Иль-де-Франс, апрель 1769 года – июль 1770 года
Очередной, 1769 год начался чередой прощаний и встреч. Сперва «Ворчунья», а затем и «Звезда» отбыли без Филибера и Жанны, которые пришли на набережную Порт-Луи попрощаться с Антуаном де Бугенвилем, принцем Нассау и даже с Аотуру, который решил последовать за своим покровителем во Францию, в полном восторге, что откроет для себя новую страну, которую раньше не мог себе даже представить. Отношения, которые таитянин поддерживал с Бугенвилем, были почти сыновними, и Жанне хотелось верить, что у молодого туземца все будет хорошо, что его доброжелательно примут и он будет счастлив на новой родине. Сам же Аотуру в этом ни на мгновение не сомневался, буквально лучась счастьем.
Это были странные и трогательные прощания. Все-таки Бугенвиль оставлял здесь значительную часть команды ученых. Но заранее поставил условие, призванное смягчить разочарование: исследователи вернутся во Францию не позднее чем через год, когда каждый из них завершит свою миссию. Прием будет соответствовать их заслугам, Бугенвиль ручался за это. Какая радость будет снова встретиться всем вместе и вспомнить эту невероятную экспедицию!
Когда оба корабля отплыли, обеды и вечерние посиделки в Монплезире вновь обрели некоторое спокойствие. Закончились шумные и веселые застолья, особенно когда, в свою очередь, остров покинули Верон и де Роменвиль. Астроном вскоре отбыл на борту корвета «Утренняя звезда», чтобы добраться до Суматры: прохождение Венеры там ожидалось 3 июня; на этот раз ученый не мог позволить себе пропустить его. Господин де Роменвиль также не замедлил возобновить свою картографическую деятельность. Позже он получил назначение на военное судно, и на набережной Порт-Луи состоялось новое прощание.
Бывшие члены команд «Ворчуньи» и «Звезды» медленно, но верно разбредались в разные стороны.
По многим признакам Жанна ясно видела, что Филибер тоже хочет возобновить исследования. Высадив собранные растения и семена в ботаническом саду Памплемус, он теперь мечтал открыть для себя внутренние районы, а также другие Маскаренские острова – Гранд и Бурбон. Еще столько всего предстоит увидеть и исследовать!
За столом четы Пуавр остался только Николя Сере, который и раньше регулярно присоединялся к ним. Молодой человек родился на Иль-де-Франс тридцать лет назад, окончил колледж в Ванне, а затем продолжил образование в Париже. После смерти отца, получив солидное наследство, он вернулся в Порт-Луи и очень скоро подружился с Пьером Пуавром, который поручил ему уход за Памплемусом и дальнейшее развитие ботанического сада.
Молодой человек искренне восхищался Филибером и как губка впитывал все, чему тот учил. Эти двое могли проводить в саду долгие часы вместе, забывая обо всем на свете, что побуждало Франсуазу недовольно ворчать:
– Все-таки ботаника – странная одержимость… Они говорят только о ней и живут только для нее.
Жанна вынуждена была согласиться, хотя ее часто исключали из кулуарных обменов мнениями между знатоками. Впрочем, она не испытывала по этому поводу особой досады, поскольку в последнее время ее мысли в основном занимала беременность Франсуазы. Жанна уже забыла, как чудесно наблюдать за изменениями в теле, за округлившимся животом, в котором происходит еще невидимая, но тем не менее бурная жизнь. В свои двадцать девять лет она уже не надеялась родить: тело слишком много страдало, вынужденное сопротивляться невзгодам, и уже несколько месяцев у нее не было менструаций. Но она не забыла те ощущения, когда чувствуешь в животе движение ребенка и толчки. Ее опыт материнства был кратким и трагичным, но очень насыщенным.
В июле 1769 года к обитателям Шато-де-Монплезир присоединился новый гость. Недавно прибывшего из Франции Поля Филиппа Сангвина де Жоссиньи, совсем молоденького офицера, назначили адъютантом генерал-губернатора Иль-де-Франс шевалье де Роша. Пьер Пуавр, обладающий безошибочным чутьем по части знакомств с нужными людьми, расспросил о нем и узнал, что юноша располагает свободным временем и явно хандрит. Инженер по образованию, Жоссиньи также был блестящим рисовальщиком, и Пуавр хотел привлечь его к иллюстрированию «естественной истории» Маскаренских островов.
