Таити, залив Матавай, апрель 1768 года
– Земля, земля, вижу землю!
Слух распространился по всему кораблю быстрее полета пушечного ядра. Всеобщее волнение, крики радости: остановка, о которой столько мечтали, уже близко, рукой подать! Наконец-то показался остров Таити – ослепительный, захватывающий, пьянящий! Его не так давно обнаружил англичанин Уоллис, который описал эти берега как нечто восхитительное, сравнив с раем на земле, поэтому легенда о Таити не замедлила распространиться. Прозванный Утопией или Новой Китирой[10], он служил синонимом земли обетованной, порожденной воображением моряков и восторгами предыдущих исследователей.
Однако добраться до него было непросто, и оба корабля изо всех сил пытались найти проход через барьерный риф, совершая сложные маневры, которые в конечном итоге послужили тяжелым испытанием для нервов. Оба судна подошли к острову с северной стороны, через залив Матавай, где перед ними предстал огромный гористый амфитеатр, покрытый пышной растительностью. С береговой линии аборигены наблюдали за гостями и делали приглашающие широкие знаки руками. Издалека они казались обнаженными, по крайней мере до пояса, включая женщин, что подтвердил быстрый взгляд в подзорную трубу господина Верона. Множество пирог, невзирая на волны, отправилось встретить французов и сопроводить их шлюпки к берегу. Самый что ни на есть теплый прием и общительное, дружелюбное настроение. На борту «Звезды» и «Ворчуньи» царила настоящая эйфория, у многих глаза блестели от нетерпения и возбуждения. Никогда еще якорь не опускали так быстро!
Бугенвиль и два его капитана были доставлены к касику, вождю народа «добрых дикарей», которые во всех отношениях оказались такими, какими их представляли себе путешественники. Мужчины обладали чрезвычайно высоким ростом и крепкими телами с матовой гладкой кожей, покрытой татуировками. Не отставали от них по красоте и женщины – обворожительные, одна лучше другой, обнаженные до пояса, с цветами, воткнутыми в длинные черные волосы, – невыносимое зрелище для четырехсот мужчин, которые месяцами были лишены ласки. Кроме того, ходили слухи, что у таитянок добрый характер и совершенно свободные нравы, что обещало множество восхитительных эпизодов. Прием, оказанный вождем, соответствовал настроению его народа: веселый и восторженный. Он встретил Бугенвиля и его офицеров на пороге своего жилища в окружении своей семьи, по-видимому очень многочисленной, а также родственников всех возрастов и обоих полов. С любопытством наблюдая за прибывшими, туземцы образовали нечто вроде почетного караула, шумного и суматошного. Зазвучало пение, татуированные женщины с обнаженными грудями, одетые лишь в плетеные набедренные повязки, вышли вперед, чтобы предложить гостям ожерелья из цветов, после чего вернулись на место, покачивая бедрами. Их улыбки ослепляли и сводили с ума чувственностью. Ошеломленные французы уже не знали, куда и смотреть: не понимая здешних обычаев, они боялись нарушить правила и оскорбить любезных хозяев.
Вождь пригласил гостей сесть с ним на ковер, сплетенный из длинных душистых трав; тут же подали фрукты и напитки с неведомыми ароматами. Затем, раздвинув собравшуюся толпу, к ним присоединился молодой человек лет двадцати, который подсел к компании офицеров. До сих пор никто толком не разговаривал, все общались только с помощью мимики и жестов. Повернувшись к французам и положив одну руку на грудь, юноша представился:
– Аотуру. Весьма польщен. Я переводить для вас. Знать немного французских и английских слов. И учиться быстро.
Вздохнув с облегчением, Бугенвиль улыбнулся ему в ответ. Улыбка Аотуру была искренней и широкой, как у ребенка. Появление переводчика, предлагающего свои услуги, стало настоящим сюрпризом. Теперь визит мог пройти значительно легче. Бугенвиль попытался объяснить цель их приезда. Аотуру переводил, а вождь, важный и внимательный, время от времени кивал. Когда Бугенвиль закончил, касик, в свою очередь, взял слово, повергнув собравшихся в абсолютное молчание. Аотуру выслушал, а затем, повернувшись к посетителям, перевел:
– Он предоставляет вам девять дней гостеприимства.
