Париж, 1766 год

Этот год должен был стать определяющим в их жизни, но Жанна и Филибер пока ничего не знали. Жером Лаланд при поддержке Николь-Рейн Лепот продолжал задействовать свои связи. С маниакальным упрямством он старался ввести Филибера в Академию наук.

Весной 1766 года Лаланд пришел к ним в крайнем волнении и сообщил, что ему удалось организовать для Филибера встречу с герцогом Шуазёль-Праленом, государственным секретарем по делам военно-морского флота. Это был неслыханный прорыв, настоящий подвиг. Репутация герцога была им очень на руку. Человек крайне требовательный, стремящийся распространить величие и влияние Франции за пределы ее границ, вплоть до южных земель, он был известен тем, что окружал себя только лучшими специалистами, тщательно отобранными учеными и инженерами, чтобы совершенствовать свои проекты и осуществлять их. Поэтому встреча с ним могла стать невероятным подарком судьбы.

Известие прозвучало для Филибера и Жанны как удар грома. Лаланд ликовал, выражая самый бурный восторг: отличное предзнаменование! Мысленно он уже устроил будущее друга – под самым лучшим покровительством, какое только возможно. Начало стремительного взлета, вполне заслуженного, пусть и начавшегося слишком поздно.

Однако в уединении их с Жанной жилища Филибер проявлял по поводу грядущей встречи куда меньше радости. После короткого периода удивления, радости и гордости быстро взяла верх глубокая натура сдержанного человека-тени. Его никогда не привлекали почести и видные должности, не чувствовал он в себе и призвания придворного. И если Лаланд, судя по всему, легко плавал в этой акватории, умело избегая подводных камней и следуя правильным течениям, Коммерсон, напротив, всегда держался в стороне, недоверчиво и с чувством, что он не на месте в высшем обществе. На самом деле ему было все равно, сохранится ли его имя в памяти потомков. Он хотел только одного: иметь возможность посвятить себя своей страсти – исследовать, делать открытия, собирать гербарии, классифицировать, составлять списки – вместе с женщиной, которую он любит и присутствия которой ему более чем достаточно, чтобы ощущать полноту жизни.

Однако Лаланд, знавший друга вдоль и поперек, почти как родного брата, предвидел такую реакцию и снова воззвал к Жанне, которая, как ему было известно, имела на Филибера большое влияние.

– Я полагаюсь на вас, Жанна. Не дайте ему замкнуться в своей скорлупе и тем самым испортить себе жизнь! – умолял ее Лаланд, стоя в дверях.

– Постараюсь, – покорно пообещала она.

* * *

Жанне удалось убедить любимого, что некоторыми шансами и знаками судьбы нельзя пренебрегать. Иногда нужно уметь довериться течению событий…

Напряженный, нервный, Филибер не мог усидеть на месте, отчего у Жанны голова шла кругом. Ради такого случая Жером Лаланд одолжил товарищу шпагу, парадный костюм, белые чулки и новые туфли: всё то, что Филибер терпеть не мог, но с чем смирился, поскольку таковы были правила игры.

Настал день, когда двое мужчин очень рано утром уехали на дилижансе в Версальский дворец. В свою очередь, охваченная волнением, Жанна из окна их с Филибером квартирки наблюдала, как они удаляются: сначала ее возлюбленный, который выглядел наряженным в маскарадный костюм, чопорный и напряженно выпрямившийся в непривычной одежде, а за ним Лаланд, как всегда, активно жестикулирующий и крутящий тростью, что было к тому же наилучшим способом проложить себе путь в толпе.

