Париж, 1765 год
Исцеление души заняло гораздо больше времени, чем исцеление тела. Жанна изо всех сил старалась оправиться после смерти малыша. Опустошенная горем, она мучилась чувством вины. Понятно, что первые годы жизни опасны и непредсказуемы, но все же сознание, что она не смогла защитить сына, сильно тяготило Жанну. Она знала некоторых матерей, потерявших детей при более или менее ужасных обстоятельствах, раздавленных, сломленных злой судьбой. Разве им тогда не говорили в качестве утешения, что пути Господни неисповедимы и нужно принять судьбу, которую Бог уготовил каждому? Дать жизнь – также значит дать и смерть, и забывать об этом не стоило. С одним исключением: Жанна больше не верила в Бога по-настоящему. Сам Филибер никогда не был верующим. Даже в самый тяжелый период болезни Жанны он ни разу не подумал о том, чтобы помолиться или зажечь свечку. Он верил только в возможности лекарственных растений, в разум и гигиену, а также в невероятные ресурсы тела и разума, когда последний достаточно просвещен. А вот в мужестве молодой женщины, которую любил, он не сомневался никогда.
Чтобы отвлечь Жанну от печальных мыслей, Филибер решил показать ей Париж. Покинув свой район, они прогуливались вдоль Сены, забираясь все дальше и дальше. Город находился в процессе изменений, разрастаясь и расползаясь, как чернильное пятно. В странной скученности роскошные здания и буржуазные особняки соседствовали с грязными трущобами. Согласно королевской воле, город следовало постепенно оздоровить. Это началось во времена правления Людовика XIV со строительства Дома инвалидов. У Парижа были мечты о величии и расцвете: если не бороться с нищетой, то хотя бы спрятать ее, поместить в какой-нибудь дальний угол.
Однажды Филибер вернулся домой в очень веселом настроении. Благодаря участию своего друга Лаланда он собирался отвезти Жанну в королевский зверинец в Версале.
– Вот увидишь, это удивительное место, предназначенное только для избранных. Нам очень повезло! Там обитают экзотические животные, одно необычнее другого. Мы будем всего в нескольких лье от Парижа, и все же тебе покажется, что мы находимся на краю света.
Коммерсон был в таком восторге, если не сказать в эйфории, что Жанна, которой передалось его состояние, не могла удержаться от улыбки. Обнявшись, они закружились по комнате. Жанна почувствовала, что ее подняли над землей и вовлекли в бешеную сарабанду.
– Какая удача иметь такие хорошие связи! – поддразнивала она Филибера. – Значит, я тоже имею право туда пойти, не рискуя оскорбить общественную мораль? И в каком качестве я буду находиться при тебе?
– Как секретарь и экономка, которая очень мне дорога! Разумеется, я возьму с собой блокноты для зарисовок, а ты будешь делать заметки!
Ранним утром следующего дня они сели в дилижанс, отправлявшийся в Версаль. Вот уже много месяцев влюбленные не выезжали из Парижа. День выдался весенний и солнечный. Прильнув к окну, Жанна смотрела на проносящийся мимо пейзаж, опьяненная свежим воздухом и поднимавшимися от земли запахами перегноя и мокрой травы. Сначала за окнами виднелась зеленая сельская местность, поля, луга и деревни с церквями, а вскоре начался лес, густой, шелестящий невидимой жизнью, разделенный пополам прямой дорогой, которая, казалось, никогда не закончится. Любимые охотничьи угодья короля. Подставив лицо ветру, Жанна почувствовала, как кровь пульсирует в жилах с новой силой. Хотелось как можно скорее размять ноги, идти, бежать, дышать полной грудью. Погруженная в свои мысли, она улыбалась, сама того не осознавая. Ее нетерпеливый ум опережал дилижанс, уже пытаясь представить, как выглядит зверинец, расположенный в конце Большого канала по дороге из Версаля в Сен-Сир. Филибер рассказал, что архитектором здания был Луи Ле Во. Место, где царили роскошь, великолепие и восхищение, было спроектировано специально для размещения некоторых дипломатических «подарков», врученных королю: львов, тигров, лам, попугаев, страусов, носорогов и верблюдов. В 1722 году король Португалии даже подарил зверинцу слона! Но чтобы попасть туда, нужно было обладать особым допуском; такую привилегию имели лишь немногие придворные, жадные до необычных зрелищ, а также ученые – хирурги, зоологи, таксидермисты – и тщательно отобранные художники-анималисты.