– Всего девять дней? Но этого слишком мало для всего, что нам нужно сделать! – удивился Бугенвиль.
Простыми словами он постарался как можно лучше объяснить, почему им абсолютно необходима более длительная остановка: они должны проверить водонепроницаемость кораблей, заделать щели паклей, обмазать корпуса смолой, а затем дегтем. Заменить деревянные части, поврежденные соленой водой, отремонтировать паруса, пострадавшие во время штормов. Наполнить трюмы запасами продовольствия и пресной воды. Кроме того, в экспедиции участвуют известные ученые, которым требуется время, чтобы провести наблюдения, ведь здешние места представляются такими многообещающими и богатыми на открытия!
Но вождь оставался непреклонным и лишь покачал головой в знак отрицания. Нет: всего девять дней и ни одним больше.
Смирившись, Бугенвиль понял, что за обликом «простодушного дикаря» и врожденным гостеприимством скрываются непоколебимая воля и холодная ясность ума, с которыми нелегко тягаться. К сожалению, французы были не первыми европейцами, ступившими на землю таитянских предков, и, судя по всему, опыт общения с их предшественниками для племени оказался неоднозначным. Также вождь дал понять, что гостеприимство будет небескорыстным и от пришельцев тоже кое-что потребуется: туземцы ожидают обучения в области сельского хозяйства. Гвозди и металлические инструменты, которых они жаждут с тех пор, как узнали об их существовании, таитяне готовы обменять на древесину и продовольствие. Что же касается местных роскошных женщин, те охотно подарят свою благосклонность в обмен на всякую мелочевку и стеклянные бусины. Бугенвиль не стал спорить и принял устные условия соглашения с касиком.
Жанна поднялась на борт шлюпки, чтобы в свою очередь сойти на берег. Она была одной из последних, и ожидание на борту показалось ей бесконечным. Больше ни один матрос не обращал на нее внимания: все были увлечены богинями, которые махали им руками с берега, громко и соблазнительно смеясь. Жанну и саму ошеломила роскошная нагота, выставленная напоказ без малейшего стеснения, плоть, не скрывающая эротики. Господи боже! Путники оказались в мире, являющемся полной противоположностью ханжеским и лицемерным европейским нравам. Издалека Жанна заметила Филибера и принца Нассау, которые уже ступили на берег; чувственные и предприимчивые местные наяды уже готовились взять штурмом знатных европейцев. Даже в парижском борделе шлюхи не вели себя так дерзко и свободно. Молодая женщина не смогла подавить горький укол ревности. Упрятанная в отвратительный наряд маленького слуги, поставленная на один уровень с матросами, она чувствовала себя забытой, преданной, брошенной. И такой незначительной. Жанна подавила слезы, злясь на себя. Не хотелось даже на миг представлять себе, какой была бы реакция, начни она вести себя подобно таитянкам.
Когда шлюпки подошли достаточно близко к берегу, матросы прыгнули за борт и, погрузившись в воду почти до пояса, выстроились цепочкой, чтобы выгружать ящики и снаряжение. Все были в хорошем настроении и бодры: не каждый день приходится причалить к Эдемскому саду. Радостная толпа женщин, мужчин и детей подбадривала французов с берега, некоторые протягивали руки, чтобы помочь, – жадные и любопытные руки, готовые потихоньку что-нибудь стянуть, прибегая к наивным уловкам. При этом с лиц туземцев не сходили добродушные улыбки. Нагруженная мешком с вещами и ружьем, которое она старалась не замочить, Жанна тоже выбралась на берег с остальными моряками. Но едва она ступила на песок, как к ней, точно стая голодных собак, бросилась орда молодых таитян с криками:
– Вахинэ! Вахинэ![11]