Ожидание показалось Жанне бесконечным. Филибер вернулся только с наступлением темноты. Чтобы обмануть свое беспокойство, молодая женщина занялась составлением заметок, успокаиваясь от звука пера, скребущего по бумаге. Затем она взялась за уборку и стала приводить в порядок их квартиру сверху донизу. Типичная проблема тесного жилья: вещи накапливаются, и в конце концов свободное место заканчивается. Она открыла все окна, чтобы впустить весенний воздух, веющий над Парижем. Снаружи радостно щебетали птицы. Как животное на охоте, Жанна понюхала ветер. Несомненно, обоняние ее не обманывало, запах был другой: характерный для смены времен года. Возрождение природы будоражило, она, казалось, чувствовала его каждой каплей крови, текущей в венах. Жанна больше не могла сдерживаться: невозможно дальше сидеть взаперти, бегая из угла в угол. Ноги буквально зудели, требуя движения, и она вышла из дома.

Но вернулась еще до возвращения Филибера и стала его поджидать, сидя у окна с открытой книгой на коленях, которую даже не читала, пребывая в слишком большом напряжении. Суп тоже терпеливо ждал хозяина в чугунном котелке на медленном огне, стол был накрыт, не хватало только Филибера и новостей, которые он, возможно, принесет. День медленно угасал. Скоро Жанне придется зажечь свечи, если она хочет хоть что-то увидеть. Что хорошего может принести эта встреча, думала она, разрываясь между опасениями и надеждой. Будет ли Филибер оценен по достоинству и введен в Академию наук, что является его самым заветным желанием? Он это заслужил. Но какие последствия это сулит для него, для нее, для них?

Услышав шаги на лестнице, Жанна вскочила со стула. Когда Филибер наконец появился, она стояла прямо перед дверью, трепеща, полная лихорадочного волнения. Не говоря ни слова, она бросилась к любимому. Они долго стояли, обнявшись. Прижавшись лицом к груди Филибера, Жанна упивалась его родным запахом, поверх которого витали другие, незнакомые ароматы – почти отвратительная смесь тяжелых духов. Действительно, в Версале любили щедро обрызгивать себя всевозможными ароматизаторами, голова от которых кружилась до такой степени, что Жанна, словно растерянное животное, с трудом узнавала первоначальный запах, тот, от которого ее пульс всякий раз ускорялся. Если встреча прошла хорошо, Филибер будет представлен ко двору. Он попадет в другой мир, находящийся за тысячу лье от того, где живет она. Мир, куда ей не разрешат последовать за ним. Жанна не могла не думать об ужасном и неумолимом повторении событий их жизни, всякий раз заводящем в тупик. Казалось, все силы объединились, чтобы преградить путь, который они выбрали и надеялись пройти вместе во что бы то ни стало. В ушах у нее снова прозвучали слова, которые Лаланд говорил ей в Тулон-сюр-Арру: «Ради всего святого, не препятствуйте восхождению Филибера. Если любите его, вы отойдете в сторону ради его же блага».

Вся на нервах, она, не говоря ни слова, смотрела на возлюбленного, пока тот раздевался. Избавившись от парика, Коммерсон небрежно бросил его, затем смочил лицо и волосы водой из фаянсовой миски и тщательно вымыл руки. Мучась неизвестностью, Жанна пыталась прочитать его мысли, пристально вглядываясь в лицо, но оно оставалось замкнутым и непроницаемым.

Наконец, не в силах больше сдерживаться, она выпалила:

– Ну что? Расскажи мне, Филибер! Как все прошло? Государственный секретарь – какой он? Такой суровый и важный, как о нем говорят? А Версальский дворец? Правда ли, что в нем можно заблудиться, настолько он велик? Говори же!

– Что касается дворца, это вовсе не сказки, – улыбнулся Филибер, чуть поддразнивая ее. Обнаженный до пояса, он сделал полуоборот и привлек Жанну к себе. Расшнуровывая ее корсаж, он продолжил, прижав рот к ее уху: – Настоящий лабиринт в самом сердце зеленого пространства с фонтанами повсюду… Изящный, покрытый золотом металлический декор, мрамор, огромные зеркала… Мне бы хотелось, чтобы ты увидела все это своими глазами. Такая роскошь, такое богатство – просто немыслимо!

Его руки освободили грудь Жанны и теперь тянулись к ее юбке. Губами он прошелся по белой шее молодой женщины, вызвав неудержимую волну дрожи.

