Магелланов пролив, Огненная Земля, декабрь 1767 года – январь 1768 года

Жанна едва оправилась от выкидыша, который удалось сохранить в секрете от остальной команды, выдав за сильную лихорадку, когда экспедиция наконец смогла снова выйти в море.

Опять очутиться в маленькой тесной каюте было нелегко. Но не только Жанна и Филибер чувствовали себя подавленными. Весь экипаж, похоже, охватили напряжение и беспокойство. Улетучились беззаботность первых дней и радость от противостояния с океаном. Шум и бахвальство закончились. Теперь было не время для шуток. Даже самые опытные моряки ходили с сосредоточенными и озабоченными лицами. Они готовились ко встрече с грозным легендарным Магеллановым проливом.

«Ворчунья» подняла парус. Бугенвиль был раздражен медлительностью и недостаточной маневренностью мощного фрегата, построенного специально для этой экспедиции.

– Тяжелый и неуклюжий, как башмак! – возмущался он, сожалея о быстроходности военных судов, к которым больше привык.

К счастью, капитан «Ворчуньи», Николя-Пьер Дюкло-Гийо, бывший корсар, был опытным моряком, уже знакомым с запутанной сетью каналов, а также с их коварными течениями и сильными ветрами, которые могли превратить пролив в смертельную ловушку.

И все же переход оставался не менее страшным испытанием: не было ни одного часа, чтобы нервы людей не подвергались сильной нагрузке. Морякам потребовалось ровно пятьдесят два дня, чтобы выбраться из ада густого тумана и ледяного ветра, когда они плыли, почти не двигаясь с места. На борту тщетно пытались защитить продовольствие от влаги и соленого воздуха. То же самое было у Филибера и Жанны: некоторые образцы растений в конце концов сгнили, к большому огорчению исследователей. Вся работа по сбору гербария оказалась напрасной.

В одну особенно беспокойную ночь, когда все считали, что настал их последний час, Жанна и Филибер прижались друг к другу на полу своей каюты, которая раскачивалась и тряслась, будто вот-вот развалится. Влюбленные дрожали от страха и холода, чувствуя сильнейшую тошноту. Хотя они были укрыты от ветра и дождя, одежда пропиталась влагой и давила на плечи. Буря была такой яростной, такой неистовой, что они едва слышали реплики друг друга; задыхаясь, выбиваясь из сил, крепко обняв друг друга и сцепив пальцы, они предпочли молчать. Возможно, завтра они уже будут мертвы. В голове Филибера проносился вихрь мрачных нездоровых мыслей. Чувствуют ли что-нибудь те, кто тонет? Насколько медленно и болезненно удушье? Или, может быть, первым не выдерживает сердце, застывая от холода воды? За свою врачебную карьеру он видел утопленников, похожих на спящих, – тех, кого выловили достаточно быстро, а также полностью распухших, фиолетовых, или разложившиеся тела, у которых не хватало кусков, словно откушенных и переваренных рекой. Такой вид смерти, когда, должно быть, видишь, как умираешь, будто только что пойманная рыба, которую сотрясают последние спазмы…

Смирившаяся и спокойная, Жанна тоже думала о смерти, хотя гнала от себя мысли о ней. Она не умеет плавать, поэтому дело кончится быстро. Она не собиралась бороться, а лишь думала о деревне своего детства, об огромных лесах, которые окружали ее, о растущих там дубах, которые, возможно, стали частью «Звезды», о тропинках в низине, так и манивших исследовать их. Жанна пыталась снова представить себе дом, в котором родилась, с удивлением осознавая, что некоторые детали ускользают от нее… что, возможно, она больше воображает, чем помнит. Она попыталась воскресить в памяти лица родителей, которые время предательски стерло, лица своих дяди и тети, двоюродных братьев и сестер. Лица доброго кюре и его экономки, старой горбатой тетки. Затем лицо мэтра Бордонне, аптекаря из Дижона. Это казалось ей таким далеким, словно принадлежащим к другой жизни. Кто бы мог тогда сказать ей, что она окажется затерянной посреди шторма за тысячи лье от родного Морвана и что бушующий океан, возможно, станет ее могилой на веки вечные?