От неожиданности Жанна не успела ни отреагировать, ни даже осознать, что происходит, схваченная множеством нетерпеливых рук, которые пытались раздеть ее, оглаживая, ощупывая и тыча в нее пальцем на глазах у всех, как будто она была неожиданной добычей. Солдаты бросились в воду, чтобы прийти ей на помощь. Матросы, потрясенные, тоже попытались выручить юного слугу из непонятного недоразумения. Подбежал Филибер, за ним по пятам следовал принц, и у обоих был непонимающий вид. Чувствуя, как страх овладевает ею, Жанна закричала. С нее только что сорвали шапочку, чьи-то руки скользнули под рубашку и между бедер, ее собирались поднять над землей и понести как охотничий трофей. Вождь, который тоже вышел на берег, заинтересовался общей суетой и приставил руку к голове козырьком. Он и положил конец этой сцене, приказав своим людям отойти в сторону. Те с сожалением подчинились, продолжая жестикулировать и кричать на диалекте, которого не понимал ни один сбитый с толку европеец. Жанна и Филибер обменялись беспомощными взглядами, одинаково потрясенные. Необходимость постоянно лгать и скрывать привела к тому, что между влюбленными образовалась пропасть, которую они уже не могли преодолеть, чтобы прийти друг другу на помощь. Под пристальным взглядом присутствующих Жанна почувствовала себя брошенной на произвол судьбы, еще более обнаженной и пристыженной, чем если бы ее полностью раздели. Антуан де Бугенвиль подошел к ней; от встревоженного и озадаченного взгляда, который бросил на нее глава экспедиции, желудок еще сильнее сжался. Вождь обратился к капитану, коснувшись пальцем кончика своего носа, а затем указав на Жанну. Он пытался объяснить, что обоняние не могло его обмануть: под заскорузлыми от грязи одежками скрывается вахинэ. Затем, подкрепляя свои слова размашистыми движениями, касик попытался обменять вахинэ на несколько местных женщин. Видимо, в глазах островитян Жанна считалась верхом экзотики. Она же опасалась упасть в обморок от ужаса. Но Бугенвиль, очень быстро взяв дело в свои руки, подозвал Аотуру, чтобы тот объяснил вождю: этот обмен невозможен. Бугенвиль дал понять мимикой и жестами, что это его личная собственность. Разочарованный и огорченный, вождь, однако, не стал настаивать. Наверняка он понимал, что лучше проявить осторожность и не забывать, что гости вооружены и славятся переменчивым нравом. Туземцы отступили, с сожалением оставив свою добычу. Филибер бросился к Жанне, но Бугенвиль властным жестом приказал ему оставаться на месте. Командующий напустил на себя раздраженный вид: они едва избежали дипломатического скандала. Он приказал Жанне следовать за ним в хижину, которую вождь предоставил в его распоряжение. С потерянным видом молодая женщина последовала за ним, чувствуя, как затылок и спина буквально горят от подозрительных взглядов. Внутри хижины еще не было ничего из обстановки, за исключением циновки из кокосового волокна, расстеленной на полу. Командующий предпочел остаться стоять. Устремив пристальный взгляд на Жанну, он бросил без всяких предисловий:
– Объясните мне, что сейчас произошло. Я думал, вы кастрат. Но это, очевидно, не так.
Жанна изо всех сил старалась, чтобы ноги у нее не подкосились. Она чувствовала себя безвольной тряпкой, всякое сопротивление было сломлено. Она находилась на пределе моральных и физических сил и не смогла удержаться от слез, когда Бугенвиль, спеша покончить с неприятным инцидентом, приказал ей раздеться.
Дрожащими руками она сняла шейный платок, затем рубашку, обнажив торс, покрытый вмятинами и красными пятнами. Жанна увидела, как на лице Бугенвиля недоумение сменилось состраданием, а затем ужасом. Она уже собиралась размотать ленту, стягивающую грудь, когда Бугенвиль поднял руку, делая знак остановиться. Он был бледен и выглядел искренне потрясенным. Он долго смотрел на нее, словно пораженный немотой, а затем хрипло заговорил:
– Коммерсону известно, кто вы?
– Нет, – солгала Жанна не моргнув глазом.
– Не могу себе такого представить…
– Хозяин считает меня кастратом. Он никогда не сомневался в моих словах и самым искренним образом верил мне. Это хороший и порядочный человек, лишенный каких-либо предрассудков. Он не желал обходиться без моих услуг. Мы привыкли работать вместе…
Жанна замолчала, пошатываясь и задыхаясь оттого, что пришлось так много говорить. Она не сомневалась, что Бугенвиль не даст себя обмануть, да и в любом случае слишком поздно: все кончено, потеряно. Такого нарушения правил ей не простят.
