершенно ясно. Мы ждем от вас многого: содержать в порядке дом и прислугу, заботиться о воспитании моего племянника, взять на себя управление хозяйством… Если у вас есть какие-либо вопросы…
С трудом сдерживая дрожь в руках, Жанна под пристальным взглядом кюре внимательно прочитала лежащий перед ней контракт на трех страницах. Почерк был мелким, аккуратным и плотным, без лишних завитушек. Заинтригованная, девушка задумалась, кто это писал, священнослужитель или врач, настолько контрастировала с прочими строками большая пышная подпись Филибера Коммерсона в самом низу. Но как бы то ни было, учитывая значительность места, которое, по-видимому, занимал кюре в этом доме, неудивительно, что он также руководил наймом персонала. В торжественном молчании Жанна поставила свою подпись, а затем вернула перо и документ собеседнику.
Не обменявшись ни словом, они двинулись в обратном направлении, на этот раз направляясь к лестнице, по которой и поднялись. В этой части дома почти не было никаких украшений и безделушек. Каменные стены самого сдержанного вида отражали эхо от их шагов на ступенях. Но первым, что увидела Жанна на лестничной площадке, был большой овальный портрет, висящий прямо напротив них. Восхищенная, Жанна уставилась в глаза молодой женщины, которая смотрела на нее из рамы; портрет был настолько реалистичным, что героиня казалась живой. Она была изображена повернутой в три четверти на черном фоне, одетой в оранжевое платье с нежной вышивкой, отделанное тонкими кружевами и украшенное накидкой цвета «королевский синий». Лицо у женщины было нежным и мечтательным, светлые вьющиеся волосы искусно удерживались лентой того же цвета, что и накидка. Воплощенная красота и кротость. И как будто готова ожить… но тут придушенный голос кюре внезапно разрушил волшебство:
– Моя горячо любимая сестра Антуанетта, мать моего племянника.
Жанна снова перевела взгляд на картину. Но хватило одного взмаха ресниц, чтобы молодая женщина снова превратилась в застывший, почти отстраненный образ. Просто портрет незнакомки.
Не дожидаясь спутницы, кюре направился в узкий коридор, Жанна молча последовала за ним. Комнаты здесь, гораздо более уютные и скромные, не могли похвастать такими демонстративно большими размерами, как помещения в нижнем этаже. Оклеенные обоями стены были увешаны гравюрами, изображающими в основном пейзажи. Спутники пересекли первое помещение, на обстановку которого Жанна почти не обратила внимания, сосредоточившись на женском голосе, который слышался по ту сторону перегородки: тихое мелодичное воркование, исполненное нежности. Будто готовясь войти в святилище, сам кюре немного помедлил, прежде чем открыть дверь, сосредоточившись, полузакрыв глаза и напряженно вслушиваясь.
По залитой светом комнате, баюкая младенца у пышной груди, прохаживалась няня – молодая женщина с ярким румянцем и светлыми волосами, собранными в пучок и спрятанными под хлопковым чепцом. Она еще не оправила лиф, кормление только что закончилось, погрузив ребенка в полный блаженства сон.
– Представляю вам своего племянника, Анн-Франсуа Аршамбо, – прошептал священник. – И его кормилицу, Анну Броден, которая присматривает за ним с самого рождения.
Только оказавшись наедине после ухода кюре, две молодые женщины осмелились познакомиться поближе. Чтобы разбить лед, не понадобилось много времени. Хотели они того или нет, их связывало нечто вроде тайного сговора. Так или иначе каждая из двух девушек узнавала в собеседнице себя: обе одного и того же возраста, у обеих крестьянское происхождение и, без сомнения, детство, проведенное в бедности, разве что с некоторыми отличиями – Жанна получила образование, которое продвинуло ее до звания экономки и гувернантки, и все еще была незамужней, в то время как няня вышла замуж в очень молодом возрасте и уже имела трех детей, живущих в деревне со своим отцом. Последний мальчик, который должен был стать молочным братом маленького Аршамбо, к сожалению, не выжил, скончавшись сразу после рождения. Должность кормилицы в аристократической семье хоть и обеспечивала немалое жалованье в течение нескольких месяцев, а то и нескольких лет, если все пойдет хорошо, дорого обходилось молодой женщине, лишенной возможности видеть, как растут ее собственные дети. Но возможность «сдавать груди в аренду» спасла не одну семью от нищеты; при этом душевному состоянию женщины внимания почти не уделялось, тем более что кормилицей она становилась не по своей воле. Поскольку считалось, что через молоко передаются как хорошие качества, так и пороки, правильный выбор кормилицы являлся жизненно важным.
В течение первых нескольких дней, как она здесь устроилась, Жанна мало видела Пьера Жозефа Бо, который на самом деле жил в доме, предоставленном приходом, и лишь ненадолго заходил каждое утро, чтобы узнать новости о племяннике и, прежде всего, убедиться, что новая экономка хорошо выполняет свои обязанности. Все остальное время она была одна, управляя домом хозяина, которого до сих пор почти не знала. Под руководством у нее были маленькая Люси, которая приветствовала Жанну в первый день и очень скоро оказалась болтливой как сорока; кухарка – любезная, будто тюремная дверь, и все время сыплющая ругательствами; немая служанка, с рождения не отличающаяся расторопностью; и старый садовник, страдающий артритом и при необходимости также выполняющий обязанности кучера и лакея. Чтобы привести хозяйство в порядок, требовались изрядные усилия, и Жанна быстро обнаружила, что после смерти хозяйки дома растерянная прислуга позволила себе тихонько отстраниться от дел. Естественно, неоднократные длительные отлучки хозяина тоже не шли на пользу. Многое требовалось взять в свои руки.
– Вы увидите, это настоящий ветрогон! Вечно его где-то носит нелегкая… Даже когда мадам была еще жива… – доверительно сообщала ей маленькая Люси с видом заправской сплетницы.
– Но разве он не врач этого городка? – удивлялась Жанна.
– О да, и за ним иногда посылают даже очень издалека! Думаю, ему не особенно по душе сидеть дома.
Кормилица это подтвердила. С самого рождения малыша Филибер Коммерсон провел в Тулон-сюр-Арру всего два раза по нескольку дней.
– Должно быть, он очень любил жену. Быть врачом и не иметь возможности спасти ее…
– Знаете, Бо – самая важная семья в этих краях. Моя мать долгое время была у них поварихой. Очень хорошее место! – продолжала Люси торжественным тоном. – Кстати, этот дом принадлежит им. Наша госпожа была старшей из всех братьев и сестер. Другой ее брат – офицер королевской армии, но его уже много лет здесь не видели.
– А известно, когда вернется месье Коммерсон?
Юная горничная пожала плечами с видом полной покорности судьбе:
– Этого никто не может знать… Может быть, завтра или через месяц: он никогда не предупреждает о своих планах.
Жанне хотелось бы задать не одну тысячу вопросов про Филибера Коммерсона, но служебные обязанности запрещали ей проявлять столько любопытства. Оставалось лишь набраться терпения: рано или поздно хозяин все равно появится здесь.