Район Флакк, 1773–1774 годы

Жалованье больше не выплачивали, и Жанна впала в крайнюю нищету. К счастью, природа в этих широтах была щедра, под рукой всегда находилось немного фруктов, а свежая рыба продавалась дешевле некуда, к тому же Поль Жоссиньи и Николя Сере продолжали навещать Жанну и присматривать за ней. Смерть Филибера превратила ее в изгоя, изолированного от остального сообщества. Даже кюре держался на расстоянии, не прощая ей отсутствия на мессах и прежней жизни во грехе, которую считал предосудительной. Священник не сомневался, что она сама должна сделать первый шаг, если хочет примириться с Богом и заслужить прощение. Пока же кюре считал Жанну потерянной душой. Некоторые заблудшие овцы не заслуживают спасения, особенно если показали себя еще бо́льшими язычниками, чем «добрые дикари», которых он должен обращать в христианство.

Жанне это было безразлично, изоляция ее не пугала. Напротив, помогала заживлять душевные раны. И потом, она не считала себя одинокой: куда бы она ни шла, на острове везде чувствовалось присутствие Филибера. Он так часто посещал и любил эти места, что теперь его аура навсегда осталась здесь. Жанна слышала его в шелесте листьев, видела в игре света. Все напоминало ей о Филибере: запах цветка, шум океана вдалеке, солнечные лучи, ласкающие кожу. Она закрывала глаза и позволяла себе погрузиться в призрачное присутствие любимого.

Ей даже не приходило в голову, что она, возможно, впадает в безумие. Таков был ее способ справиться с горем и жить дальше. Однако она опять едва не сорвалась в тот день, когда Жоссиньи принес письмо из Франции, которое по жестокой иронии судьбы было адресовано Филиберу. Обеспокоенный молодой ботаник остался с Жанной, пока она, бледная и взволнованная, вскрывала письмо.

– Что случилось? Плохая новость? – спросил он глухим голосом.

– Ах, Поль…

– Скажите же!

– Филибера назначили ассоциированным членом Академии наук!

Они ошеломленно уставились друг на друга.

– Не может быть! Каким числом датировано письмо? – пробормотал молодой человек.

– Двадцатым марта…

– Значит, в Академии еще не знали?..

– Видимо, нет. Чтобы новости дошли до Франции, нужно время…

Потрясенная, Жанна резко встала, чтобы избежать скорбного взгляда Жоссиньи, и, повернувшись к Полю спиной, подошла к окну, распахнутому в сад. Там она оставалась долгое время, молчаливая и погруженная в свои мысли, борясь с волной боли, которая внезапно захлестнула ее, заново сдирая кожу с раны, которая уже было начала заживать. Слишком много всего роилось у нее в голове и в сердце, целый водоворот эмоций, настолько противоречивых и бурных, что ее затошнило.

– Это огромная, вполне заслуженная честь, Филибер был бы так горд… – осмелился робко заметить Жоссиньи.

Жанна закрыла глаза, покачиваясь от мучений.

– Слишком поздно, – простонала она. – Зачем было столько ждать? Филибер так мечтал об этом, но уже не узнает о своем назначении…

* * *

И все же она решила не поддаваться отчаянию, не собираясь подпитывать презрение и снисходительность сограждан, которые продолжали относиться к ней свысока, как к женщине дурного поведения, которая заслужила свои горести. Жанна и раньше не была склонна поддаваться унынию, даже в самых тяжелых жизненных испытаниях. Тут речь шла о достоинстве, самолюбии и гордости. И о внутренней свободе.

Желание вернуться во Францию становилось все более настоятельным. Жанна не хотела оставаться на острове, где все напоминало ей о потере, боли и отверженности. Возможность начать новую жизнь в другом месте, лишенном каких-либо воспоминаний, была жизненно важна для нее, если она не хотела сломаться, постепенно угаснуть и превратиться в одинокую озлобленную старуху. Ей всего тридцать три года, жизнь еще не закончилась. Слишком рано хоронить себя и сдаваться. Филибер понял бы ее и одобрил. Он первый сказал бы Жанне: «Уезжай, уходи, лети на своих крыльях, Жанна, не позволяй врагам восторжествовать».

