Тихий океан, 1768 год

Экипажи с облегчением вздохнули, оставив позади Магелланов пролив и его суровый климат; когда корабли вышли в Тихий океан, последовал настоящий взрыв радости. Зазвучало пение матросов – мощное и радостное, которое само по себе, казалось, способно надуть паруса. Рассекать воду еще никогда не было так весело, до состояния эйфории. Перед ними открывался океан – спокойный, как море масла, неожиданный и пьянящий. Теперь они находились в неизведанных просторах, но не чувствовали страха. Просто желание еще дальше раздвинуть горизонт, совершить прорыв в неведомое. Настоящее приключение начиналось здесь; единственными проводниками были навигационные инструменты, знание звезд, интуиция и несколько составленных предшественниками морских карт, неполных и неточных. Чтобы как можно лучше исследовать южные моря, «Ворчунья» и «Звезда» шли на расстоянии друг от друга, встречаясь только вечером. Они надеялись найти остров Пасхи, открытый голландцем Рогевеном в 1722 году, а также мифическую Южную Землю, описанную Дэвисом в 1688 году, но данные оказались неверными, а океан чересчур огромным. Это стало большим разочарованием. Из-за нехватки времени Бугенвилю пришлось смириться и отказаться от этой затеи. Убежден он был только в одном: на морских картах имеется еще много неточностей, которые необходимо исправить во время следующей экспедиции.

Вдалеке они видели атоллы, словно лежащие на воде. Никогда еще участники путешествия не встречали такой кристально чистой глади, таких светлых и спокойных пляжей. Океан переливался завораживающими бирюзовыми отблесками под ярко-голубым небом. Вокруг островов вода была настолько прозрачной, что в ней можно было разглядеть барьерный риф и множество рыб, в изобилии обитающих там. Населены ли эти места? Путешественникам показалось, что издали они заметили пироги, затерянные на побережье, и хижины. Несомненно, там были деревни, спрятанные за кокосовыми пальмами и другими деревьями. Но Бугенвиль счел путь между рифов слишком опасным и предпочел не устраивать стоянку.

* * *

Удар был жестоким. Резкая боль взорвалась в плече и даже в руке. Придя за пресной водой, чтобы сохранить в живых те немногие растения, которые Филибер собирал во время вылазок, Жанна не заметила матроса, который затаился в темноте. Он сделал ей подножку, а затем с силой прижал к переборке. От удивления молодая женщина не смогла сделать ни одного движения, чтобы защититься. У нее перехватило дыхание. Со слезами на глазах она подавила крик, когда обнаружила почти вплотную перед собой лицо мужчины, искаженное похотью и возбуждением, отвратительное и пугающее. От его дыхания, пахнущего тухлятиной, Жанну едва не стошнило. Она попыталась высвободиться или хотя бы отвернуть голову, но железная рука сжала ей челюсть, то время как другая рука, жадная, жестокая, пыталась пробиться сквозь ее одежду. В ужасе она почувствовала, как кислая желчь поднимается у нее во рту. Мужчина тяжело нависал над ней, глубоко и быстро дыша, ругаясь по поводу слоев ткани, которыми было замотано ее тело. Матрос просунул колено ей между ног, чтобы раздвинуть их. Чувствуя, что рот ей закрыли грязные пальцы, почти задыхаясь, сознавая свою беспомощность, Жанна почувствовала, как чужая рука втиснулась между бедер, а затем поднялась к промежности. Пленница застонала, дернулась и снова попыталась освободиться. Торжествующе посмеиваясь, мужчина еще теснее прижался к ней.

– Избавь меня от сомнений, маленький слуга… покажи, что ты прячешь под одежками. Подтверди, что ты так хорош, как я думаю!