– Не останавливайся, – прошептала она.

Когда юбка упала на пол, Филибер тихо засмеялся, не зная, что она имеет в виду: его рассказ или его ласки. Он чувствовал, как все тело Жанны вибрирует у него под руками, словно скрипка, по струнам которой провели смычком. Сводящее с ума сладострастие. Потом Филибер распустил ее прическу, высвободив густую массу черных волос, которые упали до самых бедер молодой женщины. Намеренно продлевая ожидание, пока оно не сделается невыносимым, щекоча ее кожу своими ненасытными губами, он продолжил:

– Герцог действительно очень величественный. Прямой и решительный. Но все прошло хорошо… даже сверх моих ожиданий.

– М-м-м…

Жанна больше не слушала, она закрыла глаза, полуоткрыв губы, и лихорадочно прижалась к Филиберу всем телом. Тихо рассмеявшись, он поднял ее над полом и опустил на кровать.

– Но остальное я расскажу тебе потом, когда ты будешь более внимательна, – прошептал он, покрывая ее обнаженное тело все более и более жадными поцелуями, прежде чем навалиться всем своим весом, чтобы полнее обладать ею.

* * *

Только поздно ночью, в полной темноте, посреди кровати, на которой царил полный сумбур, он доверительно изложил ей подробности – уже без шуток, полный скрытых сомнений. Жанна по мере продолжения его рассказа чувствовала себя все более и более подавленной.

Беседа прошла очень хорошо. Настолько, что герцог сделал Коммерсону невероятное предложение. Очевидно, хорошо осведомленный о его способностях и качествах, министр с самого начала назначил его королевским врачом и натуралистом, желая поручить ему миссию высочайшей важности и в условиях абсолютной конфиденциальности.

Затаив дыхание, Жанна слушала, не смея прервать его. Теперь Филибер говорил шепотом. В его тоне не осталось ни веселости, ни гордости, но также не было и неуверенности, вопросов или недоумения. Министр предложил ему в должности королевского натуралиста принять участие в первом кругосветном плавании, организованном Францией. Не больше и не меньше. Для этого будут зафрахтованы два корабля, на борту которых займут место самые компетентные ученые современности, прошедшие строгий отбор. Цели экспедиции, возглавляемой лично графом де Бугенвилем, будут одновременно научными, политическими и экономическими, главная же цель – служить величию Франции и позволить ей сиять далеко за пределами ее границ.

Итак, их задачи будут многочисленными и очень сложными: найти новый путь в Китай, развивать и расширять торговлю с крупными азиатскими торговыми домами, противодействовать голландской монополии в торговле специями. Открывать и исследовать новые земли в южных морях, изучать там три царства природы – минеральное, животное и растительное. Следовательно, на борту, помимо офицеров и матросов, будут находиться астрономы, ботаники, картографы, географы…

– А Жозеф? Он тоже будет участвовать? – спросила Жанна, ошеломленная масштабом замысла.

– Нет-нет! Он всегда ненавидел путешествовать и от этого заболел бы еще до отъезда, – сыронизировал Филибер.

– И долго продлится эта экспедиция?

– Два года.

– Два года? Тебя здесь не будет два года?!

– Да.

– Господи…

– Но… вряд ли я соглашусь.

Приподнявшись на локте, Жанна уставилась на него.

– Но ты не можешь отказаться от такого предложения, Филибер, – испуганно прошептала она. – Это удача и такая невероятная честь…

– Не знаю, Жанна. Будем откровенны, мне уже тридцать шесть лет, я не так молод, чтобы отправиться в столь долгую экспедицию… За два года может произойти что угодно. Ранее попытки предпринимали другие команды, и почти все потерпели неудачу. Многие так и не вернулись назад. Я тоже могу не вернуться, Жанна. Могу умереть в море от болезни или несчастного случая. Тогда я больше никогда не увижу сына. И тебя… – Тут голос у него прервался. – Два года без тебя – это слишком долго. Не думаю, что я такое выдержу.