– Я люблю тебя, – прошептала она в пустоту.

* * *

В тот же день она обратилась к изумленному Николя Сере с ходатайством: на те небольшие деньги, которые у нее были, Жанна намеревалась открыть таверну для моряков с кораблей, заходящих в порт. Заработанные средства позволят ей в один прекрасный день, который, как она надеялась, наступит достаточно быстро, оплатить обратную дорогу во Францию.

Николя Сере и Поль де Жоссиньи помогли Жанне найти место для таверны, а затем перевезли ее вещи, а также тридцать два ящика Филибера в простое деревянное строение, расположенное на тихой улочке вдали от шума и суеты порта. Николя велел рабам перекрасить стены. В глубине сада стояло нечто вроде хижины – две тесные комнаты, которые планировалось использовать как жилье. Трущоба. Мужчины с трудом скрывали огорчение и растерянность. Для них это было падение ниже некуда. Одному богу известно, какое отребье станет посещать это место… Кроме того, таверн здесь и без того хватает. Какую клиентуру Жанна надеется сюда привлечь? Николя Сере чувствовал беспокойство, к тому же его терзало чувство вины. Нечистая совесть не давала ботанику покоя, зудящая и ноющая. Надо посмотреть правде в глаза: существует риск, что доброе имя Жанны пострадает еще больше. Одинокая женщина, достаточно молодая и привлекательная, держит таверну для матросов и солдат! Он знал такой люд, знал их побуждения, беспринципность, отсутствие воспитания и морали. Николя казалось, что он бросает бедную вдову в пасть волку. Но Жанна, словно прочитав его мысли, поведала ему о существовании двух пистолетов, которые Филибер передал ей еще на «Ворчунье» и которые она недавно извлекла из хранилища, предчувствуя, что в ближайшие дни они станут ей незаменимыми спутниками. Заметив оторопевший вид Николя, она грустно улыбнулась. О нет, она не маленькая беззащитная гусыня, какой он ее считает. Она видела в жизни гораздо больше, чем он мог представить, и знает, как защитить себя, если потребуется.

Под сильным впечатлением от ее решимости Николя не мог не уступить. Он предоставил Жанне в помощь двух рабов, которые будут служить за еду и ночлег. Первый из них, высокий негр, огромный, как шкаф, был немного простоват, но достаточно крепок, чтобы утихомиривать и держать на расстоянии плохих парней. Прежние хозяева называли его Бенин[14]; что, конечно, не было настоящим именем раба, но полностью соответствовало мягкому и необщительному характеру человека, с раннего детства привыкшего к оковам. Тем не менее Николя знал, что Бенин, который и раньше проявлял себя верным и честным слугой, будет предан Жанне душой и телом. Второй раб, подросток, был из этнической группы малабарцев – касты очень кротких и скромных тружеников индийского происхождения. Смуглый, с кожей цвета кофе с молоком и тонкими чертами лица, всегда улыбающийся, он излучал безбрежное спокойствие. Он тоже сумеет помочь Жанне в повседневной жизни, надежно и усердно выполняя свою работу и никогда не жалуясь. Его звали Инносент[15], хотя опять же это, конечно, было не его настоящее имя. Жанна встретила обоих доброжелательно и с благодарностью. В отличие от плантаторов, она не считала этих двоих рабами и собиралась заботиться о них точно так же, как они будут заботиться о ней и ее деле. Первым делом она захотела узнать настоящие имена своих помощников: ее беспокоило и возмущало, что европейцы считают себя настолько выше местных, что по своему усмотрению дают им клички. Но оба работника слишком мало знали о своем происхождении, особенно Бенин, чью семью вывезли и распродали разным хозяевам, когда он был младенцем. Конечно, Жанна вспомнила и о бесхитростном Аотуру, которого Антуан де Бугенвиль тоже переименовал в Луи. Впрочем, судьба юного таитянина отличалась от рабской: мореплаватель защищал юношу и по-отечески взял под свое крыло. Увы, когда людей вот так отрывают от корней, пусть даже с самыми благими намерениями, это редко приносит счастье… Жанна по-прежнему часто думала об Аотуру, который в расцвете сил скончался от «белой» болезни. Это было горько и несправедливо.