И вот однажды вечером молодой человек принес под мышкой большую картонную папку, полную рисунков, нервный, испуганный, потный от страха и жары. Даже приветливость и отеческая простота Пьера Пуавра не смогли снять его напряжение: Жоссиньи был настолько взволнован грядущей встречей со знаменитым ботаником Филибером Коммерсоном, которому отчаянно мечтал понравиться, что буквально растерял все силы и слова. С другого конца стола Франсуаза наблюдала за этой сценой с еле заметной насмешливой улыбкой, а доброжелательная Жанна с удовольствием приняла участие в обычном ритуале знакомства. После ужина, когда со стола убрали, Пьер Пуавр попросил гостя показать несколько рисунков. С довольным видом управляющий облизывался, словно большой кот, наевшийся сметаны. Четыре головы с любопытством склонились над листами, заполненными набросками черепах, ящериц и змей, действительно весьма примечательными своей точностью, тщательностью и мастерством линий. Жанна заметила во взглядах Филибера и Пьера огонек сдерживаемой эйфории и с удовольствием мысленно отметила, что Жоссиньи только что успешно вошел в очень узкий круг соратников Филибера. Но пока молодой человек об этом еще не знал; бледный как смерть, дрожащий, он выискивал малейшие признаки одобрения, не в состоянии разгадать непроницаемое выражение лица Коммерсона. «Неужели этот бесчувственный не видит, как мучается бедный мальчик?» – возмутилась про себя Жанна. Взяв инициативу в свои руки, она подошла к Жоссиньи поближе и, склонившись над его работами, произнесла ясным и четким голосом:
– У вас замечательный талант, господин де Жоссиньи…
Молодой человек бросил на нее полный признательности взгляд, а потом поднял глаза на остальных. Все смотрели на него с симпатией.
– Да, – кивнул Филибер, выдержав красноречивый взгляд Жанны, – вы очень талантливы, мой юный друг. Не согласитесь ли поработать на меня?
– Именно эту мысль я и держал в голове! – воскликнул Пьер, хлопнув себя по бедру единственной рукой. – Ваше сотрудничество было бы очень плодотворным!
– Действительно, – проворковала в свою очередь хорошенькая Франсуаза, отчего по-юношески гладкие щеки Жоссиньи вспыхнули румянцем. – У моего дорогого мужа безошибочное чутье, он никогда не ошибается…
– Должен признаться, для меня это огромная честь, – пробормотал в ответ молодой человек.
– Вот и отлично! Сами видите, как я рад этому! – воскликнул Пьер, чувствующий себя на вершине блаженства.
Застигнутый врасплох молодой человек покачнулся от сильного дружеского толчка управляющего, а Франсуаза весело рассмеялась. Ее муж всегда производил такой эффект: трудно было ожидать столь бурной энергии от уже пожилого и к тому же однорукого мужчины, и каждый раз для нее было удовольствием видеть ошеломленные лица новых знакомых.
Взаимопонимание между Филибером и Жоссиньи возникло почти мгновенно, они обнаружили множество точек соприкосновения при незаметном потворстве Жанны, которая намеренно отошла в сторону, довольствуясь ролью наблюдателя. Все годы знакомства с Филибером Жанна была свидетельницей его дружеских отношений, сердечных и наполненных эмоциями. Впрочем, Коммерсон вызывал как самую бурную привязанность, так и не менее сильную зависть. Либо белое, либо черное, никаких полутонов, – он весь был огонь и пламя, никаких полумер или едва теплых чувств. И нередко выдерживать такой накал было утомительно. Чтобы разделить жизнь Филибера и выдерживать его ритм, требовались выдержка и решимость, а также доблестное и бесстрашное сердце. Но также следовало знать, когда необходимо отойти в сторону. Со временем Жанна это усвоила, руководствуясь инстинктом самосохранения, потому что как здесь, на острове, так и раньше во Франции Филибер никого не оставлял равнодушным. Он либо стремительно очаровывал и покорял, либо раздражал и злил, обретая в одном и том же кругу поклонников и недоброжелателей, причем последние не прощали ему ни связи вне брака, ни прямоты в речах, ни стиля жизни, который считали развратным, нерелигиозным и неподобающим.