Однако капитан заговорил не сразу, с крайне озадаченным видом уставившись в сторону.
– Но почему вы выдали себя за кастрата? Вы же знали, на какой риск идете! Женщине на корабле не место.
– Вкус к приключениям, месье, – призналась она. – Я всегда мечтала жить как мужчина, без ограничений и препятствий. Мне очень хотелось путешествовать, открывать для себя новые земли…
– Значит, вам не страшно?
– Жажда приключений во мне сильнее страха, месье…
– Капитан «Звезды» заверил меня, что вы всегда вели себя образцово и вас не в чем упрекнуть. Что ваша скрытность так же велика, как ваша смелость. Ситуация действительно необычная. Мне никогда не случалось быть свидетелем ничего подобного. Вы знали, что нарушаете закон, не так ли?
Жанна кивнула, чувствуя себя несчастной и униженной.
– Неужели Коммерсон действительно не знал о том, что вы женщина? – настаивал Бугенвиль.
– Клянусь вам, месье! – горячо воскликнула она. – Это самый прямой и честный человек, которого я знаю.
– Мне тоже так кажется. Очень ценный член экипажа, к которому я сразу проникся большим уважением… и которого вы, кажется, стремитесь горячо защищать…
– Да, все так и есть…
– Однако благопристойность и требования дисциплины отныне запрещают мне оставлять вас на одном корабле с вашим хозяином.
– Конечно, месье, я понимаю, – пробормотала Жанна.
– Вы продолжите путь на «Ворчунье» в каюте, которая будет отведена лично для вас. Подальше от матросов, чтобы избежать конфликтных ситуаций. В последнее время и без того хватало напряженности: ваше присутствие чуть не послужило причиной взрыва на «Звезде».
– Поверьте, я сожалею об этом.
– Тем не менее я не желаю лишать вашего хозяина помощи и не хочу ставить под угрозу его исследования. Итак, вы сможете присоединяться к нему на берегу в любое время, когда это будет необходимо, но всегда в сопровождении двух солдат. Отныне никакие интимные или тайные контакты между вами не допускаются. Вы ни в коем случае не имеете права отойти от стражи, которая будет следовать повсюду за вами. Все ясно?
– Да, месье, – прошептала она, изобразив неловкий реверанс, демонстрирующий, что у нее гора с плеч упала.
– Во время нынешней остановки вам не дозволяется спать на берегу. Каждый вечер вы будете возвращаться на борт «Ворчуньи».
– Понимаю. Я бесконечно благодарна вам, месье.
В качестве ответа Бугенвиль отпустил ее немного смущенным жестом.
Жанна вышла на свежий воздух совершенно ошеломленная, а в это время раздавались приказы перенести ее скудные пожитки на борт «Ворчуньи». Командующий проявил невероятную доброту, в которую трудно было поверить. Впрочем, возможно, главная причина состояла в том, что его порядком беспокоила собственная репутация и он предпочел замять дело. Пока они находятся далеко от Франции, скандала все еще можно избежать. Время подведения итогов еще не наступило, и глава экспедиции собирался оттянуть его как можно дальше…
Затем Бугенвиль вызвал к себе Филибера, желая поговорить с ним. Жанна молча встретила Коммерсона на берегу, обменявшись с ним тяжелым взглядом, полным подавленной тревоги и немого вопроса. Жанна хотела бы успокоить любимого улыбкой, но солдаты не дали ей на это времени, поспешно потащив на берег, где их уже ждала лодка. Ни Филибер, ни Жанна не осмелились обернуться.
Вопреки ожиданиям французов, уверенных, что инцидент с Жанной станет лишь первым громовым раскатом грядущих гроз и началом порочного круга, за время остановки на Таити никаких происшествий больше не случилось. Конечно, моряки – люди суеверные, но большинство предпочло оставить без внимания тревожные признаки. Они прибыли издалека, много рисковали и часто фантазировали о Таити, поэтому не хотели признавать, что Эдемский сад оказался лишь видимостью. Однако недопонимание было вполне реальным и продолжало нарастать, выходя за рамки обычного языкового барьера. На самом деле тут столкнулись два мира, противоположные друг другу на всех уровнях, что ставило под угрозу неустойчивое сосуществование. Моряки, открыв для себя удовольствия откровенной, свободной от табу сексуальности и уверенные в своем праве завоевателей на очевидное превосходство, потеряли всякий контроль над собой и самоуважение. Одна стычка следовала за другой. В отношениях с туземцами возникла напряженность, дисциплина французов ослабла. Некоторые, перейдя всякие границы, совершали постыдные и предосудительные поступки. В конце концов капитанам обоих кораблей пришлось пойти на жесткие меры, всячески избегая дипломатического скандала.