Как только все приготовления были проведены, Николя немного успокоился, убедившись, что Жанна, помимо всего прочего, умеет управлять заведением железной рукой, излучая природную властность, которую трудно заподозрить в такой миниатюрной женщине. Ему пришлось признать, что он обманывался насчет ее скромного и незаметного присутствия в жизни Филибера; он ошибочно видел в Жанне хрупкую женщину, хотя она отличалась изрядной силой духа. Невероятная ошибка, которую допустил не он один: многие, кто так или иначе сталкивался с Жанной, пренебрежительно относились к ней.

И тем не менее ее личность внушала молодому ботанику тревогу. Кто же на самом деле Жанна, если не прислушиваться к ходящим о ней сплетням?

Она обычный человек, предпочитающий тень свету, как некоторые растения, – так она объяснила Николя Сере однажды вечером, глядя на заходящее солнце. Жанна согласилась немного приоткрыть завесу тайны хотя бы для того, чтобы выразить благодарность молодому ботанику, который столько сделал для нее за последнее время. Но никакой загадки тут нет: такой ее сделала жизнь, вынудив нарастить защитную оболочку.

Невольно завороженный, Николя украдкой наблюдал за ней. Он не смог бы сказать, считает ли Жанну красивой, уж слишком она была далека от европейских канонов красоты: худенькая и миниатюрная, смуглая и обветренная, как пират, темные глаза под длинными ресницами, густые черные вьющиеся волосы, небрежно подстриженные до подбородка и часто спутанные, что придавало ей вид голодной нищенки.

Однако постепенно Николя начал лучше понимать эту необычную личность, женщину, которая превосходила в храбрости многих мужчин.

В конце концов, чему удивляться, рассуждал молодой ученый. То, что пережила Жанна, выпадает не каждому. Только твердый характер мог привести ее так далеко. Коммерсон в ней не ошибся.

Не обращая внимания на сплетни, Николя Сере и Поль де Жоссиньи взяли за правило заглядывать в таверну Жанны в конце дня, когда зал пустел и хозяйка выпроваживала последних припозднившихся посетителей.

Расположившись на веранде за шатким столом, трое друзей болтали обо всем на свете. Переживая за судьбу сада Памплемус, оставленного новым интендантом в запустении, Николя решил спасти его любой ценой, продолжая бесплатно работать там с несколькими верными креолами.

Все так же переписываясь с Пьером Пуавром, натуралист готовил для него семена и образцы, которые затем отправлял во Францию при первой возможности. Поселившись в своем поместье в Ла-Фрета, Пуавр решил посвятить остаток жизни созданию ботанического парка, который напоминал бы ему о его потерянном эдеме.

Между тем Жоссиньи был уже готов отправиться на родину: «Победа» отплывала к французским берегам в ноябре. Было решено, что Поль возьмет с собой все ящики Филибера, чтобы передать их де Бюффону и Жюссье в Королевском саду, а также вручит им свои рисунки, которые оставит в дар науке. Жанна ухватилась за перспективу завершить дело возлюбленного, хоть и боялась не успеть. Посмертное назначение Филибера в Парижскую академию наук стало для нее горьким утешением. Она негодовала на ученых светил, которые так долго откладывали решение и в итоге проснулись слишком поздно. Откуда эта холодность, медлительность и педантичность? Они годами не замечали лучших из своей среды, вот и всё, горько думала она. А когда ощутили наконец угрызения совести, удостоили почестей уже мертвого человека.

Поэтому ящики с его образцами надо отправить прямо сейчас, чтобы пополнить и обогатить коллекции Королевского сада, это крайне необходимо. Место этих растений именно там, они должны стать предметом изучения и заслуженного восхищения, а не пылиться здесь, на краю света, где о них вскоре позабудут. Смерть настигла Коммерсона прежде, чем он успел закончить некоторые записи и гербарии. Но его потрясающая работа и ее истинная ценность должны быть открыты всему миру.

