Порт-Луи, 1770–1772 годы

Филибер вернулся в Монплезир с дизентерией. Жанна проводила в поездку еще бодрого мужчину лет сорока, а встретила ослабевшего старика. Это стало для нее настоящим потрясением, неслыханным по своей жестокости. От шока молодая женщина обессиленно пошатнулась. Едва не упав, она была вынуждена лечь в постель. Франсуаза, живот которой снова округлился, оставалась подле нее, пока на обескровленное лицо снова не вернулись краски.

– Ты меня напугала! – упрекнула она подругу, с силой сжимая ей руку.

Сделав глубокий вдох, Жанна попыталась вытянуться на кушетке. Она рухнула на софу в гостиной Монплезира, будто старая тряпка, и сама была в ужасе от того, как выглядит. В его ушах все еще звучали приглушенные восклицания Пьера Пуавра и Поля де Жоссиньи, скрип поспешно отодвигаемых стульев и крик Франсуазы. Та сунула ей под нос носовой платок, пропитанный мелиссовой водой, и приказала:

– Дыши!

– Где Филибер? – почти беззвучно спросила Жанна.

– Его отвели в комнату. Он лежит, а врач за ним присматривает.

– Как он себя чувствует?

– Он поправится.

– Я хочу его увидеть.

– Отдохни еще немного.

– Нет, все хорошо, я готова…

* * *

Ставни были полузакрыты, погружая комнату в успокаивающий полумрак. Но окна заботливо оставили открытыми, чтобы внутрь могли проникать запахи из сада, усиленные только что прошедшим ливнем. Полог вокруг кровати слегка вздрагивал под ласкающим легким дуновением воздуха. Филибер лежал на кровати – худое, изможденное тело, которое дождь, ветер и влажная жара, похоже, довели до крайности.

Врач еще не ушел, он собирал свои инструменты, а Пьер, который тоже был здесь, с озабоченным видом читал длинный список рекомендуемых лекарств. Когда вошла Жанна, он поднял голову, изобразив подобие улыбки, и объявил:

– К счастью, природа обеспечивает исцеление недугов, которыми она нас поражает.

Ничего не ответив, Жанна схватила листок и быстро прочитала каракули доктора, бросившего на нее проницательный взгляд поверх пенсне. Внезапно она словно опять оказалась в кабинете мастера Бордонне – нынешняя Жанна, от которой ни у одного растения не оставалось секрета: лечит оно, успокаивает или отравляет.

– Симптомы у него легкие, он поправится, – прошептал Пьер.

Молодая женщина молча кивнула: горло сжал спазм, и говорить она не могла. Да, возможно, со временем Филибер поправится, ему помогут отдых, здоровая диета и лекарства, прописанные врачом. Симптомы будут устранены. Но по-настоящему он никогда не излечится, и рецидивы будут случаться все чаще и чаще.

– Видимо, он пил грязную воду, как часто бывает в подобных ситуациях. Не думаю, что он заразен. Однако я не могу гарантировать и посоветовал бы вам проявлять максимальную осторожность, – предупредил врач.

– Да, я понимаю, – прошептала Жанна.

– Следите за тем, чтобы гигиена всегда была безупречной.

– Мы будем начеку, – пообещал Пьер.

Он проводил доктора до кареты, а Жанна осталась наедине с Филибером, который заснул; дыхание у него было прерывистым и затрудненным, а лицо, блестящее от пота и мертвенно-бледное, казалось восковым. Если бы не легкое вздымание груди, можно было решить, что Жанна смотрит на усопшего, одного из тех, что выставлены в церкви для прощального ритуала. Глубоко подавленная, она опустилась на край кровати, не смея прикоснуться к любимому или обозначить свое присутствие. Она не хотела тревожить его сон – сон, которым он так часто жертвовал.

* * *

Филибер пришел в себя только ночью. Жанна задремала на кровати рядом с ним, свернувшись калачиком, чтобы не беспокоить. Ее разбудили полные боли стоны и попытка встать. В мгновение ока она была на ногах.

– Подожди, не двигайся, лежи спокойно.

Жанна помогла ему выпить прохладной воды с отваром каких-то трав, а затем принесла различные микстуры, которые доктор прописал для очищения организма. Выбившись из сил, Филибер позволил себе снова упасть на подушки.

– Ничего не говори, я знаю, – прошептал он с закрытыми глазами.