Спутники с аппетитом позавтракали в придорожной гостинице возле почтового отделения, а затем короткий остаток пути проделали пешком.
Жанна так радовалась поездке, что ничто не могло омрачить ее восхищения. Впервые в жизни она посмотрит на животных, которых никогда не видела, разве что в книгах по естествознанию. Пройдя вдоль бесконечной стены, они оказались перед огромной решеткой, которая преграждала вход. Филибер дернул за шнурок колокольчика, чтобы дать знать об их появлении; пришлось подождать некоторое время, прежде чем из маленького домика, примыкающего к стене, наконец вышел сердитый хромой сторож. Все это время влюбленные смотрели сквозь прутья решетки, тщетно пытаясь разглядеть корпуса зверинца. Но растительность внутри была слишком густой и надежно скрывала здания. Это место строилось во времена правления Людовика XIV, и его память увековечили три солнца на искусно выполненной решетке. Но теперь они облупились и проржавели. Волоча ногу, сторож с трудом приблизился к воротам, а затем какое-то время возился с непослушным замком. Когда тот наконец поддался, решетка открылась с ужасным скрипом. Филибер предъявил свое письмо-разрешение; старик сделал вид, будто читает его, а затем пожал плечами и отошел, пропуская их. Он закрыл за посетителями решетку, толкнув ее изо всех сил, затем с безучастным видом оглядел их, задержав пристальный взгляд на сумках со снаряжением. Откашлявшись, сторож сплюнул на землю и наконец произнес хриплым ворчливым голосом:
– Дайте мне знать, когда захотите выйти. Следуйте по тропинке справа от ворот. Не бойтесь заблудиться, птицы подскажут. Эти твари громко кричат, так что только их и слышно.
Затем, даже не взглянув на них, он повернулся к влюбленным спиной, полностью потеряв интерес к их судьбе. Филибер и Жанна отправились в путь, гадая, какие чудеса им предстоит открыть для себя.
Охранник не преувеличивал: крики и пение птиц раздались очень быстро, еще до того, как посетители заметили самих пернатых. Привлеченные странной, не особенно гармоничной мелодией, спутники ускорили шаг и вышли на огромную поляну, посреди которой стояло здание, поражающее воображение. Жанна и Филибер застыли на месте, раскрыв рты. Дворец восьмиугольной формы под шиферным куполом был окружен галереей под открытым небом и опоясан семью дворами, разделенными решетками. Балкон, остатки которого виднелись на втором этаже, когда-то обеспечивал идеальный обзор всех вольеров, расположенных веером. Хорошо продуманная архитектура, достойная восхищения, которая, должно быть, в свое время вызывала восторг.
Но это было до печального упадка, в котором теперь пребывал зверинец. Он больше не выглядел окруженным заботой, несмотря на птиц с ярким оперением, суетящихся в некоторых клетках. В центральном здании отвалились шиферные пластины, обнажив каркас; камни стен раскололись. Сорняки заполонили загоны, штурмуя даже ржавые решетки. В галерее выросли кусты. Тем не менее в некоторых клетках и вольерах нашлись и другие обитатели. За исключением попугаев, наполнявших тишину пронзительными криками, остальные – несколько сонных черепах, ламы, страусы, племя макак и два плешивых льва – казались оголодавшими и выглядели совершенно непрезентабельно.
В молчании Филибер и Жанна подошли к решеткам, вызвав переполох в клетке попугаев.
– Да, если бы я знал… – пробормотал потрясенный Коммерсон.
– Бедные звери.
Ухватившись за прутья клетки с попугаями, Жанна любовалась разноцветным оперением птиц. Ум, который можно было заметить в круглых ярких глазах, и тревожные крики, почти напоминающие человеческую речь, завораживали ее; видеть птиц запертыми было для нее настоящим горем. Украдкой просунув руку сквозь решетку, Жанна сумела схватить перо, валявшееся среди помета. Никогда еще она не видела такого яркого цвета, словно турецкая бирюза. Но еще были изумрудно-зеленые, канареечно-желтые, карминно-красные попугаи, одни ослепительнее других.
– Говорят, что попугаев очень легко приручить, их даже можно выучить некоторому количеству слов.
