Монплезир, ноябрь 1768 года – январь 1769 года
Пьер Пуавр занимал Шато-де-Монплезир – огромный двухэтажный колониальный дом, расположенный между Гран-Бэ и Порт-Луи. Белый фасад украшали изящные колонны и терраса вокруг всего здания, а также застекленные двери на первом этаже и зеленые ставни. А вокруг простирался огромный парк Памплемус, где благоденствовало множество видов растений, произрастающих во всех уголках мира. У Пьера Пуавра были честолюбивые намерения превратить его в рай для чувств и знаменитый ботанический сад. Поэтому прибытие Филибера на остров стало для управляющего настоящим подарком судьбы. Друзей ждали грандиозные планы, и столько всего нужно было осуществить прямо сейчас!
Поэтому, едва поселившись в апартаментах, которые отвели им в Монплезире, пара отправилась на экскурсию по парку, организованную управляющим островом, гордым, как павлин. Представители растительного мира, обитающие в Африке, соседствовали с другими – уроженцами Индии, Китая и Антильских островов, вполне процветающими в тропическом климате. Как заявил Пьер Пуавр, здесь благословенный край для растений. Их бурному развитию способствовало все: жара, высокая влажность, очень богатая почва. Мускатные, гвоздичные, камфорные деревья, лавровые деревья. Орхидеи, араукарии и древовидные папоротники. Бамбук и пальмы. Кувшинки. Все здесь было роскошно и радовало глаз. Настолько, что не знаешь, куда и смотреть.
Чтобы содержать такую махину, Пьер нанял множество креолов, которые работали там с утра до вечера, потому что в этих широтах сад, если за ним не следить, очень быстро превращался в непроходимые джунгли. Пьер не сомневался, что Филиберу не составит труда акклиматизировать здесь собранные образцы и семена. Надо пробовать, экспериментировать! Он сам смеялся, восхищенный и восторженный, как ребенок, замечая искорку во взгляде друга.
– Подождите, вы еще не все видели! Здесь есть даже баобаб! Идем за мной.
Большая кровать с балдахином занимала центр спальни, а ночью достаточно было опустить москитную сетку, чтобы постель превратилась в белый парусник, дрейфующий в темноте. Жанне нравилось ощущение, что она изолирована от остального мира, в своего рода коконе рядом с мужчиной, которого любит. Из открытых окон доносилось легкое дуновение воздуха, заставляющее вздрагивать «крепостную стену» вокруг кровати. Из сада была различима только темная масса, издающая тысячи звуков: кваканье, крики ночных птиц, треск и поскрипывание. Влюбленные уже забыли, каково это – заснуть в объятиях друг друга, а затем проснуться с первыми лучами солнца, лежа рядом в роскошной постели. Нерешительными руками они долго ласкали друг друга робкими прикосновениями к коже. Тела обоих изменились, похудели, постарели. Жанна распрощалась со своими женственными округлостями и теперь превратилась мешок костей, болезненный и чувствительный, потерявший привычку к ласкам. Но вряд ли события последних месяцев больше пощадили Филибера: теперь он был сухой и нервный, изрезанный шрамами. Два поврежденных тела – одичавших, стыдливых – изо всех сил пытались снова узнать друг друга и слиться воедино.
Широко раскрыв глаза в темноте, Жанна прислушивалась к дыханию Филибера, который спал рядом с ней на боку, обнаженный и уязвимый. Им больше никогда не придется прятаться или лгать. Они заслужили право на свободу – и какой ценой! Нечего больше скрывать, мысленно повторяла себе Жанна, наступают новые времена.
Они провели инвентаризацию ботанических образцов: и тех, которые уцелели, и поврежденных. Нельзя было терять время на пересадку или повторный посев.
Если Жанна всерьез увлеклась водяными лилиями, в том числе необыкновенной викторией амазонской, которая занимала почетное место в парке, великолепной и величественной, то новой страстью Филибера, стремившегося дополнить работы Линнея, стало изучение пальм. Действительно, в растительном мире не существовало более сложных и разнообразных видов, а в этом саду их было бесчисленное множество – настоящий клад!