Но Жанна не боялась и не испытывала ни малейшего сожаления. Она говорила себе, что жизнь и так оказалась невероятно добра. Если все должно закончиться этой ночью, она готова. Судьба подарила ей очень много, намного больше, чем можно было себе представить и на что надеяться. Ей всего двадцать восемь, но последние несколько лет стоят тысячи. И ни за что на свете она не променяла бы свою жизнь на другую.

Когда буря внезапно прекратилась, тишина показалась неестественной. Неужели, сами того не заметив, они перешли на другую сторону, в невидимый мир? Судя по всему, нет. Они все еще дрейфовали в адском проливе, через который могли осмелиться пройти только безумцы. Филибер, обладающий большим опытом, думал о первых моряках – героях, сумасшедших? – которые, рискуя жизнью, решили во что бы то ни стало пройти дальше, не зная, ждет их что-то за горизонтом или там лишь пустота. Конечно же, страх сжимал бедолаг в своих ледяных объятиях. Сколько кораблей разбилось об эти острые скалы? Здесь на каждом шагу подстерегали смертельные ловушки – огромное морское кладбище, населенное воинственными призраками.

Туман рассеялся, явив взору негостеприимный архипелаг с неровными очертаниями, будто рваный, истерзанный ветром и волнами, хаос скал, делающих плавание медленным и опасным. Берег был недалеко, но сейчас они не осмеливались приблизиться к нему, опасаясь разбиться о подводные камни. Казалось, потоки воды только и делали, что бешеным вихрем вращались вокруг, словно корабль оказался в царстве древнего бога, яростного и мстительного.

Однако необходимость сделать остановку, чтобы пополнить запасы продовольствия и пресной воды, становилась настоятельной. Поскольку англичане опередили экипаж «Звезды» на несколько лет, моряки старались следовать тем же курсом, что и предшественники, в надежде вскоре причалить. Когда они наконец отыскали бухту Фортескью, в глубине которой находился Порт-Галант, путники с облегчением испустили радостные крики.

У французов не укладывалось в голове, что люди могут жить в таком неприветливом краю, продуваемом ветрами и под почти непрекращающимся дождем. И тем не менее эти земли были плотно заселены – правда, разрозненными кочевыми племенами, но сумевшими идеально приспособиться к исключительно тяжелым условиям Огненной Земли. Едва экипаж ступил на землю, как первые патагонцы пришли поприветствовать их с доброжелательными улыбками. Это были простодушные люди с коренастыми фигурами, высокие и плечистые, с крупными головами с выступающими скулами и слегка раскосыми глазами. Их лица и тела напоминали по цвету старую кожу. Казалось, туземцы давно ожидали гостей и теперь толпились вокруг шлюпок, спеша затеять торговлю с французами, высадившимися на берег во главе с высокомерным хирургом Вивесом. Последний оставил свои «орудия пыток», как любил насмехаться Филибер, и превратился в ярого коммерсанта, рассчитывающего хорошо заработать. Испытывая отвращение к такому поведению, Филибер не скрывал своего презрения.

Больше всего патагонцы были в восторге от теплых плащей из шкуры ламы, с непревзойденным мастерством сделанных кожевниками Старого Света; они с завистью щупали их. Жанна и Коммерсон с удивлением следили за обменом, где каждый бормотал на своем языке, но жесты, красноречивые и экспансивные, позволяли понимать друг друга. Иногда в разговоре проскальзывали английские слова: некоторые патагонцы успели выучить их, общаясь с британскими моряками, которые, в отличие от членов французской экспедиции, не в первый раз совершали проход через пролив.

Сидя прямо на песке, Филибер тщательно записывал все свои наблюдения, зарисовывал физиономии и силуэты. Ветер трепал страницы его записной книжки, в итоге пришлось использовать камень в качестве пресс-папье. Тем временем Жанна осмелилась сделать несколько шагов по пляжу, не отходя, однако, слишком далеко.

