Атлантический океан

Очень скоро они потеряли землю из виду, затем исчезли и чайки. И вот остались только необъятное небо, сливающееся с бескрайними просторами океана, и бесконечные оттенки серого, иногда довольно грозного вида. Невозмутимый и решительный, корабль бороздил волны, бросая вызов головокружительной глубине и подчиняясь капризным ветрам, которые заставляли его раскачиваться. Дни протекали в неизменном строгом ритме, размеченном звоном двух колоколов «Звезды». Большой, висящий на носу корабля, объявлял время приема пищи; второй, поменьше, на корме отзванивал четверти. А капеллан призывал команду к утренней и вечерней молитве.

Филиберу, который ежедневно встречался с другими учеными в кают-компании, служившей залом заседаний, было неуютно оттого, что Жанна сейчас не рядом с ним. Неприятная дрожь постоянно пробегала у него по спине, когда он слышал, как матросы сурово обращалась к его любимой женщине:

– Эй, Бонфуа! Чего не идешь жрать с нами?

В ее адрес то и дело летели оскорбления, насмешливые и унизительные, и не без причины: слугу доктора считали женоподобным, неразговорчивым и заносчивым. Этакий молодой выскочка – готовая причина дразнить юнца и пытаться вывести его из себя. Надо же иногда развлечься. Но больше всего Филибер опасался корабельного хирурга Франсуа Вивеса. Этот человек-гора с обветренным лицом, черными как вороново крыло волосами и дерзкими голубыми глазами смотрел вокруг уверенным и слегка саркастичным взглядом многоопытного человека, который все видел и все пережил. С самого начала эти двое враждебно поглядывали друг на друга: и тот и другой опасались или, как выразилась Жанна, не переваривали друг друга. Простой хирург – профессия, согласно пренебрежительному мнению Филибера, сродни ремеслу мясника. Вивес был вовсе не рад присутствию «соперника» на борту, чего даже не скрывал, вмешивая команду в их ссоры и выискивая малейший повод, чтобы поднять шум. Их проживание бок о бок рисковало стать и вовсе тягостным, если бы оба не пришли к тому, чтобы вовремя расходиться в разные стороны. Кроме того, Вивес был одним из тех пройдох, на которых Филибер обрушивался открыто и бескомпромиссно. Обычай – своего рода привилегия – позволяет офицерам брать на борт полные ящики украшений, посуды, инструментов и предметов, чтобы продавать или обменивать ценности во время заходов в порт. В итоге ящиков оказывалось столько, что их впечатляющий объем неизбежно посягал на и без того скромное место для проживания, вынуждая остальную часть экипажа ютиться в тесноте. Даже ученым пришлось ужаться, чтобы освободить место для офицерского барахла. Филиберу это казалось просто возмутительным, и он не преминул заявить об этом громко и открыто. Обеспокоенная Жанна попыталась его утихомирить.

– Ты навлечешь на себя беду, если не будешь лучше взвешивать свои слова, – предостерегла она любимого однажды вечером. – Нам всем предстоит жить вместе долгие месяцы. У Вивеса хорошо подвешен язык. Экипаж знает его и прислушивается к его мнению.

– Понимаю, но…

– Правила устанавливаем не мы, Филибер. Положение у нас и без того неустойчивое. Смирись с правилами, пожалуйста, и не настраивай офицеров против себя.

– Возможно, ты права. И все же как хочется выбросить весь этот хлам за борт! – упрямо пробормотал Филибер.

Другой пассажир, напротив, сразу понравился Жанне. Его приглашение на борт тоже обеспечили привилегии, а не особые заслуги или научные достижения. Молодой принц Нассау-Зигенский, аристократ со светло-каштановыми волосами и бледным лицом, которому едва ли исполнилось двадцать два года, был в науках явным дилетантом. Но безмерная страсть к приключениям, а также высокий титул, отличные связи и щедрое пожертвование дали ему возможность присоединиться к экспедиции, куда его приняли с распростертыми объятиями. Вопреки всему он первый заговорил с Жанной, когда та сидела на корточках на юте перед надежно закрепленными клетками с курами, утками, индейками и голубями.

– Бедные создания, не хотелось бы мне быть на их месте! – произнес принц в качестве преамбулы.