Он пыхтел, точно кузнечный мех. Жанна попыталась укусить душившую ее ладонь, но не смогла и только еще больше возбудила моряка; тот, разозлившись, что ему сопротивляются, еще сильнее сжал ей челюсть, а затем ударил ее головой о переборку один раз, второй, третий. Ошеломленная, с гулом в ушах, Жанна испытала ужасное ощущение: она всего лишь жалкая беспомощная кукла во власти грубияна, который добьется своего, что бы она ни делала. Моряк был слишком крупным, слишком решительным, слишком нетерпеливым; его распалили целые месяцы невыносимых разочарований, подозрений и подавленных желаний. Дисциплина на кораблях была крайне суровой и беспощадной ко всем нарушениям правил. Никаких отклонений не допускалось. Матросов пороли и заковывали в кандалы за куда меньшие проступки. От порядка на корабле зависела сама судьба экспедиции: для всех них, затерянных на краю света, соблюдение дисциплины и субординации было жизненно важным. Двадцать офицеров находились на борту как раз для того, чтобы поддержать власть капитана при любых обстоятельствах. Поэтому Жанна, чувствуя, что вот-вот рухнет, придавленная весом разгоряченного матроса, лихорадочно размышляла о последствиях грядущего изнасилования. Возможно, есть и другие моряки, кто сейчас наблюдает за ними, не собираясь вмешиваться. Сообщники. Наслаждающиеся происшествием, разнообразящим монотонность бесконечного перехода. Они никогда не обличат своего товарища, скорее наоборот. Хуже того: если откроется, что она женщина, дело обернется против нее. Сочтут, что это она флиртовала с ними, играя с огнем. Никогда никаких женщин на борту – безусловное правило на флоте, за нарушение которого полагалось тюремное заключение. И если Жанна осмелится требовать справедливости, подать жалобу, ответственной за все последствия окажется именно она. Ее высадят с корабля, а с ней и Филибера, который окажется навеки опозоренным, а его репутация и честь будут разрушены.

Жанну охватило глубокое отчаяние. Никто не придет ей на помощь, все кончено. Сейчас этот мужлан изнасилует ее прямо здесь, в тошнотворной темноте трюма, и никогда больше она не осмелится приблизиться к Филиберу, поруганная, запятнанная, оскверненная навсегда. Она даже не осознавала, что по щекам у нее ручьем текут слезы. Жанна чувствовала только напористую руку, которая шарила по животу, стремясь забраться выше, к ленте, стягивающей груди.

– А ну убери лапы, негодяй! – раздался голос у них за спиной. – За такое тебя могут повесить…

Это было скорее шипение, чем речь: яростный глухой окрик, который говоривший постарался приглушить. Сильный удар кулака оторвал матроса от его добычи, заставив отлететь к трапу. Грубиян, слегка пошатываясь, выпрямился, но не посмел возразить ни единым словом, узнав заступника, который с угрожающим видом свысока смотрел на него.

– Проваливай!

Матрос немедленно повиновался, не заставляя повторять дважды, и тут же исчез в люке.

Затем мужчина повернулся к Жанне, которая бессильно упала на землю, свернувшись калачиком. Дрожащими руками она, как могла, поправила на себе одежду. Самое ужасное, что ее злоключения еще не закончились: на нее с яростью, не предвещавшей ничего хорошего, смотрел хирург Вивес. Присев на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ней, он долго разглядывал Жанну, а затем пробормотал:

– Кем бы ты ни был, мужчиной или женщиной, а то и кастратом… всего этого бы не случилось, если бы тебе до сих пор не попустительствовали. Спать в одной каюте со своим хозяином, как балованная собачонка! С самого начала твое место было на нижней палубе вместе с остальными парнями. Но наш дорогой месье Коммерсон, такой надменный и самодовольный, счел себя выше простых смертных, изображая утонченного аристократа. Тем не менее я не вижу ни частицы при его имени, означающей благородное происхождение, ни каких-либо привилегий, которые были бы ему предоставлены. Так что внесем полную ясность: ты ни единым словом не обмолвишься о случившемся. Слышишь меня? Молчи. А я собираюсь пойти и поговорить с нашим капитаном о растущем чувстве несправедливости среди моряков и о так называемом льготном проживании. И смотри, не попадайся больше, понятно? Иначе будешь иметь дело со мной.

Затем, не дожидаясь ответа, он выпрямился и решительно зашагал прочь.