Сдавленным голосом Жанна слабо возразила:

– Но ты будешь так занят, что даже не заметишь, как пролетит время. Подумай обо всем, что ты можешь открыть, о том, чего мы еще не знаем! О том, какой неоценимый вклад ты внесешь в ботанику. Может быть, ты посетишь земли, куда до тебя не ступала нога ни одного европейца. И ты увидишь своими глазами те сказочные растения и животных, которых показывал мне в своих книгах. Разве это не твоя заветная мечта?

– Конечно, но что тем временем будет с тобой?

– Ну… Поищу место экономки в другом доме… и буду ждать тебя.

– Два долгих года, Жанна. Целая жизнь… – настаивал он, поворачиваясь к Жанне и впиваясь взглядом ей в глаза.

– Знаю, – вздохнула она.

– Я не могу бросить тебя, оставить и пойти дальше… и пережить путешествие без тебя.

– Но разве у тебя есть выбор, Филибер? Я буду тебя ждать, обещаю, если ты сомневаешься в моей верности. И потом, мы будем писать друг другу…

Измученный, Филибер резко выпрямился на ложе и уставился в темноту.

– Я думал, что ты, наоборот, постараешься удержать меня при себе, – обиженно пробормотал он.

Потрясенная, Жанна в свою очередь села в постели.

– Как ты можешь так говорить? – возмутилась она.

– Тогда попроси меня остаться с тобой!

– Немедленно прекрати, Филибер! Решение должна принимать не я. Я не могу присваивать себе такое право, и ты не можешь просить меня об этом. В конце концов однажды ты начнешь меня упрекать. Я бесконечно люблю тебя, и ты это знаешь. Так глубоко и так сильно… Я запрещаю тебе сомневаться в моих чувствах! Но любовь, которую я к тебе испытываю, не должна стать для тебя тюрьмой. Это было бы очень грустно и для тебя, и для меня, для нас обоих…

После долгого молчания Филибер возразил:

– Но если я не могу с тобой расстаться? Именно в тебе я черпаю силу и смысл своего существования.

– О, милый… – простонала она, прижимаясь щекой к его плечу и обнимая Коммерсона одной рукой.

– Какое ужасное затруднительное положение…

– Это была твоя мечта, – повторила Жанна прерывающимся голосом.

– Знаю… Но только до того, как… Признание пришло слишком поздно, и с тех пор обстоятельства изменились, – продолжал он упрямо сопротивляться глухим голосом.

Огорченная, Жанна выпустила его из объятий.

– Филибер, сейчас же перестань вести себя как дрожащий трусливый старик! Это удача, от которой нельзя отказываться. Потом ты сам скажешь мне спасибо! – принялась она отчитывать его со слезами в голосе. – Подумай, как будет гордиться тобой Аршамбо, какие увлекательные письма ты сможешь посылать ему! Подумай о своем отце и родных!

– Ну конечно, – язвительно усмехнулся Филибер, – в глазах такого человека, как мой отец, я быстро восстановлю репутацию. Перестану быть дезертиром, который занимается всякой ерундой. Да отец просто лопнет от гордости…

– Ты прекрасно видишь, что я права, – печально подвела она итог сказанному.

– Иди ко мне, Жанна, приди в мои объятия, – прошептал он.

Подавив рыдание, молодая женщина вернулась в постель и позволила обхватить себя руками, прижавшись щекой к щеке любимого.

* * *

В конце концов Филибер уступил. Это был всего лишь вопрос времени: усвоить новость, переварить и окончательно свыкнуться с ней. Жанна оказалась права, как и всегда, хотя ей самой было очень больно. Приключение, в которое собирался погрузиться ее возлюбленный, было одновременно чудесным и ужасающим. Настоящий прыжок в неизвестность, которого он боялся так же сильно, как и надеялся на него.