Наблюдая за разгулом страстей соотечественников и считая его возмутительным и недопустимым, Филибер рискнул выступить, пытаясь объяснить, что высокомерие по отношению к так называемым дикарям на самом деле является лишь тщеславием, глупостью и грубостью, что недооценивать и презирать первобытные народы – признак гордыни. Не менее опасно преуменьшать и врожденное недоверие, которое испытывают к ним некоторые коренные жители, которым с незапамятных времен пересказывают апокалипсические пророчества, предвещающие появление чужеземцев – захватчиков и разрушителей. С точки зрения Коммерсона, доверительные отношения с местным населением, с таким трудом установленные их предшественниками, сейчас держались на волоске. Но его предостережения только усугубили немалую враждебность членов экипажа, которую ученый уже навлек на себя с самого Рошфора. Разве может читать им мораль человек, который сам нарушил правила, обманув коллег и без малейших угрызений совести погрязнув в разврате? Осмелиться притащить на борт любовницу! Должно быть, они славно проводили время! И он еще позволяет себе учить других? Неприятие, возникшее с подачи хирурга Вивеса, приобрело слишком большой размах, а Филибер нажил слишком много врагов, чтобы к его точке зрения прислушались. Вдобавок ему напоминали, что злоупотребления взаимны и что сами таитяне совершили много плохих поступков, чего Коммерсон не мог отрицать. Хитрые, коварные, лицемерные и упрямые туземцы без колебаний проникали ночью на корабли, чтобы украсть гвозди, инструменты, прицелы и даже пистолеты, нанося ущерб экипажу, которому приходится постоянно быть начеку. Также они без конца чинили препятствия работе ученых, следя за каждым их шагом, запрещая посещать определенные места на острове и выступая против сбора редких растений. Короче говоря, напряженность нарастала, и Филибер, ограниченный в передвижениях и стремлении к исследованиям, разлученный с Жанной, боролся с разочарованием и унынием. Сначала он по наивности идеализировал сотрудничество между двумя народами, направленное на взаимный обмен знаниями. Столько всего можно увидеть, исследовать, открыть для себя! Такое изобилие, что просто голова кружится! Французы и таитяне могли бы многому научиться друг у друга. Увы, он принимал желаемое за действительное и вскоре понял, что не увидит и десятой доли удивительного архипелага. Бо́льшая часть богатств острова так и останется недосягаемой, и это удручало Филибера.
Увы, у Жанны дела шли ненамного лучше. Сначала, верный данному слову, Антуан де Бугенвиль позволил молодой женщине присоединиться к Коммерсону в исследованиях острова, и каждое утро она сходила на берег в сопровождении двух солдат, которые следовали за ней по пятам. Все взгляды сразу устремлялись на нее, разговоры прекращались, Жанну разглядывали, караулили. Не говоря ни слова, с непроницаемыми лицами они с Филибером принимались за работу, но отсутствие близости не позволяло им находить поддержку друг в друге. Оба жили сегодняшним днем, не заглядывая в будущее. Над их головами словно повис дамоклов меч. Лишь изредка они осмеливались украдкой обменяться короткими взглядами. Жанну беспокоило, что изложенной ею версии событий недостаточно для оправдания Филибера. Его дальнейшая судьба тоже оставалась более чем неясной. Малейший неверный шаг, малейшая претензия к нему – и путешествие Коммерсона мигом закончится. Влюбленные могли бы дальше работать вместе, приспосабливаясь к новой ситуации, пусть и с трудом, если бы не вмешательство Аотуру. Полный решимости быть в гуще событий, молодой переводчик следовал за европейцами по пятам, вездесущий и энергичный. Питая к ним безграничное восхищение, он мгновенно привязался к Антуану де Бугенвилю, испытывая по отношению к нему почти детский восторг. Появление Жанны – вахинэ, наряженной под мужчину, – окончательно покорило юнца, и он буквально потерял голову. Аотуру происходил из народа свободных нравов, привыкшего удовлетворять свои желания самым естественным образом. Очарованный, он начал упорно преследовать Жанну, ища любой предлог, чтобы прикоснуться к ней, причем абсолютно недвусмысленно. Та не знала, куда деваться и какую линию поведения избрать, чтобы удержать назойливого таитянина на расстоянии. Ситуация могла бы выглядеть комичной, не будь поведение Аотуру настолько компрометирующим, что оно вызывало возмущение у моряков и раздражение у Коммерсона, который и сам был связан недавними запретами. Не обращая внимания на вызываемое им негодование, Аотуру вел себя как слон в посудной лавке. В конце концов Бугенвиль ради всеобщего спокойствия принял решение, что Жанна больше не покинет борт «Ворчуньи»: слишком рискованно.