– Какие очаровательные птицы…
Хотя место дышало запустением и, без сомнения, потеряло прежнее великолепие, спутники столкнулись с несколькими придворными, которые прогуливались по аллеям, как в садах Версаля, совершая экзотический дневной моцион. Следовали обмен взглядами, любопытными и настойчивыми, демонстративные приветствия; и каждый раз Жанна чувствовала, что ее внимательно разглядывают. Неужели ее присутствие здесь кажется аристократам настолько неуместным и даже более занимательным, чем животные, тоскующие за решетками? Филибер и Жанна также увидели двух или трех художников, которые установили мольберты в разных местах, сосредоточившись на работе.
Поскольку было еще достаточно времени перед прибытием дилижанса, который должен будет отвезти их обратно, влюбленные принялись исследовать закоулки парка, пробираясь сквозь высокую траву. Они прошли мимо клетки с макаками – вялыми существами с грязной шерстью, вызвавшими лишь жалость, затем мимо клетки, в которой спала огромная сухопутная черепаха, головы которой было не видно. За решеткой по другую сторону ходил взад и вперед страус, такой же жалкий, с исхудавшим телом, наполовину лишенным перьев. Потом спутники проникли внутрь купола, распугав целую колонию голубей. Внимательно выбирая, куда поставить ногу, и краем глаза поглядывая на местами обнаженные, опасно наклонившиеся балки, Филибер и Жанна обнаружили другие помещения, клетки, террариумы и вольеры, в большинстве своем покинутые первоначальными обитателями.
– Такое место нельзя оставлять лишь для немногих избранных. Доступ к нему должен быть у всех, – пробормотал Филибер. – Какой смысл держать зверинец под замком, когда не способен даже ухаживать за животными и поддерживать помещения в порядке?
– Ты говорил мне, что здесь еще есть тигры, носороги, слоны… Но я нигде их не вижу.
– Они должны быть тут, но в таких условиях не выживут. Они не приспособлены к нашему климату. Когда-то бедные звери удовлетворяли любопытство придворных, а затем их бросили угасать, оставили без внимания. Несомненно, мертвые животные даже интереснее живых. Будет чем осчастливить нескольких таксидермистов. Коллекционировать чучела легче и намного дешевле…
Опечаленный, Филибер повернулся, чтобы охватить взглядом некогда величественное здание, открытое всем ветрам, и вздохнул. Жанна же сидела на большом камне, который, видимо, раньше служил частью фундамента стены. Закрыв глаза, молодая женщина попыталась представить себе это место таким, каким оно было изначально: голоса бодрых зверей, целые толпы дворян, господ и дам, верхом и в каретах, приехавших посетить кабинет диковинок под открытым небом в поисках острых ощущений и сильных эмоций. Также она представляла себе ученых в черных плащах и белых париках, о чем-то беседующих между собой и сосредоточенно делающих заметки. Художников, стоящих перед мольбертами и своими моделями – величественным львом или тигром со сверкающими клыками. Должно быть, тут бывал и сам король. Возможно, однажды он задержался прямо на этом месте, таща за собой весь двор. Интересно, он часто сюда приходил или быстро потерял интерес?
– Пойдем отсюда, – прошептал Филибер, осторожно касаясь ее плеча.
Жанна вздрогнула и снова открыла глаза.
Лаланд продолжал прилагать все усилия, чтобы познакомить Коммерсона с научными кругами, которые посещал сам, и однажды Филибера пригласили в Люксембургский дворец, в салон, хозяйкой которого была Николь-Рейн Лепот. Узнав новость, Филибер даже подпрыгнул от радости. Восхищение, которое он питал к этой женщине, было безграничным. Одна из немногих ученых женщин века, она сосредоточила вокруг себя многих величайших людей, занимающихся наукой. Будучи блестящим математиком, Николь-Рейн участвовала в исследованиях своего мужа Жан-Андре Лепота, королевского часовщика, и дополняла его трактаты. Благодаря точным и стройным расчетам она также в свое время помогла астроному Клеро проверить предсказания Галлея о кометах, которые тогда произвели сильное впечатление. Затем она стала другом и помощницей Лаланда, который регулярно приезжал наблюдать за небом в небольшую обсерваторию, построенную на крыше Люксембургского дворца. Они так хорошо ладили между собой, что в один прекрасный день начали сотрудничество: создание различных эфемерид, расчет небесных движений и кольцевого затмения Солнца… Лаланд был буквально без ума от своей коллеги, на похвалы в адрес которой не скупился. И ради нее зашел так далеко, что поссорился с Клеро, который имел наглость не упомянуть имя помощницы при публикации их работ, бесчестно присвоив себе все заслуги Лепот. Это вывело из себя Лаланда, который, однажды почувствовав к кому-то презрение, расходился с таким человеком на всю жизнь.