Когда Филибер приступал к объяснениям, все, от Пьера Пуавра до садовников, застывали, слушая его как завороженные. Воспрявший духом, он заставил бы их полюбить любую, даже самую невзрачную веточку, настолько заразительной была его страсть. Жанна, которая слушала его не перебивая, с заговорщицкой улыбкой на губах, кое-что знала об этой черте любимого: так он в свое время завоевал и ее саму. Или приворожил? Даже беззаботная Франсуаза Робин, расширив глаза от изумления, казалась очарованной. Например, ей никогда не пришло бы в голову так восхищаться талипотом – гигантской пальмой, произрастающей в Азии, один экземпляр которой успешно прижился в их ботаническом саду и которую жена управляющего, честно говоря, считала довольно уродливой. Но оказалось, что эта пальма является настоящим чудом природы: она зацветает один раз в жизни, а потом сразу же умирает. У одних талипотов время цветения наступает только после сорока лет, а у других даже позже. Соцветие может насчитывать до миллиона цветков, тяжелой белой шапкой возвышающихся над кроной.
Талипот из парка был молодым экземпляром, поэтому ни у кого из них не имелось шанса стать свидетелем столь же исключительного, сколь и редчайшего зрелища, как его цветение: все они состарятся и умрут гораздо раньше. Но юная Франсуаза быстро утешилась, когда Филибер начал рассказывать о кокосовой пальме, произрастающей в долине Мэ, которую он также хотел акклиматизировать на Иль-де-Франс. А когда она открыла для себя знаменитые «кокосовые ягодицы», которые они привезли из Порт-Праслена, громкий смех смел ту небольшую серьезность, что у нее оставалась.
– О! Какие они смешные, эти морские орешки! – весело воскликнула она.
Ее замечание прозвучало так искренне и так забавно, что все непроизвольно расхохотались.
– Ах, бедная пальма! – с трудом произнес Пьер, утирая слезы от смеха. – Войти в историю под таким сомнительным названием!
– Действительно, зная нашего дорогого морского министра, не думаю, что он такое оценит, – согласился Филибер, с удовольствием рассматривая огромный кокос.
– Позволь же мне погладить эту королевскую ягодицу, Филибер, не оставляй ее для себя одного! – с игривым видом подхватил Пьер Пуавр. – Такая плотная, такая мясистая – сходство и правда поразительное. Хотя этот орешек безусловно тверже, не так ли? Наш дорогой месье Шуазель-Праслен уже не первой молодости!
– Ах, мой друг, вы еще хуже меня! – захихикала Франсуаза, смущенная тем, какой поворот принял разговор.
– Но не сомневайся, моя красавица, я предпочитаю твою, более юную, – подмигнув, ответил ей супруг, – более упругую, мягкую и податливую.
– Боже мой, этот кокос и правда вскружил тебе голову! – воскликнул Филибер, покосившись на Жанну, которая, давясь от безмолвного смеха, наблюдала за этим удивительным обменом мнениями.
Без малейшего стеснения взмахнув обрубком правой руки, Пьер Пуавр с апломбом возразил:
– А чего ты хотел, мой старый друг! Ты не хуже меня знаешь, что у природы чувство юмора куда лучше, чем у человека, особенно если говорить о нашем дорогом министре. Вот я и наслаждаюсь иронией в ее натуральном виде.
– Неужели министр и правда настолько суров? – окончательно развеселившись, спросила Франсуаза, в то время как Жанна невольно представила себе пару волосатых ягодиц Шуазель-Праслена, дряблых и бледных. Теперь их сходство с морским кокосом и впрямь стало очевидным. Ибо, в конце концов, что может быть проще и обычнее задницы, хоть королевской, хоть бедняцкой?
– Он куда хуже, дорогая, куда хуже, – ответил жене Пуавр с театральной напыщенностью.