Накануне отплытия Жоссиньи Жанна отправилась на кладбище к могиле Филибера. Она положила цветок орхидеи на белую плиту, а затем проговорила:

– Твоя работа признана по достоинству, любовь моя. Теперь все ведущие естествоиспытатели Европы смогут ознакомиться с ней, изучать твои труды. И твое имя не будет забыто…

Жанна грустно улыбнулась. Ей хотелось бы добавить, что последнее путешествие образцов пройдет без нее, что ее не будет рядом, чтобы лично проследить за перевозкой, а затем и за прибытием ящиков в Париж. Что она никогда больше не увидит столицу и их старую улицу. Это разбивало ей сердце, но так уж сложилась жизнь. И все же в ящиках останется и частичка самой Жанны: в переплетении совместно сделанных записей, в его и ее каплях пота, пропитавших бумагу.

– Мы связаны навеки, – прошептала она, – и неважно, известно об этом кому-то или нет…

Ящики были перевезены на борт «Победы»: длинной вереницей из района Флакк в порт, а затем многочисленными рейсами на борту нескольких баркасов. С пристани Жанна молча наблюдала за погрузкой. У нее на глазах заканчивалась целая глава жизни. Больше не будет никакой связи с драгоценными ящиками, за которыми она так ревностно следила. Их пути расходятся здесь, в Порт-Луи: работы Филибера предназначены для света, в то время как Жанна вернется в тень и забвение. Когда «Победа» скроется за горизонтом, Жанна окончательно растворится в безвестности: неизбежная, но и желанная судьба. От Филибера она оставила себе лишь несколько памятных вещей: портрет в медальоне, чернильницу, перо и последний, только начатый Коммерсоном дневник, чтобы и дальше слышать голос любимого сквозь знакомый почерк. Все остальное было завещано науке и сыну ученого.

В последующие недели Жанна то и дело высматривала, нет ли для нее писем, хотя была уверена, что еще долго их не получит. И действительно, только десять месяцев спустя наконец пришло послание от Жоссиньи, в котором сдержанно сообщалось, что миссия выполнена и ей больше не о чем беспокоиться. Не выпуская письма из рук, Жанна тихо заплакала от облегчения и печали. В постскриптуме Жоссиньи также сообщил ей о смерти Людовика XV, произошедшей несколькими месяцами ранее в Версале, – «Король умер, да здравствует король!» – и о волнении, которое охватило страну. Настала очередь править юному Людовику XVI, которому исполнилось всего девятнадцать лет… Жоссиньи завершил письмо торжественным призывом: «Долгой жизни нашему новому монарху!»

* * *

Жанна жила как придется, небогато, не считая дней, которые следовали один за другим, похожие друг на друга. Она оставалась сама по себе, несмотря на растущий приток клиентов, которых хозяйка таверны умела держать в узде, устанавливая свои правила. Поначалу многие приходили из любопытства, разглядывая ее и пытаясь спровоцировать. Одинокая женщина владеет питейным заведением – до чего же загадочно, если не сказать, скандально! Но Бенин несокрушимой скалой стоял на пути у недоброжелателей: вежливый, но твердый, всегда с мачете под рукой, как будто собирался расчищать человеческие джунгли. Без этого было не обойтись, учитывая причудливую фауну, которая водилась в заведении Жанны: грубые, суровые мужчины безо всяких манер, часто грязные и вонючие, любители шумного веселья. Какофония, царившая в прокуренном помещении, то и дело выплескивалась на улицу, но для Жанны умение ориентироваться в этом жестоком и в основном мужском мире являлось вопросом выживания. Вечером, оказавшись одна у себя в комнате, она считала свои скромные накопления, которые не быстро, но росли. Тревога стала ее верным спутником, как и стыд, хотя для последнего не было никакой причины. Конечно, откликнись она на несколько непристойных предложений, получила бы больше денег, причем гораздо быстрее. Немало клиентов ее домогались, но в таком вопросе она никогда не шла на компромисс. Честь и достоинство – вот все, что у нее осталось.