Как только позволила погода, снарядили трех лошадей, и трио в составе Коммерсона, Бонфуа и Нассау отправилось на разведку в сопровождении очень дружелюбных патагонских наездников. Невозможно было не подружиться с этими людьми, обладающими простым сердцем и добротой безо всяких задних мыслей. Они почли за честь сопровождать незнакомцев, столь непохожих на них по внешнему виду и обычаям. В непосредственности туземцев было много детского и трогательного, что нравилось Филиберу, но в то же время он понимал, что нет более опытных и закаленных людей, а за внешним простодушием скрывается глубокая мудрость древнего народа. Тем временем принц, внимательный и полный восхищения, не сводил взгляда с прислужника Бонфуа, который, нагруженный, как вьючное животное, нес на себе тяжелый груз в виде нескольких сумок и ружья, ни разу не пожаловавшись и даже не поморщившись. Одежда слуги стала серой и жесткой от грязи, а ее трение о кожу, должно быть, вызывало сильнейшее раздражение, учитывая зуд, которым юноша, судя по всему, иногда страдал. Закутанный по самую шею, с короткими волосами, убранными под красную шерстяную шапочку, Бонфуа имел вид самого что ни на есть загадочного андрогинного существа, не принадлежащего ни к какому полу, что смущало принца. Но если за этим нарядом действительно скрывается женщина, которая согласилась подурнеть и отречься от всего, что составляет очарование слабого пола, значит, у нее душа выдающейся искательницы приключений. И действительно, таинственного слугу, похоже, ничто не могло испугать: ни холод, ни голод, ни физические усилия. Стойкий к трудностям и боли, решительный, упрямый, он был похож на своего хозяина, такой же любопытный и жадный до новых впечатлений.

Земля, на которую они ступили, даже отдаленно не походила на то, что им до сих пор случалось видеть. Везде царила бесконечная пустошь, постоянно обдуваемая сильным ледяным ветром. Там росли только мох, лишайник и злаки. Также попадались болота, в которых лошади увязали, пробираясь вперед с большим трудом. Без опытных проводников Филибер и его спутники тысячу раз застряли бы или заблудились. Они продвигались не особенно быстро, очень часто останавливаясь, чтобы получше разглядеть местные растения, и это несмотря на ужасную погоду, которая портила все удовольствие от открытий. Путники были сплошь покрыты грязью, мокрые с ног до головы и словно захмелевшие от непрекращающегося ветра.

Первые леса, очень густые, появились позже, когда они шли к югу. Постепенно пейзаж менял облик, и одновременно все сильнее ощущался перепад высот. Здесь росли белые буки – знаменитые магеллановы буки, – только они могли противостоять холодным ветрам. На горизонте заснеженные вершины скал буквально упирались в небо. Но у путешественников не было ни времени, ни возможности забираться ради исследований так далеко.

Места были абсолютно безлюдными. Всюду, куда бы ни устремлялся взгляд путешественников, не было ни одной живой души, за исключением местных проводников. Здесь обитали лисы, бобры, чьи огромные плотины то и дело попадались по дороге, и кондоры. На обратном пути исследователи нашли время, чтобы изучить необычную здешнюю флору – маленькие розовые соцветия, которые росли прямо на камнях, источая удивительный запах шоколада. Жанна не удержалась от восторженного возгласа. Филибер взял несколько этих странных растений в качестве образцов для гербария, а затем принялся их зарисовывать, как можно дальше вытянув перед собой ногу, гноящаяся рана на которой продолжала причинять ему боль. Как и с другими открытиями, он не скрывал своего энтузиазма, а поскольку новое растение еще не было известно европейцам, его следовало как-то назвать. Выбор был не особенно долгим: цветок нарекли Nassauvia в честь спутника по научным вылазкам, верного и преданного друга.

– Ну вот, теперь есть растение, названное в мою честь! – воскликнул польщенный принц. – Тоже способ остаться в памяти потомков. Спасибо, друг мой!

– Жаль, мы не сможем сохранить в первоначальном виде этот удивительный запах, – пробормотала Жанна.

Все трое заговорщицки улыбнулись друг другу.

* * *

Вернувшись в Порт-Галант, Филибер продолжил тщательно редактировать записи, а также составлять письма, предназначенные для многочисленных адресатов: семьи, друзей, коллег-ботаников из Королевского сада. Это отнимало у него безумное количество времени, но, будучи самоотверженно трудолюбивым, доктор никогда не давал себе передышки. Жанна же сортировала собранные образцы, чтобы как можно тщательнее их классифицировать и поместить в гербарий. Со времени остановки в Бразилии многие засушенные растения успели заплесневеть. Условия хранения на «Звезде» были непростыми, отчего у Филибера случались периоды сильного разочарования и уныния, портившие ему настроение, и он больше беспокоился об образцах, чем о ране на ноге, которая продолжала гноиться.