Все еще хихикая, Жанна и Франсуаза отошли, позволив мужчинам поговорить между собой.
– Оставим специалистов с их утомительной болтовней, – предложила Франсуаза, властно просунув руку под руку спутницы, забыв, что та и сама является «специалистом», ничуть не уступающим мужчинам.
Но супруга интенданта слишком нуждалась в женском обществе, чтобы не воспользоваться малейшей возможностью его заполучить. Со времени прибытия четы Пуавр на остров год назад ни одна горничная или служанка не смогла восполнить Франсуазе недостаток женского участия и доверительности. Жены или дочери местной «знати» – богатых торговцев или землевладельцев – в основном жили уединенно в самом центре своих плантаций, приезжая в город только на редкие приемы в правительственной резиденции: недостаточно, чтобы установить с ними связи, хотя бы эпистолярные. Кроме того, многие из этих женщин родились на острове и никогда его не покидали, некоторые были малограмотными, а большинство совершенно не знали нравов и обычаев своей исторической родины. Казалось, на протяжении поколений связь с метрополией прервалась, а затем возобновилась уже на основе обманчивых иллюзий, питаемых ложными воспоминаниями и вымышленными историями, идеализированными и находящимися в тысяче лье от реальности. Вскоре Франсуазе наскучило общество этих маленьких белых гусынь, послушных и примитивных, предназначенных лишь для того, чтобы выйти замуж за соседнего плантатора с целью увеличить владения, и вдобавок до ужаса религиозных, единственным чтением которых была Библия. Именно это, кстати, с самого начала поразило молодую женщину больше всего: огромное, даже подавляющее место католической религии в жизни обитателей острова, которые подчинялись догмам, возможно, с еще большим рвением и раболепием, чем во Франции. Франсуаза считала, что общение с другими верованиями, другими народами, другими традициями должно было смягчить отношение европейцев к собственной религии, но, как ни странно, получилось ровно наоборот. Католицизм стал прежде всего знаком идентичности, последним неотъемлемым звеном, связывающим поселенцев с Францией, со священными и нерушимыми ценностями, за которые они все цеплялись.
Так или иначе, Франсуазе не удалось завести настоящих подруг, и потому прибытие Жанны на остров явилось неожиданным подарком судьбы. Тем более что гостья была далеко не самой обычной женщиной. История их любви с Филибером буквально заворожила Франсуазу. Эти двое осмелились освободиться от предрассудков и условностей, пойдя на огромный риск! И жизнь у них сложилась гораздо достойнее, чем мелкие куцые судьбы обывателей, пыхтящие, будто старая засоренная печь, – судьбы, в которые простые смертные упорно вписывают себя, словно это единственный способ честно пройти свой жизненный путь. Частенько люди слишком боязливы и предсказуемы… К счастью, про ее мужа такого не скажешь. Она заполучила редкую жемчужину: любящего и свободного, раскрепощенного мужчину, который предоставил ей те же права, что и себе самому, даровав полную свободу. Однако накануне вечером супруга управляющего сочла нужным предостеречь Жанну, когда та на глазах у всех собралась пойти в комнату, которую отныне делила со своим любовником:
– Не совершайте ошибку, полагая, что мы менее привержены строгой нравственности и ханжеству, чем во Франции. Здесь, как и везде, злые языки и завистники будут открыто осуждать вашу связь.
Жанна пожала плечами.
– После всего, через что мы уже прошли, ни один злопыхатель не сможет нас задеть.
– Вы не представляете, как я этим восхищена! – заявила Франсуаза с широкой улыбкой.
Но сейчас она решила снова увлечь подругу на прогулку по парку, уже в своей манере, причудливой и немного безумной.
Покоренная, Жанна не сопротивлялась, не заметив изумленного взгляда, брошенного на нее Филибером. Коммерсона буквально поразил смех Жанны – кристально чистый, радостный звук, которого он не слышал уже столько месяцев. Жанна снова смеется! Он почувствовал, как дрожь пробегает по телу.