Удивленная, Жанна вскинула голову и обнаружила, что он возвышается над ней с приводящей в смущение улыбкой на губах. Она не слышала, как Карл Генрих подошел, а тем более ее повергло в недоумение, что он так запросто обратился к ней. Поскольку она молчала, как из осторожности, так и от удивления, принц самым естественным образом продолжил, присев рядом с ней на корточки:

– А скоро для них начнется настоящий ад: вот погодите, когда разыграется буря. Вы первый раз поднялись на борт?

Жанна кивнула.

– Вы слуга Филибера Коммерсона, не так ли? Я сам увлекаюсь ботаникой и очень хотел бы сопровождать вас во время вылазок на сушу, чтобы воспользоваться ученостью вашего хозяина.

– Конечно, – пробормотала она хриплым голосом, стараясь говорить с мужской уверенностью.

Слишком миниатюрная, Жанна знала, что производит впечатление мальчика-подростка, едва вошедшего в пубертатный период. Поэтому у нее не было никаких оснований полагать, что ее собеседник легче прочих разгадает тайну, которую она так тщательно хранит. Однако острота взгляда Карла Генриха, пусть и доброжелательная, повергала ее в смятение. Они были так близко друг к другу, что их куртки и колени соприкасались. Забавляясь, молодой принц просунул руку в клетку с курами и принялся дразнить их. Те в ответ обиженно закудахтали. Затем он выпрямился и, прищурившись, посмотрел на горизонт, внезапно сделавшись серьезным.

– Надеюсь, вы хорошо переносите качку, – пробормотал он.

Поднявшись в свою очередь, Жанна проследила за его взглядом и заметила большие черные тучи, клубящиеся на горизонте. Казалось, они еще очень далеко, но ветер неуловимо изменился, теперь она и сама это ощущала. Цвет неба потемнел до свинцово-серого, и старшие матросы с обезьяньей ловкостью вскарабкались по выбленкам[7], чтобы свернуть паруса.

– Я восхищаюсь этими храбрецами, – сказал принц, будто размышляя вслух. – Кажется, головокружение им неведомо.

В самом деле, у них над головой моряки демонстрировали невероятную эквилибристику, зависая над пустотой, несмотря на усиливающийся ветер.

– Думаю, мне пора идти в укрытие, – продолжил молодой аристократ. – Вам следует поступить точно так же.

Жанна кивнула в знак согласия.

– Буду рад, если новая встреча с вами не заставит себя ждать, – в заключение сказал Карл Генрих, широко улыбнулся и ушел, оставив Жанну в полном замешательстве.

Однако в ближайшее время им не представилось такой возможности, поскольку, как и предсказывал принц, вскоре налетел ураган и разверзся настоящий ад.

Жанна и Филибер, как и большинство членов экипажа, оказались прикованными к постели и буквально умирали, извергая наружу содержимое кишок и желудков, терзаемые яростным океаном. Под натиском ветра и гигантских волн «Звезда» страдальчески трещала, то взмывая, то опасно заваливаясь набок, словно вот-вот пойдет ко дну. Не добавляли радости и смешанные запахи смолы и зверинца. Предоставлен ли сейчас корабль сам себе? Не в силах даже сесть, Жанна гадала, есть ли наверху, на залитой водой палубе, хоть один человек, который может держать штурвал. В разгар шторма, в ужасе и почти в агонии, она решила, что настал ее последний час, не сомневаясь, что великолепный корабль вот-вот превратится в плавучий гроб. Лежа рядом, Филибер больше не смотрел на возлюбленную: он застыл как мертвый, с закрытыми глазами, бледный и изможденный. Чувствуя, как сердце сжимается от страха, Жанна собрала последние силы и протянула руку в его сторону, коснувшись потного лба. Филибер не пошевелился. Обессиленная, она позволила руке снова упасть, подавив рыдание. Почти сразу же бедняжку захлестнул новый приступ рвоты, болезненной и едкой. Впрочем, в желудке уже давно ничего не было, хотя он продолжал сжиматься в спазмах.