И все же в глазах Филибера «добрые дикари» нашли идеальный баланс между природным и цивилизованным состоянием: он не мог не завидовать их свободе быть собой и ничего не стыдиться. Их культура и нравы являли собой полную противоположность тому, что было принято в Европе. Похоже, местным не мешали ни лицемерие, ни запреты или предрассудки. Они наслаждались жизнью, без комплексов и стеснения, словно большие дети. Такими, размышлял Коммерсон, и были представители человечества в изначальном виде: чистыми, откровенными, лишенными пороков, исповедующими равноправие и братство.
Что лишь подчеркивало собственные противоречия Коммерсона.
Аналитический и бескомпромиссный ум Филибера не щадил никого, даже самого ученого. Бесспорно, он страдает наивным идеализмом. Возможно, он даже преувеличивает достоинства туземцев, став жертвой собственной субъективности. Да и можно ли избежать подобных заблуждений? Впрочем, какая разница. Он был уверен только в одном: изучение аборигенных народов позволит ему многое узнать о себе и о пути развития общества, – узнать через взгляды других людей и образ их жизни, каким бы чуждым он ни был.
Местные народы считались языческими, и католическая церковь считала своим долгом вернуть их на путь истинный, как будто он всегда был единственно верным.
До чего же европейцы властные и тщеславные, что подавляют любое инакомыслие.
И он сам такой же запутавшийся, такой же зависимый от условностей. Коммерсон всегда следовал правилам, был таким же, как и остальные. Возможно, чуть более здравомыслящим и терпимым, но вряд ли более смелым. Восхищения свободой аборигенов ему было недостаточно, чтобы присоединиться к ним.
Филибер постоянно боролся со своими же ограничениями, не в силах их переступить. И понимал, что не вынесет, если женщина, которую он любит с таким чувством собственника, окажется в руках другого мужчины.
Собственнический инстинкт был присущ европейцам даже по отношению к себе подобным. Собственность всегда рифмовалась с властью и могуществом: чем большими благами ты владеешь, тем более уважаемым и важным считаешься. И само устройство общества активно способствовало этому: мораль, религия, образование. Тесная удушающая сеть, сплетенная предками, – правила, обязанности, подчинение, покаяние, самобичевание, суеверные страхи, раскаяние, чувство вины, Страшный суд, – из которой не вырваться. Европейцы рождаются в этих путах.
Итак, они с Жанной снова разлучены, но хотя бы Аотуру никогда даже не притронется к ней.
Обделенная и несчастная, Жанна довольствовалась тем, что любовалась красотой горных пейзажей с палубы «Ворчуньи». Она представляла себе Филибера, который трудится на берегу, не щадя сил, чтобы за отведенный им короткий промежуток времени совершить как можно больше открытий. Ведь вокруг столько видов растений, которых нигде в мире не найти! От сильнейшего чувства потери и опустошенности у нее сжималось горло. У такого требовательного и взыскательного человека, как Филибер, который никогда ничего не делает наполовину, крайне ограниченные возможности наверняка вызвали сильное разочарование. Ей не нужно было находиться рядом с любимым, чтобы представить его искаженное от раздражения лицо и обеспокоенный взгляд, предвещающий внутренние бури.