Филибер и Жанна работали молча, бок о бок, привыкшие двигаться, не мешая друг другу даже в таком тесном помещении, как занимаемая ими каюта. С момента отъезда из Монтевидео влюбленные больше не прикасались друг к другу и даже не целовались: уж слишком насыщенными и утомительными были их дни. Вдобавок Жанна чувствовала себя очень подурневшей… Она и сама больше не знала, кто она: бесполое существо, лишенное желаний, поскольку и в ней самой больше не осталось ничего желанного? Временами ее вгоняли в краску настойчивые взгляды молодого принца. Смущенная, она подозревала, что тот все понял. Жанна не боялась, что Карл Генрих их выдаст: она знала, что он, будучи человеком чести с благородным сердцем, не предаст друзей. Но мужской взгляд, который он иногда бросал на нее, когда думал, что она не видит, – недоверчивый, озадаченный, почти сострадательный и полный жалости – было тяжело выносить. Принц словно служил ей бескомпромиссным зеркалом, напоминающим о том, чем она пожертвовала. Также Жанна знала о слухах, которые ходят о ней среди остальной команды. Молодую женщину преследовали непристойные словечки, вопросы, непонимание. Ей не раз пришлось столкнуться с приставаниями и заметить множество грубых жестов в свой адрес. И даже угроз. Почему этот слуга не общается с другими мужчинами? Почему его никогда не видят без рубашки, когда он умывается? Почему он прячется, чтобы справить естественные надобности? Хирург Вивес тоже не оставался в стороне. Этот хитрый и коварный человек, точно хищная птица, выискивал малейшую оплошность в поведении Жанны. Его острая неприязнь к Коммерсону, в полной мере взаимная, только подливала масла в огонь. Поэтому Жанна научилась не доверять корабельному хирургу и по возможности избегать его. Когда двое мужчин до такой степени не могут друг друга терпеть по самым серьезным в мире причинам, включающим соперничество, борьбу самолюбий, неискренность и ревность, следует ожидать, что противоборствующие стороны позволят себе даже удары ниже пояса.

Но что вызывало еще большее беспокойство, так это язва на ноге Коммерсона, которая отказывалась заживать. Запах, исходящий от нее, когда Жанна снимала повязку, был невыносимым. Несмотря на природную стойкость, Филибер с трудом удерживался от гримас боли. В некоторые дни даже езда на лошади была для него мучением. Тогда они довольствовались тем, что бродили по берегу. Там тоже было на что посмотреть. Кто бы мог предположить, что в столь отдаленных краях обитает такой необычный животный мир: забавные морские выдры, важные увальни-пингвины, морские львы, шумные и настолько огромные, что лучше к ним не приближаться. В воздухе хозяйничали бакланы и альбатросы, пикирующие в бурные потоки.

Бугенвиль велел обследовать все побережье: требовалось подтвердить и улучшить морские исследования, проведенные его предшественником господином де Женном, карты которого до сих пор считались авторитетным источником информации. Таким образом путники добрались до островов Рояль и Руперт в сопровождении чрезвычайно игривых маленьких дельфинов, которые очаровали команду своим изяществом – черная спина и голова, остальное тело безупречно белое, – а также виртуозными кружениями и прыжками.

Филибер часами рисовал их грифельным карандашом в альбоме для набросков. В это время другие ученые были тоже заняты: Роменвиль – своими картами, Верон – расчетами и астрономическими наблюдениями.

Остановка длилась три недели, все это время исследователи и инженеры могли работать, а корабли пополняли запасы продовольствия, пресной воды и древесины. Для кораблей требовалось ужасно много дерева, поэтому англичане, которые были здесь до Бугенвиля, оставили многочисленные следы своего пребывания: пни от недавно спиленных и срубленных деревьев, а также инициалы и даты – 1766, 1767, – вырезанные повсюду как свидетельство господства грозных англичан, вездесущих во всех океанах. Соперничество с Францией не ослабевало…