Раньше Жанна страдала от чужих неодобрительных суждений. Именно из-за нее Коммерсон навлек на себя презрение общества, перед ним закрылось множество дверей. И его поведение только усугубляло ситуацию: Филибер словно пытался противостоять всему миру с вызывающим безразличием. Жанне было больно за любимого, она возмущалась и негодовала из-за некоторых высказываний, чувствовала себя униженной, раздавленной. Но невозможно бесконечно взваливать на свои плечи чужие огорчения, разочарования и гнев, так можно и зачахнуть. В итоге она тоже научилась отстраняться и защищать свою внутреннюю свободу. Сейчас Жанна находилась в том периоде, когда стремишься к умиротворению, спокойствию. Она знала, что заслуживает этого после стольких бед и невзгод, и ей было более чем достаточно издалека наблюдать за тем, как четверо друзей – Пьер Пуавр, Николя Сере, Поль де Жоссиньи и Филибер – без передышки увлеченно спорят и обсуждают планы.
Вскоре Филибер приступил к подготовке новой экспедиции. Они договорились, что на этот раз Жанна не будет его сопровождать. Она останется с Франсуазой на все время беременности и продолжит заниматься изготовлением гербариев, что требовало тщательности, трудолюбия и большого количества времени.
Первые экспедиции решили посвятить исследованию центральной части острова и его тропических лесов. Обеспокоенная и мучимая чувством вины из-за того, что Филибер уезжает без нее, Жанна снова не могла уснуть ночи напролет. Она была рада остаться с Франсуазой, но не могла не чувствовать смутного беспокойства, что ее отстранили от приключения.
Филибер отправился в путь с Жоссиньи, многочисленными носильщиками-рабами и мулами, нагруженными полными корзинами инструментов и припасов: как и раньше, он не умел путешествовать налегке. И хотя ученый уезжал не слишком далеко, а их разлука должна была продлиться, самое большее, несколько недель, Жанна все равно переживала это как разрыв. В такие времена, находясь во власти нетерпения и раздражительности, Филибер больше не принадлежал ей. Уже несколько дней он был, можно сказать, призраком самого себя, находясь телом в Шато-де-Монплезир, а умом уже там, в лесу. Для Жанны начинался тяжелый и болезненный период. Во время отлучки Коммерсона Франсуаза родила девочку. Крики, плач и слезы радости. Пьер Пуавр буквально лучился от счастья: в пятьдесят лет он впервые стал отцом. Его дочка вырастет настоящей принцессой, а ее королевством станет самый красивый в мире тропический сад.
Вечером, оставшись одна у себя в комнате, Жанна просматривала работы Филибера, а также всю его корреспонденцию, аккуратно разложенную и убранную в шкатулку. Среди множества писем выдающихся ботаников и друзей тонкая пачка посланий его шурина выглядела более чем скромной. С самого начала их путешествия ответы Пьера Бо оставляли желать лучшего. Кюре ограничивался несколькими скупыми новостями о маленьком Аршамбо, а в остальном читал проповеди и морализаторствовал, к большому огорчению Филибера.
Скучая по любимому, Жанна гладила бумаги, исписанные его крупным почерком, и, закрыв глаза, перебирала воспоминания о нем. Ощущение его рук, бегущих по ее обнаженной коже. Его губы, его горячее дыхание у нее на шее, которое потом спускается по позвоночнику к пояснице. Его объятия, крепкие и обволакивающие… Удивительно, насколько важным оставалось для нее физическое присутствие Филибера. В следующие разы она снова отправится с ним, чтобы присматривать за любимым и служить надежной защитой, в которой он нуждается… Потому что, помимо тоски, Жанну терзало беспокойство. Каким он вернется к ней?