Эдемский сад превратился в клетку, пропасть одиночества, становящаяся все глубже. Ее жизнь напоминала кораблекрушение, а гибель Филибера превратилась в назойливую боль, от которой она не могла оправиться. Жанна позволяла себе заплакать только глубокой ночью, когда ложилась спать, и заглушала крики подушкой. Каждое утро она просыпалась словно вычерпанная изнутри, вялая и онемевшая, но приходилось брать себя в руки и приниматься за дела. Со дня смерти Филибера она завела привычку каждый вечер делать ножом зарубку на деревянной перегородке у изголовья кровати, чтобы не терять счет времени. Ритуал заменял ей молитву. Во время бессонных ночей Жанна часто гладила зарубки кончиками пальцев и мысленно пересчитывала их, широко раскрыв глаза в темноте.

* * *

Каждый день имел место один и тот же спектакль: кюре проходил мимо двери таверны, намеренно замедляя шаг, чтобы как следует пронзить владелицу возмущенным взглядом. Клиенты в конце концов привыкли к этому ритуалу: развлекаясь, они поджидали священника, высокого и сухого, как правосудие, и даже делали ставки на его появление, которое всегда проходило с безупречной пунктуальностью. Однако это был не самый прямой путь между домом кюре и приютом, где жили монахини; почти ежедневно требовалось исповедовать больных и совершить последние таинства. Для священника обходная дорога стала своего рода крестным путем, исполнением миссии самого божественного толка: указать Жанне на ее положение грешницы и потребовать покаяния. Однако кюре никогда не позволил бы себе переступить порог заведения с такой дурной репутацией, предпочитая мелкое вредительство исподтишка, убежденный, что рано или поздно владелица таверны поддастся угрызениям совести и будет умолять об исповеди.

Из глубины зала Жанна выдерживала его взгляд, немного озадаченная. Для священнослужителя, который должен проповедовать любовь к ближнему, сострадание, снисходительность и прощение, в этом взгляде слишком много презрения и желчи, размышляла она. По какому праву кюре позволяет себе судить ее? Во имя кого, во имя чего? Она честно зарабатывает на жизнь, ей не за что краснеть.

* * *

Похоже, она слегка переборщила с провокацией. Итогом стали шестьдесят ливров штрафа за продажу алкоголя по воскресеньям во время мессы – а чего она ожидала? Разоблачение не заставило себя ждать, представители власти ворвались в кабак под яростный звон шпаг в ножнах и властный топот сапог. Клиентов вышвырнули на улицу, не обращая внимания на протесты; некоторые посетители шатались, нетрезвые с раннего утра. Замерев за стойкой, Жанна не стала возмущаться и безропотно оплатила штраф. Ей хотелось швырнуть им деньги в лицо, этим выродкам. Гнев и обида пока не уступили место разочарованию, которое, однако, не могло не последовать, как только она останется одна, лишившись значительной суммы, с таким трудом заработанной. Ибо такова ирония судьбы: захотев подразнить проклятого кюре, который действовал ей на нервы, Жанна сама, можно сказать, загнала себе занозу в ногу. Ей необходимы эти деньги, а она так глупо их потеряла. Жанна поставила подпись под тщательно составленным протоколом, а потом, когда все наконец ушли, заперла дверь. Остались только Бенин и Инносент, состроившие печальные физиономии, как дети, которых отругали. Нервным движением отослав их с глаз долой, она заперлась в своей комнате.

* * *

Несколько дней Жанна ругала себя за неуместную гордость, которая так дорого ей обошлась. К тому же скандал не улучшил отношений с соседями, и она окончательно стала изгоем.

Будь она мужчиной, все сложилось бы по-другому, причем во всех отношениях, и так было с самого начала путешествия.

Ей никогда не скопить достаточно денег, чтобы позволить себе плавание к берегам Франции… Что же делать? Просить, умолять старых знакомых Филибера? Но самолюбие запрещало ей брать в долг. Кроме того, она вряд ли смогла бы вернуть эти деньги.

Тоска по Филиберу постепенно уступала место отчаянию.