А Жанне действительно было чему радоваться. Обустройство ботанического сада очень захватило Филибера – еще бы, такой грандиозный проект! Впервые с тех пор, как они уехали, ее любимый наконец-то перестал метаться по странам и весям. Больше никакого необдуманного риска, никаких опасностей, которые держали Жанну в постоянном страхе. Скоро ненасытный инстинкт исследователя немного успокоится, и Филибер посвятит себя новой миссии, более спокойной и куда менее опасной. Лучшего она и желать не могла. Извилистая тропа их жизни снова расширилась, превратившись в просторную дорогу к свободному горизонту.
Когда молодые женщины подошли к бассейну с водяными лилиями, Франсуаза, озорство в которой кипело с десятикратной силой, захотела провести эксперимент. Смогут ли эти кувшинки с гигантскими листьями, похожими на подносы, выдержать ее вес? Жанна взорвалась смехом: конечно нет, и думать нечего! Но неожиданно Франсуаза с дьявольской улыбкой на устах сорвалась с места и перешагнула через бортик бассейна. Результат не заставил себя ждать: с криком она свалилась в воду, которая доходила ей до пояса. Платье надулось, словно парус. Их громкий смех снова отвлек мужчин, которые заинтригованно повернулись в сторону дам. Обнаружив свою супругу среди кувшинок, Пьер весело воскликнул:
– Ну вот, моя милая малютка всегда добивается своего! – А затем спросил: – Тебе нужна помощь, моя красавица? Ты что, вообразила себя лягушкой?
– Нет-нет, дорогой, продолжайте без нас, не обращайте внимания, все в порядке! – заверила та, совершенно безразличная к зрелищу, которое собой являла, сидя на краю бассейна вся мокрая и с раскрасневшимся от смеха лицом.
– Чувствую, нам здесь очень понравится, – прошептал Филибер вечером в постели, запечатлев поцелуй на обнаженном плече Жанны, которая прижалась к нему спиной.
Уютно свернувшись калачиком и широко открыв глаза в темноте, она смотрела, как дрожащий воздух колышет их белую «крепостную стену». Ветерок не давал никакой свежести, зато приносил множество запахов: перегноя, насыщенных ароматов цветов. От этого все чувства молодой женщины необычайно обострились. Времена года здесь находились в противофазе с Северным полушарием, и скоро должно было наступить лето. Подумать только, размышляла Жанна, а во Франции сейчас, наверное, уже выпал первый снег!
– Твой друг настоящий затейник, – заметила она с улыбкой.
– О да! Если бы все мужчины обладали такой же прямотой и внутренней свободой, мир стал бы намного лучше.
– Действительно. И Франсуаза ему прекрасно подходит.
– Приятно видеть, что вы с ней хорошо ладите.
– Я не особенно привыкла к женской дружбе. Но должна сказать, что Франсуаза не такая, как все. Мне она очень симпатична.
– По-моему, это взаимно, – прошептал он, осыпая спину любимой легкими, дразнящими поцелуями.
Перекатившись на другой бок, она оказалась лицом к Филиберу и, прижавшись к нему, ответила на его ласки, пылкие и сладострастные.
На следующее утро с первыми лучами солнца Филибер захотел что-то показать ей в саду. Несмотря на короткую и беспокойную ночь, он был в отличной форме, готовый к новому дню. Он бесцеремонно разбудил Жанну, и влюбленные, наскоро приведя себя в порядок, бесшумно покинули дом, когда вся природа уже гудела от пения тысяч всполошившихся птиц. Жанна последовала за Коммерсоном, не задавая вопросов, заинтригованная и еще не совсем проснувшаяся. Что же он собирается показать ей настолько секретное и важное? Новую необычную находку?
– Представляю тебе Baretia bonnafidia, – с гордостью объявил Филибер, останавливаясь перед кустарником, покрытым мелкими синими цветами.
Взволнованной Жанне не пришлось долго теряться в догадках, чтобы понять намек на вымышленное имя, которое она носила на протяжении всей экспедиции: Бонфуа Барре.