* * *

В полуобморочном состоянии Жанна вернулась в каюту, которую делила с Филибером. Переволновавшись, она забыла о пресной воде для растений. Тихо проскользнув внутрь, она рухнула на кровать, сотрясаемая безмолвными рыданиями. Встревоженный Филибер оторвался от своей работы и бросился к Жанне. Челюсть, шею и предплечья его возлюбленной покрывали фиолетовые отметины.

– Но что случилось? – воскликнул в ужасе доктор. – Поговори со мной, Жанна! Скажи что-нибудь! Нужно промыть твои раны! Что за негодяй посмел поднять на тебя руку? Говори же!

– Ничего не случилось, ничего… я поскользнулась, упала с лестницы…

– Жанна, посмотри мне в глаза!

Молодая женщина выглядела пустой и безжизненной, как скорлупа ореха. Она никак не отреагировала на горячность Филибера, который, сам того не осознавая, схватил ее за запястья и грубо встряхнул.

– Не лги, пожалуйста!

– Вивес пошел жаловаться капитану. Он говорит, что мое место на нижней палубе вместе с другими парнями.

– Тебя хотят сослать туда?

– Да…

Филибер вскочил на ноги. Ярость буквально преобразила его, прежде бледного и изможденного.

– Подожди меня, не двигайся, я сейчас вернусь!

Когда Филибер ворвался в капитанскую каюту, Вивес уже излагал свою просьбу, яростно и убедительно. Напротив него с расстроенным видом стоял Шенар де ла Жиро.

– Мой слуга стал жертвой жестокого приставания! – рявкнул Коммерсон. – Требую возмещения ущерба!

– Да ну, этот простофиля сам себе навредил, загремев с лестницы, – саркастически парировал Вивес.

Двое мужчин уперлись друг в друга взглядами. Не будь рядом капитана, они перешли бы от слов к делу, настолько ощутимой была их ненависть друг к другу, густая, как смола.

– Остановитесь, господа! Я бы предпочел обойтись без применения силы на корабле. Мы найдем компромисс, который устроит всех.

– То есть? – прошипел Филибер.

– Поймите мою позицию, господин Коммерсон. Я не могу допустить мятежа на борту. Привилегированные условия проживания для вашего слуги воспринимаются моряками как несправедливость. Кроме того, команду терзают подозрения, которые только подпитываются слухами…

– Какие подозрения? Полная бессмыслица!

– Ну же, Коммерсон, вы не можете отрицать того, о чем все думают и перешептываются, – усмехнулся Вивес. – Ваш слуга на удивление женоподобен. Поэтому неудивительно, что о нем много что придумывают. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. И потом, видя, как вы ежедневно черпаете пресную воду для своих огородиков, в то время как остальные должны ограничивать себя, невозможно не забеспокоиться и не возмутиться.

– Но у меня есть задание, которое я должен выполнить, поручение, данное самим королем. Если я не привезу образцы, экспедицию можно счесть проваленной.

– Но выживание людей прежде всего! У нас уже несколько дней нет ветра, корабли не трогаются с места. Матросы обеспокоены, – возразил Вивес.

Филибер собрался вступить в спор, но капитан поднял руку, призывая к тишине.

– Вы оба правы, и тот и другой. И я понимаю точку зрения вас обоих. Но для меня на сегодняшний день самое главное – сохранять спокойствие на борту. Филибер, мне очень жаль, но вашему слуге придется вернуться на нижнюю палубу.

– Нет!

– Пожалуйста, выслушайте меня. Это единственное условие, если вы хотите и дальше иметь доступ к пресной воде для растений. А взамен наш общий друг проследит, чтобы вашего слугу не обижали.

Вивес еле заметно усмехнулся, не скрывая удовлетворения и торжествующей иронии.

– Положитесь на меня, я лично проконтролирую…

Делая вид, что не замечает ярости Филибера, капитан продолжил:

– Так вот, что касается вашего слуги… чтобы его оставили в покое, матросы должны быть уверены, что это не переодетая женщина. Ведь это не женщина, верно?

– Разумеется, нет, – холодно ответил Филибер, бросив взгляд на капитана, который, похоже, искренне сожалел, что пришлось задавать такой вопрос. – Это кастрат. Несчастный случай в детстве. Однако я был бы признателен, если бы вы избавили несчастного юношу от унижений.