Была сильная гроза, когда однажды вечером в таверну ворвался новый посетитель, совершенно незнакомый в этом районе и промокший насквозь. Снаружи потоки воды превратили улицу в грязевой поток, а окна, двери и крыша вибрировали под молотящими по ним дождевыми струями.

Клиент, молодой солдат лет двадцати с такими светлыми волосами, что они казались почти белыми, обладал смуглым цветом лица и ярко-голубыми глазами. Красивый, даже очень, пока взгляд не натыкался на деревянную ногу, придающую ему суровый вид и совершенно не соответствующую всему остальному. Очевидно, недавняя ампутация, судя по огромной сероватой повязке, укутывающей культю, и неловкости, с которой солдат двигался в лабиринте столов и скамеек, загромождавших проход. Морща лоб от напряжения, он выбрал место чуть в стороне, чтобы можно было вытянуть деревянную ногу, и позволил себе рухнуть на скамью, тяжело дыша с измученным видом. Остальные посетители смолкли и с жадным любопытством уставились на парня. Заносчиво и почти злобно он бросил им в ответ взгляд, полный вызова. Чувствовалось, что ему стоило немалых сил добраться сюда, выдержать напор стихии, а затем и реакцию собравшихся. Будучи проницательной, Жанна предположила, что это его первый выход на улицу после выписки из госпиталя, где ему, судя по всему, пришлось тяжело. Жанна взглянула на своих помощников, безмолвно прося их не вмешиваться, и сама подошла к новичку. Она заслонила своим телом молодого солдата от остальной части зала, и постепенно возобновилась обычная суета; притягательная новизна ситуации продлилась всего мгновение. Это был не первый калека, который входил в дверь таверны: в одноруких, одноглазых, безногих никогда не было недостатка, да и этот, судя по всему, не станет последним. И поначалу у каждого из них была явственно видна сдерживаемая ярость, словно они собирались сражаться со всем миром.

– Что вам принести? – спросила Жанна, неотрывно глядя на парня: такая у нее была манера оценивать клиентов и выяснять, будут от них проблемы или нет. Она не могла позволить себе разжалобиться над судьбой каждого бедолаги, вот уж нет!

– У вас есть настоящий ром, а не то мерзкое пойло, которое подают всюду? – сухо поинтересовался он, выдержав ее взгляд.

Жанна кивнула.

– Да, конечно, но это обойдется дороже.

Солдат небрежно пожал плечами и усмехнулся:

– Скоро я получу пенсию по инвалидности. Это стоит отпраздновать, не так ли? К тому же мне пришлось слишком долго карабкаться сюда по грязи… Значит, мне действительно нужно выпить!

* * *

Молодой солдат стал завсегдатаем таверны, садясь за один и тот же столик в глубине зала, рядом с буфетом. Жанна не знала, почему он выбрал именно ее заведение, а не другое, более оживленное и расположенное ближе к порту. Может, чтобы не видеть слишком много знакомых лиц? Он не избегал взглядов и безмолвных вопросов, но и не стремился завязать знакомство, не говоря уже о том, чтобы вступить в разговор с другими солдатами или матросами, будто настаивая на своем одиночестве и спокойствии. Будь Жанна на его месте, она вела бы себя точно так же.

Сидя в глубине зала, он убивал время, наблюдая за веселящимися клиентами, за приходящими и уходящими, медленно прихлебывая свой напиток и с любопытством прислушиваясь к разговорам. С таким клиентом состояния не заработаешь, размышляла Жанна. Он тратился только на один стакан выпивки, стараясь растянуть порцию как можно дольше, и целыми часами в одиночку занимал стол, мешая посетителям своей деревянной ногой, которую никак не мог пристроить поудобнее. Тем не менее у Жанны не хватало духу выставить его вон, как она поступала с другими, когда те задерживались слишком надолго или так напивались, что не могли устоять на ногах. Она не любила, когда в ее заведении перебирали с выпивкой, это всегда заканчивалось дракой или поломанной мебелью. Со временем Жанна научилась предвидеть, который стакан для кого окажется лишним. Но с молодым солдатом все было по-другому. Он приходил сюда не для того, чтобы напиться. Скорее он стремится заполнить одиночество. Когда солдат думал, что за ним не наблюдают, его лицо внезапно омрачалось, словно облачный покров внезапно скрывал солнце. В нем угадывалась бездна страданий, в том числе и физических, не зря ведь говорят, что отсутствующая конечность продолжает болеть. Но парня мучило и что-то еще, более глубокое и потайное. Может, тоска по дому? Или траур по прежней жизни? В конце концов, он потерял гораздо большее, чем ампутированную ногу… Жанна не знала более травмирующей медицинской процедуры.