Филибер смотрел на окружающий мир не только взглядом ботаника. Он также хорошо разбирался в геологии и увлекался этнографией, с удовольствием узнавая как можно больше о встреченных народах, как уже делал в Бразилии и на Огненной Земле. Кроме того, из-за невозможности полностью посвятить себя изучению флоры, доступ к которой ему был ограничен, он принялся зарисовывать остров в мельчайших деталях, тщательно и усердно, до судорог в пальцах. Цветы тиаре, плоды сахарного дерева, яблоко Цитеры – просто глаза разбегались. Далекие, неприступные, поросшие высокой травой горы. Ракушки, собранные на побережье. Каноэ, которые легко скользили по бирюзовому океану, будто сделанные из пробки. Особенно примечательными были жилища туземцев: большие сооружения, фундаменты которых были сделаны либо из вулканического камня, либо из кораллов. Пол там покрывали песок и сухая трава, а стены, перегородки и крыша скреплялись веревками из кокосовых волокон. Перегородки делались из бамбука: иногда сплошные, иногда чисто символические. Массивные деревянные каркасы возводили высокими и остроконечными, чтобы лучше противостоять дождю и ветру, а крышей служили сушеные листья пандануса. Просто, эффективно и гениально.
При других обстоятельствах Филибер восхищался бы здешним мироустройством, заражая окружающих своим энтузиазмом. Но разлука с Жанной омрачала всё, даже жаркое таитянское солнце. Только беседы с астрономом Вероном или принцем Нассау еще могли примирить его с текущим положением. Общение с такими же страстными любителями, как и он сам, вдали от суеты и низостей остальной команды, помогало ученому сохранять веру и придавало сил. Ни один из этих двоих не проронил ни слова, узнав правду о Жанне. Если они и были шокированы, то никак этого не показали. У них хватило деликатности не менять манеру общения с Филибером, а молодой принц Нассау даже стал проявлять к Коммерсону еще больше теплоты и дружеской поддержки. Но для аристократа разоблачение не стало неожиданностью. Он даже признался самому себе, что испытал облегчение, узнав, что наказания не последует, особенно по отношению к Жанне: принц был готов заступиться за нее перед Бугенвилем, если возникнет необходимость. Единственным замечанием, которое Карл Генрих позволил себе однажды наедине с Филибером, были всего несколько слов:
– Мне редко случалось видеть такую удивительную женщину. Не потеряйте ее, когда все закончится.
Растерянно глядя на него и чувствуя, как горло перехватывает от волнения, Филибер молча кивнул.
Конец пребывания на архипелаге выдался бурным: убийство двумя моряками туземца за кражу свиньи ускорило отъезд исследователей. Разъяренный Бугенвиль приказал заковать провинившихся в кандалы, а на кораблях объявили боевую тревогу, чтобы как можно скорее сняться с якоря. Капитаны предпочли снова выйти в море прежде, чем события примут драматический оборот. Разочарованный, Филибер собрал снаряжение и погрузил в шлюпку, которая доставила его на борт «Звезды».
Бугенвиль также согласился взять с собой на «Ворчунью» бойкого Аотуру. Молодой туземец владел многими полинезийскими диалектами, поэтому его присутствие могло оказаться полезным для будущих исследований. Кроме того, Бугенвиль подружился с пареньком, оценив его откровенность, простоту и почти детский восторг. Вождь туземцев не стал возражать: Аотуру поручили стать связующим звеном между двумя народами, что послужит во благо и таитянам, и французам. В итоге высадка на острове заканчивалась не так уж и плохо…
Поднявшись на борт фрегата, молодой туземец широко улыбнулся Жанне, которая весело поздоровалась с ним. Подойти ближе Аотуру не дозволялось, но, судя по всему, его радовала сама возможность разделить с ней это приключение. Удивляясь каждой мелочи, таитянин освоился на новом месте без малейших затруднений. Оставалось последнее испытание: покинуть бухту. Обратный путь оказался ничуть не легче. На стоянке корабли потеряли два якоря, отрезанных острыми коралловыми рифами. Пироги вновь сопровождали суда по заливу, возможно так же спеша распрощаться с французами, как спешили поприветствовать их в день прибытия.
И снова впереди были только бескрайние просторы океана.