Район Флакк, 1772–1773 годы
Дом из светлого облупившегося дерева с жалюзи на окнах совершенно обветшал. Сквозь доски, набитые абы как, свободно проходили воздух и дневной свет: судя по всему, здание возводили наспех, безо всякого старания. Пол веранды местами прогнил, зияя дырами, а перила опасно наклонялись в сторону пустыря, заменявшего сад. Заросший высокими сорняками, он тревожил Жанну еще больше, чем состояние дома: неухоженная территория служила идеальным убежищем для пауков и других страшных тварей. Поэтому, едва поселившись в хибаре и сделав внутри уборку, Жанна отправилась на поиски садовника. Николя Сере охотно предоставил им одного из многочисленных рабов, которых нанимал для содержания парка Памплемус. Ботаник не осмеливался смотреть в глаза Жанне, отчаянно стыдясь того, как с ними обошлись. Николя не понимал причины такого пренебрежения. Чем они это заслужили? Разве так уж необходимо, чтобы покровители и покровительствуемые пали вместе? К тому же Коммерсон болен и ослаблен. Жалкий род человеческий, печально думал молодой человек, возвращаясь домой с опущенной головой и сжатыми кулаками. Здесь, как и везде, независимо от того, под каким небом живешь, всегда царят одни и те же мотивы: амбиции, власть, соперничество, ревность и конкуренция. Та же гниль сердца и разума, те же подлые инстинкты. Благородных и порядочных людей можно пересчитать по пальцам. И Николя не сомневался: эта пара должна вернуться во Францию как можно скорее.
Вместе с Жоссиньи они были последними двумя преданными друзьями, которые осмеливались ежедневно навещать Жанну и Филибера, принося с собой фрукты, свежую рыбу и новости дня. Сохранение плодов его труда сильно беспокоило Коммерсона, и он поделился с ними своими тревогами. Учитывая антисанитарию и крайнюю влажность в доме, он опасался потерять ценнейшие образцы растений. В довершение всего ящики, как выяснилось, кишели скорпионами. Помимо того что Жанна смертельно боялась ядовитых тварей, собранные растения и семена оказались испорченными. Это была катастрофа. Когда ситуация стала совсем критической, Филибер попросил о встрече с Жоссиньи. Всю ночь он не смыкал глаз – и выглядел как покойник, восставший из могилы.
– Ящики должны отправиться во Францию. Если они останутся здесь, все погибнет. Но мне нужен доверенный человек, который передаст образцы в нужные руки, – заявил Коммерсон в самом начале разговора.
Он собирался продолжить, но зловредный кашель прервал его, согнув пополам. Обеспокоенный Жоссиньи украдкой обменялся взглядами с Жанной, сидящей в стороне. Молодая женщина тоже выглядела не очень хорошо: лицо посерело, а вокруг глаз залегли темные круги. Невыразимая печаль больше не покидала ее, став неотъемлемой частью жизни.
Поскольку Филибер с трудом переводил дыхание, мучимый кашлем, Жанна продолжила за него ровным безжизненным тоном:
– Мы хотели бы, чтобы именно вы сопровождали ящики во Францию и передали их в собственные руки месье де Бюффону в Королевский сад. Также Филибер сделал несколько копий гербариев, предназначенных для других академий Европы, с которыми он поддерживает переписку: в Женеве, Амстердаме и Вене уделяют большое внимание его работе. Поэтому следует позаботиться о том, чтобы каждый адресат действительно получил обещанные гербарии. И вы единственный надежный человек, который, на наш взгляд, сможет выполнить такую миссию…
– Но вы сами скоро вернетесь во Францию, – пробормотал молодой человек.