Шторм прекратился через два бесконечных дня, почти внезапно. Первым побуждением для экипажа было выйти на палубу подышать свежим воздухом: все спешили сбежать из кают и трюмов, провонявших рвотой. Экипаж держался уже не с такой важностью, производя впечатление изможденных теней, восставших из мертвых. Напрасно не менее потрепанные ветераны с насмешливым видом уверяли, что в конце концов, повинуясь обстоятельствам, к качке привыкаешь. Многие клялись впредь не пускаться в морское путешествие из страха вновь пережить этот неизбежный кошмар. К их числу принадлежал и Филибер. Провалявшись как тряпка с вывернутым наизнанку желудком, теперь он боялся следующего шторма, уверенный, что не переживет его.

– Впервые ступить на сушу после нескольких месяцев в море будет не многим легче! В течение нескольких дней чувствуешь, как земля качается у тебя под ногами, будто ты все еще на корабле. Даже в постели головокружение не отпускает! – доверительно сообщил Филиберу судовой писарь, когда они, стоя рядом, хватали воздух жадными глотками.

Уполномоченный приказом короля записывать каждую деталь экспедиции был среднего возраста, сухощавый и долговязый. После недавнего шторма его лицо сохраняло неприятный зеленоватый оттенок, хотя он пересекал океан не в первый раз.

Каждый комментировал испытанные мучения. Те, для кого это было первое в жизни морское путешествие, смотрели друг на друга с потрясенными лицами выживших. Инженер-географ Роменвиль, который неправильно закрепил ящики с оборудованием, был вынужден терпеть их непрекращающееся скольжение, не в силах встать, чтобы исправить положение. В трюме паника и запахи животных смешивались со стонами страдающих людей. Стоявшая на полуюте клетка с курами просто улетела. Но экипаж только что сам находился на пороге смерти, поэтому судьбу, постигшую домашних птиц, сочли наименьшим из зол – все, за исключением Жанны, которую это страшно огорчило, несмотря на доводы разума.

Пекарь и повар снова взялись за дело, но у многих желудок еще недостаточно окреп, чтобы переварить хоть кусочек пищи.

Между тем небо снова стало чистым, подул резкий ледяной ветер. Затишье. Худшее было позади. Пока что – до следующего шторма, который наверняка сомнет их. Филибера тошнило от одной только мысли об этом. Привыкнет ли он когда-нибудь к бурям? Возможно ли это вообще? Помимо ужасного недомогания, он также очень боялся, что они с Жанной утонут. Укрывшись от посторонних взглядов в своей каюте, возлюбленные ненадолго обнялись, ощупывая друг друга, словно желая убедиться, что они выжили и недавние мучения остались лишь неприятным воспоминанием, а также ища во взгляде партнера силу продолжать и не поддаваться сомнениям.

Поднявшись на цыпочки, Жанна поцеловала Коммерсона в лоб, а затем в веки.

– Не переживай, Филибер, все наладится. Надо верить в нашу счастливую звезду, – прошептала она. – Мы знали, что будет нелегко.

– Это ты моя счастливая звезда, – ответил он, целуя ее в губы.

Все паруса подняли, чтобы высушить их на ветру, а матросы выносили постельное белье и гамаки на палубу, превращенную в огромную сушилку. Холод был весьма ощутимым. Лица и пальцы у всех онемели и покраснели. Соль разъедала кожу, обжигая, словно раскаленным железом, малейшую ссадину.