– Не говорить, как я сержусь на тебя? – парировала она тихим голосом.

– Именно.

* * *

Филибер всегда был сильным от природы, и Жанна до сих пор вспоминала, какое впечатление он произвел на нее в их первую встречу своим высоким ростом и невероятной энергией, которую буквально излучал. И даже теперь, ослабев и словно уменьшившись в размерах – пленник положения больного, которое было для него тягостным, – он продолжал излучать особую ауру по мере того, как его разум восстанавливался, гораздо быстрее и упорнее, чем тело.

Едва Филиберу стало чуть лучше, они начали прогуливаться по саду. Жанне приходилось регулярно напоминать о порядке упрямому выздоравливающему, стремящемуся раздвинуть свои границы, чтобы успокоиться и установить нужный темп. Нет, Филибер не собирался в ближайшее время снова отправляться в экспедицию. Во всяком случае, никогда больше без Жанны. Пока что ему следует восстановить силы. Хорошо питаться, лечиться, отдыхать. И пока что не совершать слишком длительных прогулок, быть разумным и беречь себя. Жизнь – это не горящие угли, которые нужно раздувать во что бы то ни стало. Ее можно растянуть, замедлить, позаботиться о ней, чтобы сохранить как можно дольше.

– Если бы ты хоть иногда мог найти время, чтобы ничего не делать… – вздыхала Жанна.

Она очень любила эти прогулки наедине, неторопливые и медленные, потому что они давали ей прекрасную возможность поговорить обо всем и ни о чем, сохраняя Филибера для себя одной. Давали возможность рассказать о странном характере Бернардена де Сен-Пьера и его безнадежной, такой печальной любви к прекрасной Франсуазе, с которой Филибер, несомненно, скоро увидится. О прекрасных качествах Николя Сере, чувствительного, интуитивного и увлеченного садовода. О безупречной самоотверженности Жоссиньи, большого труженика. О щедрой дружбе Пьера Пуавра, такой яркой и благородной. И об ужасном кораблекрушении, служившем темой для последних разговоров, – не первом и, увы, не последнем.

* * *

В июне 1770 года они отправились в Порт-Луи, чтобы поприветствовать господина Верона, возвращавшегося с Молуккских островов. Удовольствие увидеть его снова было чрезвычайным, они уже представляли себе долгие разговоры по вечерам за столом четы Пуавров. Если небо будет достаточно чистым, они смогут наблюдать за звездами, внимая ученым объяснениям астронома. Предстояло много захватывающих моментов, которые побудили бы Филибера сохранять спокойствие и забыть о желании снова заняться исследованиями.

Увы, человек, которого они встретили, доживал последние дни. Неудачи не переставали преследовать Верона. Прибыв на Суматру слишком поздно, он пропустил прохождение Венеры, совсем ненамного. Тогда он поднялся на борт «Бдительного», чтобы отправиться в Манилу, в надежде понаблюдать за прохождением Меркурия. Именно во время одного из наблюдений Верон и заболел зловредной лихорадкой.

На пятый день после возвращения в Порт-Луи астроном отдал богу душу. Это событие глубоко поразило Жанну и Филибера. Верон был самым молодым из них, всего тридцать четыре года, и первым ученым из экспедиции Бугенвиля, который больше не увидит Францию, погибнув при исполнении научных обязанностей. Для пары это был тяжелый удар. Впервые они заговорили о желании вернуться. Прошло больше года с тех пор, как они поселились здесь, вопрос давно улажен, а возможный скандал забыт. Жанна все больше и больше стремилась к возвращению. Филибер сможет представить свои работы в Академии наук и наконец получит почести, которых заслуживает. Они найдут себе тихий маленький домик, где Жанна продолжит выполнять роль экономки, скромной и незаметной, и потекут спокойные дни. У Филибера, конечно, еще оставалась охота к перемене мест, но его походы не будут иметь ничего общего с долгими и опасными тропическими экспедициями. Да, все нужно как следует обдумать и начать готовиться. Отъезд Бернардена де Сен-Пьера в ноябре 1770 года только укрепил влюбленных в их решении.