Жанна не ответила, а в комнате повисла тяжелая тишина, прерываемая надрывным кашлем Филибера, которому снова пришлось лечь. Молодая женщина осторожно задернула полог вокруг кровати, чтобы обеспечить больному немного уединения. Она знала, что Филибер не любит, когда его видят в таком состоянии. Стоя у двери, Жоссиньи, как загипнотизированный, смотрел на молодую женщину. Она двигалась в замедленном темпе, прислушиваясь к вздохам и хрипам Филибера, сама переставая дышать, как только очередной спазм заглушал хрупкую механику истощенного тела. Угасающий свет дня обманчиво озарял лицо Коммерсона, подчеркивая выпуклость скул и углубляя глазные впадины.
Жанну охватило отчаяние. Вот уже несколько ночей она не спала, преследуемая страхом и горем. Они пожирали ее изнутри, как краб с острыми клешнями.
Жоссиньи видел перед собой совершенно раздавленную женщину.
Без единого слова, с облегчением выйдя из комнаты, где пахло смертью, он последовал за Жанной в сад, где двое рабов взмахами серпов расчищали землю. От яркого света пришлось прищурить глаза. На деревьях громко щебетали птицы, в воздухе витали смешанные запахи цветов, земли и гнили. Мутная вода и вид гниющих растений, как ни странно, напомнили Жанне о прогулках по Сене, вызвав тревожные воспоминания.
– Вы сделаете это, Поль? – наконец умоляюще прошептала она.
– Конечно.
– Спасибо… У нас здесь тридцать два ящика. Мне нужно окончательно навести порядок в некоторых гербариях, и я свяжусь с вами, когда все будет готово.
Было бы безумием утверждать, что все имущество Филибера поместилось в этих тридцати двух ящиках. Воспоминания, казалось бы, высохшие, обезвоженные, обесцвеченные, но при этом насыщенные эмоциями и забавными случаями, они позволяли совершить скачок во времени, стоило просто взглянуть на них. Филибер мог бы заново пройти весь свой жизненный путь, просто перелистывая гербарии и дневники, от ранних до совсем недавних. Его память, по-прежнему живая и бодрая вопреки болезни, хранила каждую деталь. Сознавая, что это его итоговое наследие, ученый берег ящики как зеницу ока. Ужасно ослабевший, он смог дойти только до конца сада, где садовники освободили от зарослей скамейку. Поддерживаемый Жанной, Коммерсон буквально падал на сиденье, прерывисто и с трудом дыша, а затем, пока температура воздуха оставалась терпимой, проводил там несколько часов, прислушиваясь к шуму ветра в листьях, пению птиц, наблюдая за игрой света, перемещением тени и солнечных пятен – внимательный, спокойный, умиротворенный. В свои сорок шесть лет он знал, что достиг конца жизненного пути. Вот и всё, думал он с удивлением. Как быстро прошла жизнь, а ведь начиналась она так активно, словно и не собиралась заканчиваться. Но больше всего Филибер думал о Жанне, незаметно наблюдая за ней, когда она считала, что он дремлет, пишет письма или читает. Что с ней станет, когда его больше не будет рядом? Завещание, которое он составил в Париже перед отъездом, может быть вскрыто только после возвращения Жанны во Францию. К тому же он чувствовал себя очень виноватым: увез ее сюда и бросил… Достоин ли он высоких чувств этой женщины? Но нет, не нужно беспокоиться, мысленно твердил он себе, снедаемый тревогой и чувством вины: Жанна еще молодая и сильная. У нее вся жизнь впереди. После его кончины ее ждут новые горизонты.
Поток мыслей прерывался, когда Жанна подходила к любимому, нежная, внимательная, обеспокоенная, и справлялась о его состоянии. Положив прохладную ладонь на потный лоб Коммерсона, она измеряла температуру: кажется, чуть ниже, чем накануне, хотя пульс все еще учащенный, а глаза блестят от лихорадки. Филибер мягко отталкивал ее. Ему претила жалость, он предпочитал обманывать и себя, и Жанну: нет, ему не так уж плохо и с каждым днем становится лучше; немного терпения, и он скоро встанет на ноги. Ему и самому хотелось в это верить.