Капитан сочувственно покачал головой:

– Понимаю. Я поговорю с боцманом, чтобы решить проблему раз и навсегда. Мы все искренне хотим, чтобы инцидент был исчерпан. Не так ли, Вивес?

– Лучшего и желать невозможно, мой капитан.

– Хорошо. Предупредите своего слугу, Коммерсон, и объясните ему ситуацию… Я уверен, что он поймет.

Филибер направился в каюту полный отчаяния и ярости одновременно. На палубе он столкнулся с молодым принцем Нассау, который, забеспокоившись, остановил ученого:

– Что происходит, мой друг? Вы, кажется, расстроены!

– Увы, вы ничем не в силах помочь.

– И все же скажите!

– Нет, я считаю, что вам лучше не настаивать. Но спасибо за вашу заботу…

Пораженный внезапной догадкой, принц вполголоса спросил, чувствуя, что его сердце сжимается от беспокойства:

– Как поживает ваш личный слуга Бонфуа? Сегодня его что-то нигде не видно.

Двое мужчин обменялись многозначительными взглядами, и Филибер убедился, что принц с самого начала обо всем догадался. Удрученный, он рассердился на собственную слепоту и несознательность. Он был настолько поглощен исследованиями и составлением гербария, занимающими все его время, что забыл о невыносимой судьбе Жанны. Сдержанность, смирение и самоотверженность молодой женщины довершили остальное. Стыд и отвращение к самому себе переполняли Коммерсона, подобно неудержимой тошноте. Его действительно едва не вырвало. Не ответив принцу, Филибер поспешно удалился, внезапно встревоженный мыслью, что Жанна осталась в каюте одна.

Он нашел ее лежащей на кровати, свернувшись калачиком. Слезы оставили влажные полосы у нее на лице. С замиранием сердца от грядущего разговора Филибер сначала попытался притянуть Жанну к себе и обнять. Но она оттолкнула его, отказываясь от любого физического контакта и упрямо держа глаза закрытыми. Чувствуя себя беспомощным, доктор поднялся и глухим голосом объявил:

– Капитан хочет, чтобы отныне ты спала на нижней палубе с остальными матросами.

Она ничего не ответила, словно не услышала его слов. Тогда Филибер продолжил, испытывая невыносимые страдания, из-за которых впору было завыть от ярости и боли, если бы вокруг не было чужих ушей:

– Ты всегда будешь держать при себе два пистолета, которые я тебе сейчас дам. Не расставайся с ними никогда, ни под каким предлогом. И не бойся пустить их в ход против первого же, кто осмелится поднять на тебя руку.

– …

– Я сказал капитану, что ты кастрат… Надеюсь, это защитит тебя. – Голос у него сорвался, и Коммерсон замолчал.

– Просто дай мне немного времени, – прошептала Жанна и зарылась лицом в матрас, чтобы заглушить рыдания.

Подавив стон, Филибер осторожно опустился рядом на постель, не смея прикоснуться к любимой, сгорбившись и опустив голову. Так они оставались в неподвижности долгие минуты – последние минуты передышки, вместе и в то же время уже порознь, поскольку Жанна отвергала любой физический контакт. Филибер не хотел даже представлять, что на самом деле произошло в трюме: его разум словно выключился, иначе ученый точно сошел бы с ума. Он чувствовал себя беспомощным, пойманным в ловушку, и был в двух шагах от того, чтобы сломаться. Доктор больше не мог выдерживать тесноту помещения, вынужденное затворничество, а также угрозу, нависшую над Жанной. Впервые с тех пор, как они покинули Рошфор, мысль о том, что им, возможно, не удастся закончить экспедицию вместе, пронзила разум Коммерсона, острая, как лезвие кинжала.