Странное дело, но именно сейчас в Порт-Луи вернулся Аотуру. Проведя всего год во Франции, он, судя по всему, был уже не так ею очарован. В конце концов молодой туземец почувствовал тоску по родине и теперь желал отправиться на остров и к своим. Молодой человек сильно изменился, стал более серым и печальным, чем в воспоминаниях Жанны, которая испытала огромное потрясение, встретив его в порту. Куда же делся неуместный звонкий смех, который всегда был свойственен юноше? Где его прежняя общительность и радость жизни, где физическая мощь, которая делала его таким красивым и сильным? Пребывание во Франции, судя по всему, изменило туземца, и дело было не только в климате. Антуан де Бугенвиль не переставал заботиться о своем подопечном, не имея, однако, возможности защитить его от тягот европейской жизни. Именно с целью спасти таитянина от угасания он наконец и предложил юноше вернуться к своим, на что Аотуру поспешил согласиться. Молодой туземец хранил рекомендательное письмо, которое дал ему Бугенвиль, как талисман, – последнее, что связывало его с покровителем. Французский мореплаватель взял на себя все дорожные расходы и попросил Пьера Пуавра приютить молодого туземца во время его остановки в Порт-Луи, прежде чем тот отправится на Таити. Эту просьбу Пьер Пуавр выполнил не без некоторого беспокойства: Аотуру, похоже, находился не в лучшей форме. Все решили, что причиной этого являются разочарование и дорожная усталость.

* * *

Если Аотуру сбежал из Франции, то Филибер теперь только и мечтал о том, чтобы вернуться туда. Воспользовавшись началом выздоровления, он вложил всю свою энергию в переписку, которая подготовила бы их приезд, заранее извещая о нем друзей и знакомых. Также ботаник объявил об этом решении своему зятю, горя желанием снова увидеть сына. Видя, как Коммерсон изнуряет себя работой, Жанна попыталась его утихомирить, но он, похоже, не осознавал своего лихорадочного состояния. Пребывая в опасном отрицании, Филибер оставлял без внимания предупреждающие сигналы, которые посылало ему тело. Тропический климат стал очень тяжелым испытанием для его организма, но по возвращении во Францию он без труда поправится, и Жанне не следует так беспокоиться и трястись над ним! Как только закончится сезон штормов, они отправятся в путь.

Однако приступ малярии приковал Филибера к постели на несколько недель, отложив его планы, поэтому он не смог сопровождать Жанну и Аотуру в тот день, когда последний сел на борт торгового судна, которое должно был доставить его на Таити. Оставшись одна на пристани, Жанна, терзаемая дурным предчувствием, смотрела, как корабль поднимает якорь. Во время прощания Аотуру с грустной улыбкой на губах сгреб ее в объятия с меньшей силой, чем обычно, взгляд его туманили слезы. Жанну переполняла боль, хотя она изо всех сил старалась удержаться от рыданий, не в состоянии произнести ни слова. «Если бы я тогда знала!» – подумает она позже, крайне подавленная и потрясенная. Возможно, она обняла бы юношу еще крепче и уговорила продлить пребывание в Порт-Луи, чтобы Аотуру выздоровел, прежде чем отправиться в завершающий переход. Она бы позаботилась, чтобы за таитянином приглядывали, пусть даже на расстоянии. Возможно, это защитило бы его. Увы, судьба Аотуру была предрешена, и, как всегда в таких случаях, с опозданием на несколько месяцев Филибер и Жанна узнали, что он заболел оспой на борту судна у Порт-Праслен и его тело сбросили в Индийский океан. Смерть Аотуру, не успевшего вернуться на родной остров, сильно потрясла Филибера, но он отказывался видеть в этом предупреждение. Напротив: заставил себя встать, изобразив быстрое выздоровление. Тогда они и представить себе не могли, какая драма вскоре потрясет Монплезир.

* * *

Однажды вечером Пьер Пуавр ворвался в апартаменты Филибера и Жанны с крайне взволнованным видом. В руке он держал только что распечатанное письмо.

– Герцог Шуазель-Праслен отправлен в изгнание! – воскликнул он.

Ничего не понимая, Жанна озадаченно уставилась на него. Она еще не видела связи отставки морского министра, защитника Бугенвиля и Вольтера, с судьбой Коммерсона и его друзей… Низменные махинации и грязные игры Версаля казались ей далекими и нереальными. Но Пьер был не на шутку взволнован, а Филибер буквально застыл от испуга. Управляющий расхаживал по комнате, как загнанный зверь, а Филибер побледнел, едва услышал слова друга:

– Мне сообщают, что я скоро буду отправлен в отставку. Как и все те, кто пользовался покровительством министра. Нам придется вернуться во Францию куда раньше, чем мы собирались… и вам тоже.