Интуиция не обманула ее: Филибер приехал домой в тяжелом состоянии, страдая от приступов ревматизма и почечных колик, которые приковали его к постели. Страх за его жизнь испортил Жанне всю радость от встречи. Пока Филибер, как древний старик, тащился к кровати, она набросилась на него:
– Когда же ты наконец научишься беречь себя? – Ее голос дрожал от волнения и гнева.
– Одна ночь, чтобы как следует выспаться, а утром буду свежим и бодрым, – прошептал Филибер, совершенно измученный.
Улегшись рядом с ним и с тревогой вглядываясь в изможденные черты неестественно серого лица, Жанна отчеканила:
– Ты измотаешь себя до смерти. И оставишь меня здесь одну.
Приоткрыв глаза, Филибер принялся возражать:
– Нет, что ты, милая, не волнуйся… Ты меня знаешь: я быстро встану на ноги!
– В следующий раз я отправлюсь с тобой.
– Лучше тебе остаться у Пьера, чтобы и дальше работать над нашими гербариями…
Молодую женщину охватило глубокое чувство беспомощности.
– А я настаиваю.
– Жанна, прошу тебя… ты нужна здесь… И Франсуазе приятно, что ты рядом с ней. Мы в долгу перед Пьером. К тому же мне будет приятно знать, что ты в безопасности.
Лежа на спине, Жанна молча уставилась вверх, не пытаясь сдержать слезы, текущие по лицу. Иногда Филибера было не переспорить, что вызывало у нее замешательство и глухой гнев. Она злилась, что он транжирит драгоценное время, которое они могли бы провести вместе, и покидает ее ради высшей цели, с которой Жанна не могла тягаться. Это было просто невыносимо.
Едва выздоровев, Филибер снова уехал вместе с Жоссиньи. На этот раз они сели на корабль и отправились исследовать острова Родригес, Гранд и Бурбон: долгое путешествие, которое продлится целую вечность, но необходимое, потому что многое там только предстояло открыть. Особенно загадочным оставался Гранд-Иль, Большой остров. Ни один исследователь еще не осмеливался углубляться в его земли, довольствуясь побережьем. Единственное, что французы пока знали о нем, – высокая стоимость местных рабов, послушных и трудолюбивых. А вот остров Бурбон был известен лучше, так как его населяли несколько тысяч французских колонистов. Занятый в основном кофейными плантациями, он являлся пристанищем бывших флибустьеров, помилованных во время правления Людовика XIV. Филибер рассчитывал добраться до подножия внушительного вулкана Питон-де-ла-Фурнез с его выбросами углекислого газа – зрелище, которое ученый не желал упускать ни под каким предлогом, а Жоссиньи собирался зарисовать карандашом и пером.
Прощание было мучительным для Жанны, охваченной дурным предчувствием. Никогда еще они не расставались так надолго. И хотя Филибера сопровождали здравомыслящие люди, он все равно отправлялся в неизвестность.
– Ты ведь будешь осторожен, правда? Никакого необдуманного риска! Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне целым и невредимым.
– Обещаю тебе, не волнуйся, моя красавица, – прошептал Филибер Жанне на ухо, крепко прижимая ее к себе.
– Мне так хочется поехать с тобой…
– Но тебе и так пришлось достаточно пережить. Оставайся с Франсуазой. Вы составите друг другу отличную компанию.
– Скажи мне, что это будет последняя поездка…
– Да, последняя. После этого можно подумать и о возвращении во Францию. Мы скоро выполним свою миссию.
Жанна заметила в глазах Филибера тот веселый огонек, который загорался накануне каждого отъезда. Радость исследователя превосходила в нем любые другие чувства, и без нее Филибер не сможет обойтись до последнего вздоха, в этом Жанна была убеждена. Смирившись, она удовольствовалась тем, что страстно прижалась губами к его губам, чтобы оставить на них свой отпечаток, чтобы он не забыл ее, даже когда будет далеко, затерянный в тропическом лесу.