– Письмо для моего сына отправлено? – спросил он в тот день.
– Да, не беспокойся.
– Когда мы снова увидимся, я не узнаю Аршамбо, – задумчиво пробормотал ученый.
Жанна улыбнулась:
– Действительно, это весьма вероятно… Подумать только, ему скоро исполнится одиннадцать лет…
– Одиннадцать лет, как ты разделяешь со мной жизнь… Боже мой! Я и не заметил, как пролетели годы.
– Мы отправились в кругосветное путешествие на два года, а получилось уже шесть лет.
– Ты тоскуешь по дому, Жанна?
– Иногда… А ты?
– Конечно, я скучаю. Думаю, я уже вышел из того возраста, когда носятся по всему миру. Я стал старым, Жанна…
– Ну вот еще! – весело улыбнулась она. – Больным – это верно, но старым – еще нет.
– Пожалуйста, помоги мне встать, – попросил Коммерсон, морщась, – мне нужно немного размять ноги.
– Да, но всего несколько шагов. Тебя еще лихорадит.
Он оперся на руку, которую Жанна протянула ему – бывшему гиганту, который раньше мог поднять ее без малейших усилий. Затем Филибер медленно, с трудом двинулся вперед, словно каждый шаг стоил ему сверхчеловеческих усилий.
Филибер скончался 13 марта 1773 года, в сияющий день, утопающий в лучах солнца и пении птиц. В такой день стоило бы запретить умирать: настолько немыслимым представлялось окончание жизни. Как могла идеализируемая ученым природа быть до такой степени безразличной, нечувствительной к драме, которая разыгрывалась перед ней? Как могла оставаться такой пышной, полной энергии и жизни, в то время как Жанна была уничтожена, сражена наповал? Предчувствуя конец, она не отходила от постели Филибера в течение двух дней, перестав есть и спать, в то время как он медленно впадал в бессознательное состояние. Дыхание теперь превратилось в ужасающий хрип, который с трудом вырывался из впалой груди. Едва живое истощенное тело все еще пыталось бороться, изнемогая от безнадежных усилий.
Последний вздох, внезапно прервавшийся на середине, был ужасен. Глоток воздуха, резкий вдох – и больше ничего.
Ошеломленная, Жанна не сразу поняла, что все кончено. Рука Филибера, которую она держала в своей, еще горела от жара, а глаза продолжали пристально смотреть на нее, но ладони перестали подрагивать, а грудь замерла.
Жанне показалось, что все ее существо рассыпается прахом, превращаясь в пульсирующую, всепоглощающую жестокую боль. Звериный крик, вырвавшийся из груди, напугал ее саму – протяжный вой, в котором звучало все страдание мира. Мужчина, которого она любила больше всего на свете, покинул ее.
Она стала задумываться о смерти. В самом деле, что ей остается? Зачем продолжать жить? На Жанну, ввергнув ее в бездонную пропасть, только что обрушилась вечная стылая ночь.
Ее пришлось силой отрывать от останков Филибера, которые требовалось быстро похоронить из-за климата. Это сделали бесцеремонно и неуважительно. Полю Жоссиньи, оказавшемуся свидетелем безобразной сцены, пришлось спешно выскочить на улицу.
В день похорон Жанне показалось, что она не сможет встать. Пришлось собрать все силы, чтобы выглядеть достойно и сдержанно перед местной знатью, специально приехавшей на церемонию: не так уж часто богачам представлялась возможность встретиться, развлечься и посудачить. С другой стороны, многие не знали, кто такая Жанна, и потому настойчиво и подозрительно разглядывали ее. Являются ли слухи обоснованными? Эта заурядная, ничего собой не представляющая женщина и есть любовница такого великого натуралиста? Даже новый правитель Майяр-Дюмесль, улыбка которого выглядела хищной из-за торчащих вкривь и вкось зубов, не отказал себе в удовольствии посплетничать:
– А кто, кстати говоря, эта дамочка? Сожительница? Экономка? Служанка?