В конце концов она сама начала поджидать появления молодого солдата, которое всегда, как будто специально, совпадало с приходом кюре. Достаточно было мысленно сосчитать до ста после того, как священник проходил мимо дверей таверны, чтобы послышался стук деревянной ноги по полу веранды и в широко открытом дверном проеме возникала знакомая высокая фигура. И сердце Жанны подпрыгивало от облегчения и удовлетворения.

Так прошло несколько недель, в течение которых они обменялись лишь несколькими словами. Тем не менее каждый из них был тайным объектом наблюдения для другого.

Жанна не смогла бы точно определить возраст солдата, ведь морской воздух и солнце рано старят лица, но ему явно было около двадцати. То есть на добрый десяток лет меньше, чем ей. Внезапно Жанна почувствовала себя старой и уродливой. Глядя на свои руки с грубой загорелой кожей, она мысленно сокрушалась, что, должно быть, выглядит как старая крестьянка.

Деревянная нога молодого человека стала своего рода деталью обстановки таверны, и Жанна привыкла переступать через нее, чтобы попасть во внутреннее помещение. Иногда она даже задавалась вопросом, не доставляет ли ему глупое удовольствие вот так преграждать ей путь. Солдат мог бы расположить протез по-другому и сам сесть в другом месте, как и она могла бы потребовать этого от него. В конце концов, она здесь хозяйка, верно? И не потерпела бы такого поведения ни от какого другого клиента. Жанна со смутной тревогой понимала, что создает парню привилегированные условия, но причину собственной уступчивости не смогла бы назвать. Более того, она и не хотела этого знать. Иногда лучше не слишком задумываться, а просто жить, следуя зову сердца, прислушиваясь к инстинктам.

Они так привыкли к безмолвному присутствию друг друга, что Жанна чуть не выронила ведро с водой в тот день, когда солдат окликнул ее из глубины зала. Утопая в зарождающемся вечернем сумраке, она почти забыла о посетителе, собираясь вымыть пол, покрытый плевками и прочей грязью. Бенин занимался уборкой в кладовке, и было слышно, как он напевает нежную, беззаботную мелодию, которая незаметно задавала ритм метле Жанны. Инносент мыл последние стаканы.

Голос молодого человека, неожиданно раздавшийся от столика, заставил ее вздрогнуть.

– Не понимаю, почему у вас такая плохая репутация в этом районе…

Мгновенно напрягшись, Жанна повернулась к нему и проворчала с нескрываемой враждебностью:

– Вы все еще здесь? Я, знаете ли, жилье не сдаю.

– Да-да, я знаю… – лукаво улыбнулся он.

– Тогда поднимите ноги, чтобы я могла просунуть метлу под ваш стол. Обе ноги! – заявила она в ответ.

Солдат молчал, выдерживая ее вызывающий взгляд. Раздраженная, Жанна бесцеремонно толкнула его, обильно намочив здоровую ногу и едва удержавшись от желания вылить на него все ведро.

– У вас нет мужа, нет детей?

– Что-то вы чересчур любопытны нынче вечером.

– Вам не хочется вернуться во Францию? Вы ведь не креолка, правда? В самом деле, откуда вы родом?

Избегая его взгляда, Жанна сухо ответила:

– Из маленькой деревушки в Морване.

– Ходят слухи, что вы плавали на «Ворчунье». Это правда?

– Да… так и есть.

– Но я думал, что женщины не могут…

– Действительно, женщины не имеют права заниматься мореходством.

– Но как же тогда?

– А вот так, – уклонилась она от ответа, повернувшись к нему спиной.