Во время отсутствия Филибера и Жоссиньи один любопытный персонаж воспользовался возможностью незаметно проникнуть в Монплезир. В 1768 году некий Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер приступил к исполнению обязанностей инженера в Порт-Луи, игнорируя ходившие о нем дурные слухи насчет сомнительного происхождения его диплома и дворянства. «Жалкий тип», – говорил о нем Пьер Пуавр, который не питал симпатий к Сен-Пьеру и тоже относился к нему с некоторым подозрением. Не имея возможности отказать инженеру в гостеприимстве, интендант оставался настороже, беспокоясь, что кто-то может захотеть, так сказать, поохотиться на его землях. И кое в чем совсем не ошибся, как констатировала Жанна: будучи прекрасной наблюдательницей, она поймала несколько красноречивых взглядов Сен-Пьера в сторону хорошенькой Франсуазы. Последняя, однако, не стеснялась высмеивать неприятного гостя, как только он поворачивался к ней спиной. Высокий, долговязый, с постоянно недовольным или даже злобным выражением лица, Бернарден де Сен-Пьер был человеком загадочным, одновременно притягательным и отталкивающим. Юмор явно не был его сильной стороной, как раз наоборот, а его длинные тирады во время трапез, как правило, портили атмосферу за столом.
Не имея особого призвания и доведенный до крайней нищеты, которую он пытался скрыть, стараясь выглядеть достойно, Бернарден де Сен-Пьер любил выражать тоску по родине, то и дело обрушиваясь с очень резкой критикой на Порт-Луи и его жителей. Он сетовал на плохое управление островом – правда, признавая, что оно значительно улучшилось с прибытием Пуавра, – открыто обличал непомерную стоимость жизни, антисанитарию в некоторых районах, насилие со стороны поселенцев, повсеместную коррупцию, несправедливость, унизительное положение креолов и столь недостойное явление, как рабство. Пьер Пуавр разделял его точку зрения на торговлю людьми. Бернарден де Сен-Пьер, конечно, был прав; интендант и сам работал над тем, чтобы с рабами обращались лучше, и ненавидел отношения, основанные на насилии и презрении. Казалось бы, он должен был поладить с Бернарденом: Пуавра не заботила подлинность происхождения и диплома, лишь бы сам человек был достойным. Но на отношении к рабству их «родство душ» и заканчивалось. Во всем, что касалось остального – чувствительности, вкуса, ценностей, темперамента, – Бернарден вызывал у Пуавра отторжение. В итоге хозяин Монплезира окрестил гостя большой угрюмой цаплей, наблюдая, как тот бродит по садам с блокнотом в руке и страдальческим выражением лица, словно ищет вдохновение, а оно, капризное и непостоянное, все время ускользает.
– Помимо всего прочего, этот месье гордится тем, что пишет романы и обладает великим умом, – кисло замечал Пьер Пуавр.
– А меня он забавляет, – возражала Франсуаза, качая их новорожденную дочь. – И я тоже огорчаюсь из-за него. Мне кажется, он чувствует себя здесь очень одиноким.
– Хм. Одиночество его явно озлобило.
– Он словно мрачный дух.
Получается, мрачные духи привлекательнее прочих? Однако Жанна была вынуждена признать, что в этом человеке есть что-то притягательное. Привыкшая держаться в стороне, она улавливала жесты, мимику и взгляды, которые не обманывают. Бернарден был не просто бунтарем и зловеще мрачным человеком: он был и влюбленным безумцем, чья душа и сердце пронзены горечью и печалью. Первый же взгляд, брошенный на Франсуазу, поразил его как молния. И с тех пор он неприкаянно бродил вокруг, не в силах удержаться от того, чтобы не ухаживать за ней, едва Пуавр отворачивался; следовал за Франсуазой как тень, стремясь угодить, вмешиваясь в дуэт, который образовался у них с Жанной. Липкий, скользкий – по-другому писателя было не назвать.
– Нас все время видят вместе, и в конце концов все подумают, будто у нас роман, – раздраженно пробормотала Франсуаза. – Прошлой ночью, перед тем как лечь спать, я обнаружила вот это письмо, которое подсунули мне под дверь. Хорошо еще, что Пьер не нашел его раньше меня.
– Придется ему отказать от дома, вежливо, но твердо, – предложила Жанна.
– Он кажется таким несчастным, бедняга!
– Да, иногда на него даже смотреть больно.