В последующие месяцы подготовка к экспедиции полностью поглотила Коммерсона. В путешествии такого рода ни одну мелочь не следовало оставлять на волю случая. Слишком много денег было привлечено, слишком велики экономические и политические интересы. Государственный секретарь лично следил за всем, требовательный и неумолимый. Весна уже заканчивалась, когда Филибер встретился с Бугенвилем в Версале. Почти сразу между двумя мужчинами зародилось взаимное уважение, без недомолвок и уверток. Прямое и настоящее. Они были практически ровесниками. Одной из причин их сближения была и репутация знаменитого морского офицера. Близкий друг Шуазель-Праслена, которому он служил, когда тот был военным министром, именно Бугенвиль вел переговоры о передаче Луизианы, Канады и Акадии[5] англичанам. Что можно было бы счесть поражением, прискорбным самоотречением, если бы взамен его соотечественники не получили Вест-Индию. В новой экспедиции Бугенвилю предстояло следить за выполнением секретной и самой сложной миссии: передать Фолклендские острова испанцам в обмен на возможность торговать на Филиппинах. Настоящий дипломатический клубок. Что касается времени, отведенного на совершение кругосветного путешествия, то на все отводилось два года и ни месяцем дольше. Государственная казна не могла позволить себе большего, поэтому давление было огромным.

От всего этого Филибер потерял сон. Он и так спал немного, но теперь его ночи стали более изнурительными, чем когда-либо. Отъезд назначили на февраль 1767 года. Участвовать в экспедиции могли только совершенно здоровые, полные сил мужчины. Той зимой Филибер не мог позволить себе заболеть, иначе все приготовления последних месяцев пошли бы насмарку.

Жанна помогала ему и поддерживала, по возможности сохраняя в тайне страх перед приближающимся роковым моментом разлуки. Тревогу и горечь она умело скрывала за десятикратно увеличенным воодушевлением. Она всегда предчувствовала, что Филибер должен исполнить предначертанное ему свыше. Теперь путь стал слишком узким, чтобы они могли продолжать двигаться вперед вместе, рука об руку. Оба они тщательно избегали болезненных тем, сосредотачиваясь на главном, и заглушали сердечные порывы, сомнения и печаль, с пылом предаваясь любовной страсти. Тьма обладает чудесной способностью уничтожать время и пространство, и на несколько часов пара забывала обо всем. Было решено, что Филибер напишет Жанне рекомендательные письма, чтобы она могла найти новое место в качестве экономки. Ее будущее вызывало у Коммерсона ужасную тревогу. Не то чтобы он сомневался в ее способности справиться без него, скорее наоборот: он знал, что у Жанны нет недостатка ни в силе воли, ни в жизненных силах. Она настоящий боец. И, возможно, именно это в глубине души беспокоило его больше всего. Из них двоих он был менее твердым и решительным. Один-единственный взгляд Жанны, одно-единственное ее слово, и он еще мог бы отказаться от своей безумной затеи. Возможно, он даже продолжал надеяться, что любимая его отговорит.

В декабре ему пришлось пойти к нотариусу. Перед отъездом в далекое путешествие в обязательном порядке следовало составить завещание. Волеизъявление Коммерсона заняло два плотно исписанных листа. Сначала он позаботился о своем сыне, а затем добавил пункт, касающийся Жанны: «Завещаю Жанне Барре, моей экономке, сумму в 600 ливров, а также пенсию 100 ливров в год, постельное белье, стол, прочую мебель и одежду». Таким образом, даже если с ним случится несчастье, Жанна не будет нуждаться. Но если это и утешало Филибера, то лишь отчасти.

* * *

На следующую ночь он не смог уснуть. Сидя в темноте перед сундуками с откинутыми крышками – теми, что будут сопровождать его в путешествии, – доктор размышлял. Внутри была сложена вся его вселенная ученого: блокноты для записей, книги, склянки с чернилами, перья, увеличительные стекла, доски для гербариев и прочее. Но не было самого главного – его любимой. И пустота в душе продолжала расти, все более разверзаясь по мере приближения даты отъезда. Как ему пуститься в приключение, если не будет возможности ежедневно делить его с единственным человеком, присутствие которого для него жизненно важно?