Тем временем Жанна пыталась прийти в себя и восстановить хладнокровие. Только дрожащие руки выдавали пережитое ею потрясение. Но в остальном она постаралась собраться как можно быстрее, осознавая, что впредь не должна становиться объектом подозрений или слухов. От этого зависит ее выживание. И, как у любого животного, которое подвергается преследованию, верх взяли первичные инстинкты. Для начала она состроила бесстрастное, отстраненное лицо, жесткое и решительное. Больше она не будет прятаться. Первому, кто осмелится задеть ее или сделать хоть малейший непристойный жест, она приставит дуло пистолета ко лбу. Она попросила Филибера оставить ее одну в каюте, чтобы промыть раны водой с мылом. Затем Жанна тщательно поправила многочисленные слои одежды, сожалея, что приходится кутаться, когда вся команда потеет от жары и то и дело норовит выйти без рубашки. Молодая женщина почти не обращала внимания на гнойные язвы, покрывающие тело там, где грубая ткань постоянно натирала кожу. Мази, чтобы унять жжение, больше не осталось. С холодной рассудительностью Жанна подумала, что ей не следовало ослаблять бдительность. В случившемся, несомненно, есть и ее вина. Действительно, эйфория у моряков постепенно уступила место скуке. У них снова появилось свободное время, чтобы размышлять и судачить между собой. Многие тосковали, слишком долго отлученные от женских тел, и остановка в Огненной Земле не принесла разрядки. Постепенно проявлялись и другие скрытые источники напряжения, особенно по части распределения пресной воды и продовольствия. Пока в поле зрения не появится земля, выживание экипажа зависит от запасов, которые постепенно истощаются. В трюмах размножались крысы, сводя моряков с ума. Звери умудрялись прогрызать самые толстые полотнища, а их шумные кавалькады мешали морякам уснуть. Регулярно по всему кораблю сверху донизу устраивались бойни крыс, хотя путники еще не дошли до того, чтобы их есть. Пока что все довольствовались тем, что закалывали грызунов и бросали за борт. Но были и муравьи, еще более грозные враги, которые набрасывались не только на запасы продовольствия, но и на растения, которые Коммерсон отчаянно пытался защитить. Он не переставал давить полчища насекомых, но этому занятию не было конца.

И морю, спокойному и гладкому как зеркало, тоже не было видно ни конца ни края.

Каждый член экипажа извелся в ожидании сигнала, выкрикнутого с марса, а капитан не отрывался от подзорной трубы.

Именно в такой обстановке Жан Бонфуа снова занял место в гамаке на нижней палубе. Его возвращение вызвало крики, свист, сардонические насмешки. Изображая безразличие, Жанна пробралась сквозь толпу, старательно избегая чужих взглядов. Она обходила матросов, которые намеренно мешали ей, и пресекала попытки сделать подножку. Вес двух пистолетов, спрятанных на поясе под рубашкой, успокаивал ее. Едва растянувшись в своем гамаке, она закрыла глаза, решив мысленно изолировать себя от комментариев, которые продолжали приглушенно звучать. Пол вокруг вибрировал, а балки дрожали под тяжестью свисавших с них тел в гамаках. Поскольку свечи были запрещены по всему кораблю, только бледный фонарь отбрасывал слабый отблеск со стороны люка. Все остальное было погружено в полумрак, переполненный храпящими и испускающими вонь тенями. Жанна собиралась немного ослабить давление повязки на груди, когда почувствовала, как ее вслепую нащупала какая-то рука.

– А правду про тебя говорят, что ты евнух? – пробормотал чей-то голос у самого ее уха.

Кровь у нее вскипела, и Жанна не раздумывая выхватила пистолет и грубо ткнула в туловище мужчины.

– Да ладно, ладно, полегче, Бонфуа. Просто я хотел спросить, верить этому или нет, – примирительно забормотал удивленный матрос.

– В таком случае проваливай! – прошипела она сквозь зубы.

Навязчивая рука, а затем и ее владелец подчинились, не заставляя себя долго упрашивать. Пристыженный матрос опустился на кучу канатов, которая служила подстилкой, когда все гамаки были заняты. Так как Жанна не участвовала в вахтах, ей, по крайней мере, не приходилось делиться спальным местом. Что же касается того, чтобы заснуть здесь, ей явно потребуется несколько ночей, чтобы осмелиться закрыть глаза и немного ослабить бдительность.