Жанну тут же охватила волна паники, она почувствовала, что задыхается.

– Но когда? – услышала она свой голос, прозвучавший без всякого выражения, словно неживой.

Пьер обратил на нее печальный взгляд.

– Боюсь, это произойдет очень скоро; я уже знаю имя своего преемника, который отправится к нам не позднее чем через одну-две недели. В Версале все решили стремительно, но понадобилось время, чтобы новость дошла до нас. Поэтому она и свалилась как снег на голову. Франсуаза в ужасе: в ее состоянии хуже ничего быть не может. Ее пугает мысль, что придется провести пять месяцев в море, а то и родить на корабле.

– Значит, нам не могут предоставить отсрочку? – умоляюще произнесла Жанна, бросая растерянный взгляд на Филибера, чей плачевный вид и болезненная худоба, придающая ему сходство со скелетом, не предвещали ничего хорошего. Полубольной, он ни за что не сможет выдержать такое скорое и долгое путешествие. Филибер с трудом выздоравливал от сильной лихорадки и перенес несколько рецидивов, будто болезнь перешла в хроническую форму. Требовалось время, чтобы он полностью восстановился. Отправляться сейчас было невозможно, опасно и бессмысленно!

Словно прочитав ее мысли, Пьер беспомощно пожал плечами и сообщил:

– Меня ждут в Версале с докладом через пять месяцев. Разумеется, если Филибер все еще слишком слаб, чтобы путешествовать, я позабочусь о том, чтобы вам предоставили отсрочку…

– Это даст нам время навести порядок в образцах, – объявил Коммерсон, выпрямляясь на кушетке. Цвет лица у него был белее подушки, которая поддерживала спину. – Надо все упаковать, запечатать, закончить последние заметки. Необходимо, чтобы наш багаж транспортировался в самых лучших условиях, чтобы максимально избежать потерь.

Пуавр кивнул, отводя взгляд.

– Я попрошу Жоссиньи приехать и помочь вам. Впереди много работы, а тебе, мой друг, все еще нужен отдых…

– Я хорошо себя чувствую! – возразил Филибер.

– Конечно, но только пока ты лежишь в постели, – вмешалась Жанна несколько сухим тоном.

Они уставились друг на друга: блестящий от лихорадки взгляд Филибера и сверкающий гневом взгляд Жанны. В любом случае Коммерсон был не в состоянии встать, чтобы у него тотчас же не закружилась голова. Из гнилостных болот Гранд-Иль, помимо дизентерии, Филибер привез и упрямую лихорадку, без сомнения вызванную укусами комаров, которые преследовали путников в некоторых местностях. И выздоровление грозило затянуться.

* * *

Франсуаза кружила вокруг зияющих дорожных сундуков, как обезумевшая пчела, мешая горничным, что только усиливало общую нервозность. Известие о скором отъезде прозвучало предупредительным выстрелом, будто внезапный ураган, разрушив прекрасную жизнь, которую они себе построили. Ей предстояло путешествовать с маленькой дочкой, совсем еще младенцем, и новым ребенком, растущим в утробе, что ужасно тревожило молодую женщину.

– Я стараюсь быть сильной и смелой рядом с Пьером, – призналась она Жанне однажды вечером, сидя на веранде, – но сердце у меня разбито. Знала бы ты, как мне страшно… Пьер очень разочарован. Мы были здесь счастливы. Муж отлично управлял островом, все его ценили, и он того заслуживал. И вот как его отблагодарили: уволили, словно жулика! Этот сад был его работой, его мечтой, а теперь придется всё бросить…

– Да, ужасно тяжело.

– А вы, что будет с вами? Пьер сказал, что вы не поплывете с нами… Но, Жанна, вы же не собираетесь оставаться одни в Порт-Луи?

Чувствуя, как горло сжимается от переживаний, Жанна постаралась успокоить подругу:

– Мы присоединимся к вам сразу, как только станет возможно. Когда Филибер поправится. Путешествовать в его состоянии неразумно: он не выдержит долгого плавания. Но это всего лишь вопрос нескольких месяцев, и мы снова увидимся…

Теперь Франсуаза уже плакала горькими слезами, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Жанне пришлось собрать все силы, чтобы не поддаться отчаянию и тревоге в ожидании предстоящих дней, когда четы Пуавров больше не будет рядом и они уже не смогут пользоваться защитой управляющего.