Однажды очень ранним утром, гуляя в одиночестве по аллеям сада Памплемус, Жанна столкнулась нос к носу с Бернарденом, который, сидя на каменной скамье, что-то лихорадочно строчил в блокноте. Он казался настолько поглощенным своим занятием, что не сразу заметил ее. Жанна уже собиралась незаметно уйти, как вдруг у нее под ногой хрустнула ветка. Бернарден подскочил, словно пойманный с поличным, а затем поспешно встал, уронив на землю блокнот и карандаш.
– О, не тревожьтесь из-за меня! – успокоила его Жанна, мысленно ругая себя за неосторожность. Она мечтала о спокойном уединении, но теперь оно было нарушено…
– Нет, что вы, совсем наоборот, для меня было бы большой честью провести с вами эти мгновения! – воскликнул молодой писатель, движимый болезненной надеждой, которая придавала его взгляду выражение страдальческой ярости.
Смирившись с его обществом, которое каждый раз заставляло ее чувствовать себя неловко и которое грозило омрачить ее прогулку и ее мысли, Жанна отвернулась и сделала несколько шагов, в то время как Бернарден поспешил поднять свои вещи и спрятать в карман. Догнав Жанну, он пошел рядом с ней. Покосившись на спутника, она первой из вежливости нарушила молчание: светская беседа показалась ей в тысячу раз предпочтительнее неловкого молчания.
– Вы пишете?
– Да-да! Сейчас у меня в голове много грандиозных проектов. Я приступил к описанию своих путешествий, которое хотел бы сделать как можно более точным, тщательным и подробным как в этнографическом, так и в географическом, ботаническом и геологическом плане…
– О… это действительно грандиозный проект.
– В самом деле. Но также я думаю о более романтичном произведении.
– Вот как? – переспросила Жанна, заинтригованная.
– История невозможной любви на этом самом острове, которая опровергнет идиллическую иллюзию, которую мы создаем для себя в здешнем фальшивом раю…
– Понятно.
– Сейчас я лишь набрасываю черновик. Проникаюсь обстановкой, наблюдаю, записываю… Я не собираюсь писать легкомысленный романчик с целью развлечь поверхностные умы всякой экзотикой. Напротив, я хочу направить человечеству послание, разоблачить пороки, пробудить совесть.
Восторженные мечты Бернардена поглотили оставшуюся часть их прогулки: начав свои разглагольствования, он уже не замолкал. Никогда еще Жанна не видела человека, который выражался бы так манерно и напыщенно, да еще с нечеловеческим напряжением в голосе, словно находясь во власти скрытой лихорадки, сжигающей его изнутри. Жанна гадала, всех ли авторов вот так «преследуют» их работы в процессе создания и всегда ли творческий процесс является таким болезненным. Она вспомнила «Новую Элоизу» – единственный роман, который прочитала в жизни, но который сильно ее потряс. Может ли романтическое произведение с его искусственностью и дьявольским подражанием реальности оказать большее влияние, чем строго научный труд? Вполне вероятно… Эмоции и чувства всегда берут верх над разумом, так устроен человек, и она сама не исключение.
В ту ночь у Порт-Луи разразился сильный шторм, не позволивший Пьеру Пуавру сомкнуть глаз: он беспокоился за свой сад, который могли разрушить порывы ветра, к тому же ему не давала покоя мысль о кораблях, застрявших в бухте. И беспокойство интенданта оказалось небезосновательным. С рассветом в дверь особняка постучали: у побережья терпел бедствие корабль, не успевший выйти из бухты до бури. Следовало готовиться к худшему.
Пьер, Франсуаза и Жанна отправились в экипаже на северную оконечность побережья – туда, откуда было проще рассмотреть терпящее бедствие судно. Когда они прибыли, на пристани уже собралась целая толпа любопытных, плотная масса народа, которую пришлось расталкивать локтями. Шторм утих, но ветер оставался сильным, и серое море было крайне неспокойным. На его бушующих волнах раскачивался поврежденный корабль с оторванными парусами, его неудержимо влекло к острым рифам. Издалека виднелись силуэты людей, которые метались по палубе, спуская шлюпки на воду.