– Не следует доверять кажущейся хрупкости этих маленьких цветочков, – заговорил ученый изменившимся голосом. – Это один из самых выносливых кустарников, он способен противостоять сильнейшим засухам и расти на любых, даже крайне неблагоприятных землях… – Он умолк, в этом коротком описании высказав всю свою любовь и свое восхищение женщиной, которая осмелилась последовать за ним на край света.
– Спасибо, Филибер, – прошептала она, совершенно потрясенная.
Они заключили друг друга в объятия, а затем Коммерсон прошептал ей на ухо:
– Этот вид войдет в каталог и теперь всегда будет известен под этим названием[13].
Они поцеловались, и Жанна прижалась лицом к груди Филибера как раз на уровне его сердца, которое билось с новой силой.
Вечером, при свете свечи, когда Жанна ушла спать, Филибер записал в своем дневнике: «Это растение с такими обманчиво хрупкими цветами посвящено отважной молодой женщине, которая, приняв мужскую одежду и личность, нашла в себе любопытство и смелость путешествовать по всему миру, по суше и по морю, сопровождая нас, хотя мы не подозревали о ее истинной природе. Множество раз она следовала за прославленным принцем Нассау и за нами, проворно пересекая самые высокие скалы Магелланова пролива и самые густые леса южных островов… Она станет первой женщиной, совершившей полное кругосветное путешествие, преодолев более пятнадцати тысяч лье. Ее героизму мы обязаны невероятным количеством образцов невиданных ранее растений и коллекций насекомых и ракушек, и с моей стороны, как и со стороны любого натуралиста, было бы несправедливо не воздать этой женщине должное, посвятив ей этот цветок».
Затем Коммерсон удовлетворенно отложил перо: сказать это было необходимо, чтобы однажды о подвиге Жанны узнал весь мир.
– И как продвигается наш дорогой друг в своих работах? – спросил принц Нассау, когда они с Жанной прогуливались по саду Памплемус.
– О, вы ведь знаете: он очень доволен, и у него совсем нет времени скучать! – с улыбкой ответила Жанна.
Молодой аристократ был постоянным гостем Шато-де-Монплезир, приходя туда ужинать почти каждый вечер, как и господа де Бугенвиль, Верон и Роменвиль, оживляя обстановку своими рассказами, столь же невероятными, сколь и красочными. Пьер Пуавр и его жена слушали затаив дыхание, их вопросы никогда не иссякали. Эти теплые уютные вечера немного утешали Бугенвиля, огорченного из-за почти что провала экспедиции. Не считая нужным открыто проявлять эмоции, он не показывал своего разочарования, отвлекаясь в светских развлечениях, всеми правилами которых хорошо владел, но горечь оставалась не менее острой. Верону так и не удалось понаблюдать прохождение Венеры по небу, Роменвиль не завершил и четверти ожидаемых наблюдений, Коммерсон застрял здесь по уважительным и неуважительным причинам, – придется возвращаться во Францию без них. Совсем не на такое надеялся командующий, в начале плавания преисполненный решимости вернуть экипаж в полном составе с минимальными потерями. К сожалению, жизнь внесла свои коррективы.
Принц и Жанна медленно шли по красноватым земляным дорожкам, останавливаясь на каждом шагу, чтобы полюбоваться каким-нибудь цветком или зарослями кустарника. Сад был спроектирован таким образом, чтобы прогуливающийся там мог путешествовать с одного континента на другой почти безо всяких переходов. Каждая экосистема была воспроизведена самым лучшим образом, над чем неустанно трудилась целая армия садовников.