Никто не осмеливался утверждать наверняка, собравшиеся уклонялись от ответа или откровенно насмехались.
В лучшем случае Жанна вызывала у окружающих жалость, в остальных – безразличие. Слишком застенчивый и слишком подавленный, чтобы вмешиваться, Жоссиньи лишь пристыженно опустил голову. У него было лишь одно желание: чтобы эти стервятники убрались восвояси и оставили Жанну в покое. Ботаник и сам толком не знал, какую роль молодая женщина играла в жизни Филибера: эти двое всегда вели себя скромно и сдержанно. Да он и не позволил бы себе высказать ни малейшего подозрения: в конце концов, их отношения его не касались. Но в тот день молодому ученому было ужасно больно за Жанну, которая, по его мнению, не заслуживала стольких насмешек. За что ей такое неуважение? Неужели из-за того, что они с Коммерсоном жили в свободном союзе, с ней нужно обращаться как с зачумленной?
Управитель Майяр-Дюмесль был самым грозным из всех: выкатив грудь колесом, словно задиристый бойцовый петух перед дракой, он буквально исходил грубыми презрительными полунамеками. Для него Жанна была никем и, следовательно, не могла претендовать на какие-либо особые права. В то утро, петляя между белыми могилами по пути с кладбища, интендант подвел итог несколькими небрежными словами:
– Надо урезать ей содержание: размер королевской казны имеет свои пределы, а заниматься благотворительностью не в моей компетенции. Ей придется найти другую работу, но это наверняка не составит для нее особой трудности…
Изумленный, Жоссиньи не осмелился представить себе, что тот имел в виду и как следует понимать его намек. Поль остановился и дождался, когда все, включая кюре, уйдут, а он сможет присоединиться к Жанне у свежей могилы. Чувствуя себя совершенно беспомощным, молодой ботаник остановился в нескольких шагах от нее, в тени гуавы, надеясь, что Жанна заметит его. Глаза у нее горели, словно раскаленные добела; она олицетворяла собой горе в чистом виде. Теперь, когда она была одна, необходимость сдерживаться отпала, и все тело молодой женщины сотрясали беззвучные рыдания, такие сильные, что они напоминали рвотные позывы. Затем Жоссиньи увидел, как она упала на колени, съежившись и закрыв лицо обеими руками. Поняв, что она вот-вот упадет в не до конца засыпанную могилу лицом вниз, Жоссиньи сразу вышел из оцепенения. Охваченный ужасом, он бросился к Жанне схватил ее за плечи, крича:
– Нет, пожалуйста, не делайте этого!
Она не знала, как пережить такое горе. Конечно, Жанна успела подготовиться и давно не питала иллюзий относительно борьбы Филибера с болезнью. Но, проявляя неколебимый оптимизм, чтобы не расстраивать любимого, она сама загнала себя в ловушку, отказываясь смириться с неизбежным. Пока была жизнь, была надежда.
В глубоком потрясении она никак не могла признать, что Филибер ушел навсегда, в другие, еще более далекие и таинственные края, на этот раз без нее. В последнее путешествие, откуда никто не вернется, чтобы рассказать об увиденном. Но разве можно напугать такого пламенного исследователя, как Филибер? – размышляла она. Он просто «растворился» телом и душой в этой новой экспедиции, окончательной и бесповоротной.
И хотя Жанна больше не верила в Бога и давно не посещала церковь, она ловила себя на том, что представляет себе загробную жизнь как огромный пышный сад, где каждое растение только предстоит открыть. Бесконечное исследование, непрерывное восхищение увиденным. Молодая женщина поймала себя на том, что улыбается сквозь слезы. У Филибера найдется что рассказать ей, когда она, в свою очередь, присоединится к нему. И у них впереди будет целая вечность.