В тот вечер Жанна задержалась в саду дольше обычного; ночь уже тихо опускалась на остров. Вдалеке светились окна усадьбы, словно огни маяков в открытом море, точка опоры. Наверху, в самом конце галереи, свет в окне спальни Филибера тоже горел. Как всегда, ученый проснулся очень поздно.

Впервые с начала этого приключения Жанну охватила мучительная тоска по дому. Да, ей полюбилось это место, но она все больше и больше тосковала по прекрасному буржуазному дому в Тулон-сюр-Арру, где она познакомилась с Коммерсоном, а также по родному Морвану, его дремучим лесам, скрытым в чаще озерам, тайным долинам и извилистым тропинкам. Все чаще молодую женщину посещали воспоминания, которые иногда будили ее по ночам и доводили до слез, а сердце буквально выворачивалось наизнанку, как перчатка. Вот бы отплыть вместе с Пуаврами и сопроводить Филибера до конечной цели их путешествия – домой, к сыну, на заслуженную пенсию, в надежное и безопасное место! Но придется еще подождать.

* * *

Прощание с Пуаврами получилось именно таким, какого Жанна и опасалась: душераздирающим и зловещим. У Пьера Пуавра был болезненный вид; три года, проведенные в Порт-Луи, проносили мимо супругов в виде ящиков и сундуков и бесцеремонно грузили на борт – на самом деле ничтожную их часть, которую успели упаковать.

– Это будет моя последняя миссия, – горько признался Пьер Филиберу. – Что бы мне ни предложили в Версале по возвращении, я откажусь и удалюсь в свои земли. Нынешний период моей жизни закончен. Я создам новый сад и буду наблюдать, как он растет. Он станет моим убежищем, где я смогу смотреть, как взрослеют мои дети.

– Я тоже об этом мечтаю, – сказал Коммерсон.

Он уже вставал с постели и двигался, хотя здоровье по-прежнему оставалось хрупким. Теперь Филибер был лишь тенью себя прежнего: похудевший, сгорбленный, постаревший. Пьер с беспокойством посмотрел на друга.

– Береги себя, слышишь? И чтобы больше никаких безумств. Увидимся через год у меня. Ты мне понадобишься, чтобы обустроить мой идеальный сад.

Двое мужчин с чувством обнялись.

– Да, как можно скорее, обещаю…

– И остерегайся моего преемника. Этот Майяр-Дюмесль доброго слова не стоит: ограниченный ум за постным лицом.

* * *

Жанна не стала ждать, пока корабль исчезнет за горизонтом, и поспешила вернуться в Монплезир. Зрелище было слишком болезненным.

– Идем домой, нам тоже нужно укладывать сундуки в дорогу, – сказала она Филиберу, потянув его за рукав в направлении кареты, ожидавшей их в конце гавани.

Не возразив ни единым словом, он с отсутствующим видом последовал за ней. У них давно вошло в привычку избегать физических контактов на публике. Но как только они оказались защищены от чужих взглядов, лицом к пятнистой спине тощей лошади и кучеру из местных рабов, их пальцы сразу же встретились и больше не отпускали друг друга. Влюбленные молча наблюдали, как мимо проплывают улицы, в то время как карета прокладывала себе путь сквозь разношерстую толпу. Щелчки кнута по крупу лошади казались зловещим предупреждением.

Пьер нарисовал точный портрет своего преемника. Сухой, нервный, суетливый и подозрительный человек, новый интендант Порт-Луи Жак Майяр-Дюмесль сразу по прибытии взял бразды правления в свои руки и принялся искоренять некоторые «прежние привычки» жителей острова. Первая встреча нового интенданта с Филибером прошла напряженнее некуда. Сам увлекаясь ботаникой, но обладая субъективными взглядами и довольно ограниченным кругозором, Майяр-Дюмесль мгновенно вступил в соперничество с Коммерсоном, присутствие которого в Порт-Луи скорее обременяло управляющего, чем радовало. Кроме того, он не одобрял едва скрываемую связь между натуралистом и молодой женщиной неясного происхождения; их демонстративное сожительство Майяр считал развратным и постыдным.

Паре было приказано покинуть Монплезир. Также им уменьшили жалованье, прежде составлявшее три тысячи ливров. И поскольку пребывание пары на острове считалось временным, им предоставили жалкое пристанище в доме некоего господина Безака в простонародном районе Флакк. Их явно хотели побудить быстрее покинуть остров.