Карл Генрих украдкой взглянул на Жанну. Он еще не оправился от потрясения, когда она впервые появилась перед ним в женском обличье. Не то чтобы он упал с небес на землю: интуитивно принц давно осознал правду. Но метаморфоза была настолько радикальной, настолько поразительной, что создавалось впечатление, будто последние несколько месяцев он провел рядом с двумя совершенно разными людьми, так и не сумев понять, как они сочетаются друг с другом. Редкой женщине хватило бы выдержки и смелости совершить то, на что отважилась Жанна, в этом принц был абсолютно убежден, что в его глазах делало эту женщину еще более исключительной личностью. Однако в то же время он был убежден, что ее подвиг обусловлен далеко не только амбициями и честолюбием. Конечно, Жанне потребовалась необычайная сила характера, чтобы решиться на такую авантюру, но Карл Генрих не сомневался в истинной причине ее решения, скрытой, но вездесущей. Любовь. Эта женщина совершила немыслимое прежде всего из-за любви, а не из каких-то других соображений.
Это прекрасно, думал он с восхищением. И тем более прекрасно, что в этой любви есть столько же смирения, сколько и силы. Последние месяцы, трудные, изнурительные, закалили молодую женщину, и сам принц стал доверенным свидетелем ее метаморфозы. Маленький слуга – сперва нежный и хрупкий, затем скрытный как тень – обрел уверенность и безрассудство. Карл Генрих видел, как Бонфуа сталкивался со многими ситуациями, нередко ужасными, и ни разу не сломался. Заселенный туда же, где располагались остальные матросы, маленький слуга не дрогнув перенес тяготы. Он заставил себя уважать, ни единой жалобы не слетело с его губ, и даже суровые мужчины опасались двух пистолетов, с которыми он никогда не расставался.
Принц хотел бы задать Жанне тысячу и один вопрос, особенно о той безумной любви, что связала ее с Филибером… на всю жизнь? Но он не осмеливался, сдерживаемый странной стыдливостью, а еще бесконечным уважением к Жанне.
Скоро принцу Нассау предстояло покинуть остров на «Ворчунье», оставив пару здесь. Без сомнения, они больше никогда не увидятся. Так устроена жизнь, она сводит и разводит людей. Тем не менее он знал: если существует на свете хоть один человек, которого он не сможет забыть до конца своих дней, это будет Жанна – миниатюрная, но сильная и мужественная женщина с серьезным личиком, которое может внезапно осветить простая улыбка. Она не позволила испытаниям подорвать свою жизнерадостность и способность любить. Ее темно-серые глаза, которые пронизывали до самой глубины души, не раз заставляли Карла Генриха вздрогнуть, а каштановые локоны, скрывающиеся под неизменным красным колпаком, казалось, только и ждали, чтобы снова освободиться. Да, он мог бы во многом ей признаться. Но единственные слова, сорвавшиеся с его губ, были обычной формальностью, хотя принц надеялся, что она сумеет истолковать молчание, гораздо более красноречивое и глубокое:
– Берегите друг друга, Жанна. Продолжайте так же внимательно следить за Филибером…
– Хорошо, – ответила она, смеясь. – Вы тоже научились его понимать и знаете, что наш друг не может долго сидеть на месте. Еще несколько недель – и жажда исследований наверняка превратится в настоящий зуд.
– Но я надеюсь, что он также уделит внимание и вам…
– О, не беспокойтесь. Филибер всегда присматривал за мной, пока никто не видел.
– Мне нравится, когда вы в платье, – выпалил принц с дерзким видом.
И снова раздался смех Жанны, ясный и легкий.
– Должно быть, вам это кажется очень странным.
Карл Генрих кивнул.
– Действительно, тут не поспоришь. Но, повторяю, так вам гораздо лучше. И продолжайте смеяться, Жанна. Приятно видеть вас такой радостной, как сегодня. Надеюсь, что так будет и дальше. Вы заслуживаете счастья больше всех остальных.
Принц был прав, полагая, что Жанна, достаточно проницательная и чуткая, правильно поймет его молчание. В тот же вечер, оставшись одна на веранде, она вспомнила их разговор, встревоженная печальным предчувствием: это их последний разговор, другого не будет. Только теперь она поняла, насколько сильно за время плавания привязалась к молодому аристократу, который умел обойтись без высокомерия и презрительной снисходительности, обычно свойственных его положению. Она знала, что Карл Генрих всегда присматривает за ней издалека и непременно вмешается при малейшем промахе Филибера. Только скромность и предельная деликатность удерживали принца на почтительном расстоянии. Жанна думала о нем с нежностью и благодарностью. И также думала о многом другом, что хотела бы ему сказать, если бы осмелилась.