На корабле отапливалась жаровней только кают-компания. Там собрались ученые и офицеры, столпившись вокруг стола и рассевшись на банкетках, которые также служили ящиками для хранения вещей. Чтобы убить время, а также заглушить скуку и тревоги, они знакомились друг с другом поближе, рассказывая о себе и своих путешествиях. Натуралисты также готовились к предстоящим экспедициям, делясь с остальными знаниями по своим специализациям, торопясь оказаться в гуще событий и полностью посвятить себя почетной миссии. Астроном Верон, низкорослый, худощавый нервный мужчина с хищным профилем, проводил время за приборами, разговаривая вслух сам с собой. Настоящий кладезь знаний, он жил только ради звезд. Шарль де Роменвиль, принятый в качестве рисовальщика и картографа, изучал все морские карты, которые капитан «Звезды» предоставил в его распоряжение, и отмечал пробелы и неточности. По характеру он был скромным, и лишь немногие знали, что этот человек отказался от звания капитана, чтобы иметь возможность участвовать в экспедиции. Что же касается Филибера, то он, насколько возможно, погружался в те немногие книги по ботанике, которые взял с собой. Молодой принц Нассау, который живо интересовался науками, часто присоединялся к нему, интересуясь мнением Коммерсона и расспрашивая о том, что он надеется открыть. Незадолго до ужина заходил и капитан Шенар де ла Жиро, чтобы принять участие во взаимном обмене информацией. Тогда взоры всех присутствующих устремлялись к разложенной на столе морской карте. Всем членам команды, колеблющимся между надеждой и усталостью, только и оставалось, что верить капитану на слово, до такой степени каждый последующий день был похож на предыдущий. Ибо, насколько хватало взгляда, повсюду расстилалась необъятная водная гладь, непостижимая, грозная и, казалось, не имеющая ни конца, ни края. На карте доблестная «Звезда» была просто точкой, затерянной посреди океана; в некоторые дни она, казалось, и вовсе не продвигалась вперед, сдерживаемая стихией. Поскольку для большинства ученых это было первое путешествие, они, снедаемые тревогой, отождествляли себя с первопроходцами с «Санта-Марии», «Пинты» и «Ниньи»[8], которые считали, что никогда больше не увидят землю, плывя в неизвестность без малейшей уверенности в возвращении. Однако нынче ситуация была уже совсем не та. Помимо того что капитан «Звезды» был опытным, закаленным трудностями мореходом, многие корабли неоднократно пересекали Атлантику со времен подвига Христофора Колумба. Странствие обещало быть долгим и тяжелым, но путники знали, что по ту сторону горизонта их ждет земля. Когда наступала ночь и сменялась вахта, Жанна и Филибер уединялись в своей каюте и проваливались в сон, будто ныряя в воду, опьяненные усталостью, ветром и сильными эмоциями.

И вот пришел день, когда «Звезда» пересекла невидимую линию экватора. С начала путешествия прошло уже более двух месяцев. Экипаж отпраздновал знаменательное событие шумным весельем, устроенным вокруг штурвала; все стучали по более-менее звучным предметам, свистели, танцевали и пели во все горло. Вместе с остальными Жанна и Филибер тоже были втянуты в эту неистовую фарандолу; вокруг них шумели и толкались. Этот добрый праздничный день послужил для влюбленных бальзамом на сердце после стольких испытаний, что Филибер не замедлил отметить в личном дневнике. У него уже накопилась масса всего, о чем можно рассказать сыну, когда наконец удастся отправлять ему письма. Доктор пребывал в сильнейшем нетерпении.

* * *

Они покинули Рошфор в феврале, провели зиму в океане, выдержали его штормы и вспышки гнева, и вот наконец в середине июня по кораблю, подобно набегающей волне, разнесся крик: «Земля!» Все высыпали на палубу, громко поздравляя друг друга и держа руки козырьком над прищуренными, ослепленными солнцем глазами.

Господин Верон, который никогда не расставался с подзорной трубой, нацелил ее в указанном направлении, приглашая ученых собратьев по очереди посмотреть в окуляр; офицеры в это время занимались такими же наблюдениями с кормы. Матросы начали петь, и ветер возносил их торжественные голоса к самым верхушкам мачт. Никаких сомнений: вдалеке вырисовывалась бухта Рио-де-Жанейро, тонкая ниточка черной земли, отделяющая небо от моря там, где их уже должен был ждать фрегат Антуана де Бугенвиля. Первый заход в порт, первые открытия, первые шаги на новой диковинной земле! Созерцая горизонт, Филибер от волнения даже прослезился. Жанна, которая держалась в стороне, опасаясь выдать себя, восторженно следила взглядом за птицами, которые появились словно из ниоткуда, как посланцы с доброй вестью, объявляя о приближении обещанной земли и явно намереваясь сопровождать «Звезду». Сердце молодой женщины буквально распирало от дикой радости. Им удалось! Рио-де-Жанейро! Бразилия! Мечта стала реальностью. Внезапно Филибер повернулся к возлюбленной, и их взгляды встретились. Доктор с Жанной обменялись недоверчивыми улыбками.