В толпе зевак Пьер Пуавр и две молодые женщины заметили бывшего капитана «Ворчуньи», господина Дюкло-Гийо, который с мрачным видом наблюдал за происходящим в подзорную трубу. Толпа у него за спиной издавала крики ужаса, содрогалась и громко возносила молитвы.
– Кораблю конец, – печально изрек Дюкло-Гийо.
По волнам плыли обломки дерева, бочки и тюки с товарами, отданные на растерзание океану. Одному богу было известно, где они в конце концов затонут, поскольку течения здесь отличались непредсказуемостью. Там были и люди; когда Жанна поняла, что это не предметы, а несчастные отчаявшиеся души, цепляющиеся за случайно попавшиеся доски, кровь у нее заледенела от ужаса. Женщины плакали. Для этих несчастных ничего нельзя было сделать, даже послать спасательные шлюпки: море было еще слишком неспокойным, а эта сторона береговой линии – слишком крутой и опасной. Собравшимся на берегу лишь оставалось беспомощно наблюдать и молить Бога, чтобы жертв оказалось поменьше.
Жанна уже собиралась повернуться и уйти; ее взгляд был затуманен слезами, а сердце буквально разрывалось от горя. Тут она заметила в нескольких шагах от себя лихорадочно-беспокойную фигуру Бернардена, который что-то быстро писал в записной книжке, как одержимый, казалось не сознавая, что происходит рядом с ним.
– Я пойду немного прогуляюсь, – сказала Жанна Франсуазе, поспешив отойти в сторону. – Увидимся в карете…
– Но куда же ты? – спросила супруга интенданта, пораженная тем, что можно отвернуться от такого зрелища, хоть и трагического, но в то же время захватывающего.
Жанна не соизволила ответить, пробираясь, как воровка, сквозь толпу, вдыхая полной грудью соленый морской воздух, потрясенная и опечаленная.
В тот вечер за ужином обсуждали исключительно кораблекрушение. Пуавр никак не мог успокоиться: человеческие и материальные потери наверняка значительные, судно только что сошло с верфей в Лорьяне, финансовые последствия будут тяжелыми для судовладельца и его клиентов. Что же касается капитана корабля, пережившего кораблекрушение, то он заплатил высокую цену за свою неопытность и некомпетентность. Какая трагедия!
Несколько дней спустя Жанна снова столкнулась с Бернарденом де Сен-Пьером на одной из аллей сада. Она даже не попыталась избежать встречи, смирившись и, возможно, к тому же встревожившись из-за выражения его лица, более мрачного, чем всегда. Казалось, писатель болен, пожираем невидимым недугом: осунувшийся вид, желтоватый цвет лица, огромные темные круги под глазами.
Безо всяких предисловий Бернарден заявил:
– Я пришел попрощаться с вами, а также с господином и госпожой Пуавр. Иногда нужно уметь удалиться от объекта своих мучений. Кроме того, я больше не в силах выносить этот остров. И особенно ужасное зрелище, которым толпа упивалась прошлой ночью. Такого я больше не выдержу. Я собираюсь вернуться домой, во Францию. Воспользуюсь свободным временем, чтобы заняться писательской деятельностью и проектом, о котором я недавно вам рассказал и который близок моему сердцу.
– Тогда я желаю вам удачи, господин Бернарден де Сен-Пьер.
– И вам удачи, дорогая Жанна. Берегите себя. Единственное, о чем я сожалею, – что не смог сблизиться с вашим спутником, дорогим Филибером, очень достойным человеком…
– Значит, вы не из тех, кто не одобряет наши отношения? – спросила она с невеселой улыбкой.
– Определенно нет! – яростно возмутился Бернарден. – Я достаточно открыт для вас, моя дорогая подруга, даже не смейте в этом сомневаться. Я ненавижу всяческих благонамеренных ханжей, пусть они катятся к черту! Надеюсь, мы снова встретимся в другом месте и в гораздо более удачных обстоятельствах.
– Спасибо, – прошептала Жанна, тронутая этими словами, вырвавшимися прямо из глубины сердца. – Всяких вам благ.