Мелкий, но непрерывный дождь начался одновременно с приходом ночи, шелестя по листве и усиливая запахи земли и цветов.
Филибер, как всегда, с головой ушел в работу и писал у себя за столом при свете нескольких свечей. Эта требующая полной отдачи работа одновременно сближала и разлучала их, иногда слишком обременительная для их любви, да и для их здоровья тоже. Настолько всепоглощающая, что не терпела никаких ограничений.
Жанна была уверена в любви Филибера, такой цельной и властной, что не оставалось никаких сомнений. Она была счастлива находиться здесь и сейчас и даже не мечтала о другой жизни. Ни один мужчина не смог бы заставить ее трепетать так, как умел это делать Филибер. И все-таки Жанна не могла не признать, что именно его работа с самого начала тираническим и безжалостным образом управляла их жизнями, решая, какой путь выбрать. Столько жертв во имя ботаники – другой любовницы Филибера, высасывающей все его силы, подобно вампиру. И чтобы не подавлять эту страсть, жизненно важную для любимого, пришлось научиться следовать ей, подчиняться – таково было единственное условие, при котором Жанна могла разделить жизнь этого неуловимого человека, всегда находящегося в движении. Такова цена, иногда чрезмерная, которую Жанна платила за любовь ученого. Но, разменяв пятый десяток и заполучив в руки эдемский сад в качестве захватывающего предмета для изучения, Филибер, возможно, наконец остепенится. По крайней мере, Жанна на это надеялась.
Было крайне необходимо, чтобы ремонт на «Ворчунье» и «Звезде» завершился до сезона штормов, прежде чем Порт-Луи превратится в адскую ловушку. Обеспокоенные Пьер Пуавр и Бугенвиль ускоряли темп работ своими ежедневными визитами в порт. Лето в этих широтах не имело ничего общего с французским. Никакого ласкового умиротворения: экстремальный уровень влажности и адская жара. Кратковременные ливни, внезапные и обильные, смывали всё на своем пути. Потоки воды гнули, комкали, вымывали из почвы растения, свирепые дожди и ветер сминали лепестки цветов, срывали листву, ломали ветки, выкорчевывали, вырывали с корнем. Ограждения скрипели под их натиском. Вода просачивалась повсюду. В гавани корабли скакали на волнах, будто обычные деревянные игрушки. Пьер Пуавр уже сбился со счета, сколько судов утонуло у него на глазах вместе с товарами только потому, что экипажу не удалось вовремя поднять якорь: ошибка, которая очень дорого обходилась и повторения которой управляющий очень не хотел бы видеть.
Когда погода вынуждала оставаться дома, Филибер пользовался возможностью, чтобы заняться систематизацией гербариев или перепиской. Иногда Жанна помогала ему, но, если ученый не нуждался в ее присутствии, она присоединялась к Франсуазе, общество которой очень ценила. Та много расспрашивала новую подругу, особенно восхищаясь их таитянскими приключениями. Больше всего ее поразило, с какой легкостью аборигены разоблачили Жанну. Просто невероятно!
– Тебе было страшно? – спрашивала супруга управляющего. – Говорят, они очень красивые. И при этом совершенно необузданного нрава!
Франсуаза расспрашивала ее и об Аотуру, которого Бугенвиль всюду брал с собой, как духовного сына, и который настолько хорошо приспособился к европейскому образу жизни, что теперь мечтал открыть для себя Францию.