Озадаченный, молодой солдат долго молчал, словно пытаясь осознать невероятное и морща лоб от усилий.

Во внутреннем помещении Бенин затянул новую песню, более веселую и ритмичную. Инносент украдкой улыбнулся, и плечи Жанны незаметно расслабились и опустились.

Не меньше нее чувствительный к переменам в атмосфере, молодой солдат упрямо и самоуверенно снова пошел на штурм:

– Такая жизнь не для вас. Здесь… среди всех этих людей.

– …

– Для меня же военная служба закончилась. На следующем корабле я возвращаюсь домой, во Францию.

– …

– Я приписан к франшконтийскому полку. Столкновение с английским кораблем стоило мне ноги…

– Сочувствую.

– Я чуть не погиб.

– Откуда вы родом?

– Из Сент-Оле, недалеко от Перигё, – гордо ответил он, выпятив грудь, но почти сразу же одернул себя и сник: – Но сейчас я ни на что не годен. Возвращаться на родину в таком виде…

* * *

Ко всему со временем привыкаешь, размышляла Жанна позже, удивленная и почти огорченная этим открытием. Даже к потере любимого человека.

Одному богу известно, как она старалась сохранить в себе эту боль, поскольку ей казалось, что лишь скорбь связывает ее с Филибером. Ведь она так любила его, разве можно излечиться от такой потери? Постижимо ли это умом и хочет ли этого сама Жанна? Душевная боль, резкая и острая, служила ей способом удержать возлюбленного рядом, продлить его присутствие, вскармливать и лелеять его память, чтобы чувствовать себя не такой одинокой. Избавиться от скорби означало забыть Филибера, признать, что время обладает заживляющими свойствами и что инстинкт самосохранения рано или поздно берет верх.

* * *

Молодому солдату удалось между делом приручить Жанну, медленно, но верно. Он начал рассказывать о себе, делясь откровениями, в которых Жанна иногда со смущением узнавала себя. Столько сходства в их жизненных путях! Впрочем, если как следует подумать, у них не может быть общих черт, ведь они принадлежат к разным полам, что и служит источником первоначального неравенства. Но Жанне казалось, что, будь у нее младший брат, он походил бы на этого солдата. Он был молчалив. В некоторые из дней соглашался немного поговорить, а назавтра становился немым как могила, мрачным и угрюмым. Жанна не знала, что побуждает его к откровенности: алкоголь или необходимость облегчить тяжкий душевный груз. Она просто собирала впечатления для следующего разговора, сдержанная и уважительная. Обрывки разрозненных воспоминаний, следующих собственным путем, извилистым и непредсказуемым, со скачками во времени, за которыми иногда было трудно уследить, она научилась собирать воедино.

Его звали Жан Дюберна. Он пошел в армию в возрасте семнадцати лет, когда понял, что в деревне его не ждет ничего хорошего: он третий сын в семье с десятью детьми; слишком много ртов, которые нужно кормить, и слишком мало надежд на будущее. Семейная ферма перейдет к старшему брату, таков порядок, ничего не поделаешь, состояние у родителей совсем небольшое. Но Жан не мог представить себе, что со временем женится на местной девушке, которую для него выберут, и мечтал увидеть мир. Для этого, естественно, надо было пойти в армию.

– Мне ни разу не пришлось сожалеть о своем решении, – счел нужным уточнить он. – Кочевая жизнь мне нравилась. Никаких привязанностей, легкое отношение ко всему, никогда не сидишь на одном месте, и никто не лезет в душу, не ворошит воспоминания…

Жанна понимала. Когда Жан говорил о своих воспоминаниях, его лицо словно освещалось, делаясь моложе. Правда, у него в прошлом было не только хорошее: суровый и властный отец, мать, умершая при родах, бедное детство. Одним словом, жизнь как у многих других.

Три месяца подряд Дюберна каждый день приходил в таверну, а Жанна ждала его прихода. А потом его визиты вдруг прекратились безо всякого предупреждения: он просто перестал приходить.

Жанне словно вонзили отточенный клинок прямо в сердце.