* * *

Открыв ранним утром глаза, Жанна не удивилась, заметив, что Филибер что-то пишет у себя за столом. Страдая бессонницей, он часто вставал с постели посреди ночи и принимался за работу. Жанна гадала, как ему удается довольствоваться таким малым количеством сна, что не меняло ни его настроения, ни отношения к ней. Он сидел к ней спиной, одетый только в белую рубашку, которую не удосужился заправить в брюки, босиком и растрепанный. Какой он неблагоразумный, с беспокойством подумала Жанна. Ему предстоит отправиться в долгое и опасное путешествие, нужно собраться с силами, поберечь себя, а он, как всегда, погружается в работу с головой, изнуряя себя и не давая организму передышки. Именно эта черта характера тревожила ее больше всего. Филибер иногда бывает слишком неумеренным, все время раздвигая границы возможного. Кто станет присматривать за ним и уберегать от опрометчивых поступков, когда ее не окажется рядом? Зима в этом году снова выдалась суровой, и тяжелый бронхит приковал Филибера к постели на несколько дней, в течение которых он буквально сходил с ума от бессилия. А потом заболела и сама Жанна.

Она бесшумно встала, накинула на себя длинную шаль, подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к волосам. Тотчас же обернувшись с улыбкой на губах, Филибер поцеловал ее.

– Хорошо спала, моя дорогая? Тебе было не слишком холодно ночью? Смотри, все стекла белые от инея…

– Да, и Париж весь белый… А ты? Скажи мне, ты хоть немного отдохнул?

– Не волнуйся, несколько часов поспал. Я в полном порядке.

Он привлек Жанну к себе на колени, зарывшись лицом в мягкое тепло ее груди, запах которой вдохнул, чтобы затем осыпать поцелуями.

– Не знаю, как ты держишься… – прошептала Жанна.

– Мне дает силы твое присутствие! – с наигранной торжественностью заявил он.

– Ну разумеется, – шутливо откликнулась она.

– Нет… я серьезно, мне нужно было подумать.

– Вот как.

– Ну и…

– Да? Что происходит, Филибер? – забеспокоилась она.

– Вот что… Я думал, как сделать так, чтобы ты смогла сопровождать меня в этом путешествии.

Ошеломленная, Жанна непонимающе уставилась на него.

– Ты о чем? Женщинам запрещено находиться на борту.

– Конечно. Если только ты не выдашь себя за моего слугу. Его я имею право взять с собой.

– Твоего слугу? Но для этого понадобится…

– …Чтобы ты переоделась в мужчину. – Поскольку Жанна молчала, словно в оцепенении, Филибер продолжил: – Знаю, я прошу об огромной жертве, о трудном и несомненно опасном деле. Если наш секрет раскроется, нас тотчас же высадят и вдобавок могут подвергнуть серьезному наказанию. Риск более чем реальный и значительный.

Они уставились друг на друга. Жанна пребывала в смятении. Идея Филибера была совершенно безумной, абсолютно невероятной. Но такой заманчивой! В глубине души она уже знала, что готова последовать за ним на край света, невзирая ни на какие риски и жертвы: она не испытывала никакого страха, пока они были вместе. Как чудесно, что он смог придумать такую уловку! Горизонт снова расширился, наполняя легкие воздухом, оживляя, почти опьяняя. Они с Филибером уже бросали вызов стольким запретам и предрассудкам, что ее это не пугало. Вдобавок сама мысль, что она тоже отправится в эту великолепную экспедицию, о которой могла только мечтать, будоражила кровь. Сесть на корабль, открыть для себя океан, исследовать новые земли! Больше не довольствоваться рассказами, написанными другими, а увидеть все самой, своими глазами! Освободиться от замшелых ограничений, связанных с положением женщины, получить возможность, как и мужчины, вести жизнь, полную приключений! Что, если она осмелится? Разве можно упустить такой шанс, а потом до конца своих дней терзаться угрызениями совести и сожалениями?

– Да… – прошептала она, почти не задумываясь.