Жанна охотно рассказывала о своих приключениях в мельчайших подробностях, шутила и раскрывала секреты, забавляясь то озадаченным, то ошеломленным выражением лица собеседницы, которая не скрывала бурных эмоций. Однако она не рассказывала всего, сдерживаясь из скромности, а также из желания сохранить нечто сокровенное, особенно в том, что касалось ее отношений с Филибером. Возможно, потому, что Франсуаза с самого начала была критически настроена к роли Коммерсона, но ведь она не смотрела на мир взглядом безумно влюбленной женщины. Франсуаза не раз осуждала спутника Жанны, причем решительно и с негодованием:
– Из-за него ты пошла на такой риск! Он хотя бы понимает, сколько страданий тебе пришлось вынести? – И с уверенностью в голосе продолжала: – Мужчины такие эгоцентричные! Иногда они путают трусость с храбростью.
От таких слов Жанне становилось неловко. Преданность и любовь побуждали ее защищать Филибера при любых обстоятельствах, однако она не могла отрицать, что в словах подруги есть и доля правды, пусть даже много зависит от угла зрения.
Но Франсуаза никак не успокаивалась:
– Если я правильно поняла, половина гербариев создана твоими руками? Их сделала именно ты, от начала и до конца. Они хотя бы подписаны твоим именем? Почему все заслуги должны принадлежать Филиберу?!
– Да, пожалуй, – наконец согласилась Жанна. – К тому же почерк у нас совсем непохож, наши записи невозможно перепутать.
– Хм… Будет очень несправедливо, если в истории сохранится только его имя. Верно?
– Мы работаем не ради славы.
– Одно другому не мешает. Ты покажешь мне свои гербарии?
– Конечно, с удовольствием!
– Я далеко не так увлечена ботаникой, как вы, и у меня совершенно нет памяти на имена собственные, тем более когда они написаны на латыни! Но мне было бы крайне любопытно посмотреть, чего ты достигла. У тебя такая захватывающая жизнь, Жанна!
– У тебя жизнь тоже не самая обычная, – улыбнулась та, скользнув внимательным взглядом по слегка выпирающему животу молодой женщины.
Внезапно покраснев, та прошептала:
– Откуда ты знаешь? Даже моему мужу ничего не известно…
– Поверь, есть признаки, которые не обманывают… А в последние дни, особенно по утрам, тебе явно нехорошо.
Положив руку на живот, Франсуаза серьезно кивнула:
– Ты права… Через несколько месяцев у нас с Пьером будет ребенок. – Затем, резко вскинув голову, она с внезапной озабоченностью спросила: – Ты тоже считаешь нас странной парой? Если бы ты знала, какие злые сплетни ходили о нас, когда мы прибыли на остров!
Жанна уставилась на Франсуазу с непонимающим видом, а та продолжила:
– Пьер на тридцать лет старше меня. И к тому же однорукий. Поэтому некоторые сравнивали нас с Красавицей и Чудовищем. Знаешь эту сказку? Однажды некая добрая душа, не пожелавшая себя назвать, прислала мне экземпляр. Это было незадолго до нашего отъезда из Франции. Более чем странный свадебный подарок и любопытный способ пожелать нам счастливого пути, ты не находишь?
– Наверняка это был ревнивец или отвергнутый влюбленный.
Франсуаза, потупив взор, кивнула.
– Пьер и правда намного старше меня. Но, видишь ли, я знаю его с детства. Наши семьи были соседями и очень дружили. Меня его возраст и отсутствие руки никогда не смущали. У него такой блестящий ум, светлый, радостный, и с ним никогда не бывает скучно. И потом, Пьер искренне любит меня. Он хороший человек, ты знаешь…
– Филибер очень ценит его, и я охотно тебе верю…
– А у тебя нет детей?
Опустив глаза и машинально перебирая пальцами складки платья, Жанна ответила бесцветным голосом:
– У меня был ребенок. Мальчик. Он не выжил.
Чтобы Франсуаза, на лице которой ясно читалось жадное любопытство, не продолжила расспросы, Жанна резко встала, положив конец разговору. Некоторые воспоминания не предназначены для того, чтобы их пробуждать. А память о сыне была особенно тщательно погребена в самой глубине сердца.