Ради многообещающего знакомства Филибер даже согласился привести себя в порядок. Устроившись посреди лестничной площадки на маленьком шатком соломенном стульчике и укрывшись простыней, он поручил Жанне напудрить парик, уходом за которым сильно пренебрегал. Молодая женщина, с трудом сдерживая веселье при виде невероятной сцены, в которой участвовала, подбросила рисовую пудру к потолку, как ей посоветовал Коммерсон, чтобы та мелким дождем упала на парик, предварительно намазанный помадой. Ситуация получилась настолько комичной – они оба были все в пудре, как два посыпанных мукой призрака, – что Жанна от смеха схватилась за бока.
– Можешь хохотать сколько угодно, коварная насмешница! Сейчас ты у меня получишь по заслугам! – воскликнул Филибер, одним прыжком оказываясь на ногах и хватая любимую за талию.
От неожиданности Жанна испустила крик, который быстро подавил пылкий поцелуй ее возлюбленного.
– Ну как, я тебе нравлюсь?
– Конечно, сударь, от такого изящества и утонченности я просто немею! – лукаво отозвалась она, присев в импровизированном реверансе, а потом, громко смеясь, побежала в их квартиру, а Филибер бросился за ней. Дверь за ними с грохотом захлопнулась.
Когда Коммерсон вернулся после первой встречи с великой мадам Лепот, глаза его сияли от радости, волнения и восхищения. Жанне, которая ждала его весь вечер, не в силах уснуть в кровати, слишком широкой для нее одной, он поспешил лихорадочно взволнованным голосом рассказать о своих встречах и словах, которыми обменялся с различными выдающимися учеными. Но чаще всего в разговоре он возвращался к Николь-Рейн Лепот. Однако Жанна не ревновала: она прекрасно понимала, что это событие другого порядка. Филибер бегло описал подруге знаменитую женщину-ученого. В возрасте около сорока лет, эта женщина вызывала восхищение и уважение. Более того, она отличалась скромностью и необычайным смирением, живя только ради страсти к цифрам и астрономии и заботясь о нескольких юных протеже, таких, как Жером Лаланд, ее давний фаворит.
– Как бы мне хотелось представить тебя мадам Лепот, – шептал Филибер в темноте их спальни. – Вы из одного теста.
– Не слишком обольщайся, любовь моя. Разве меня примут в ваши столь замкнутые круги? Нет, я удовольствуюсь тем, что выслушаю твои отчеты. Сами по себе они уже заставляют меня мечтать о многом. – Подавив зевок и чувствуя, как веки отяжелели и сами собой закрываются от долгого бодрствования, Жанна добавила: – Кстати, пока я не забыла и не уснула окончательно: сегодня тебе пришло письмо от шурина…
Филибер, как сжатая пружина, выпрямился в кровати, увлекая с собой одеяло и открывая обнаженное тело Жанны, которая, сразу замерзнув, сердито съежилась.
– Ну наконец-то! Три месяца жду от него новостей, это уже слишком.
– Письмо у тебя на столе. Я его не распечатывала.
– Сейчас пойду почитаю, а потом сразу присоединюсь к тебе. Спи, моя дорогая, – прошептал он, поцеловав ее в плечо.
– М-м-м… – протянула Жанна с полузакрытыми глазами.
Во время отлучек Филибера, которые могли длиться целый день, Жанна обманывала одиночество, гуляя вдоль Сены. Несмотря на исходивший от воды гнилостный запах, молодую женщину привлекали кишащие людьми, полные жизни берега, на которых, казалось, днем и ночью собирается все население Парижа. Где-то песчаные, где-то глинистые или покрытые илом, они служили своеобразным театром под открытым небом. Пробираясь сквозь плотную толпу людей, иногда действуя локтями или уворачиваясь от толчков, Жанна чувствовала, что все это увлекает, захлестывает ее. Порт Сент-Луи кипел жизнью. Здесь торговали углем, древесиной, известью; рядом швартовались речные суденышки, ежедневно делающие рейсы в города Мелён и Осер. На берегах толпились парижане и провинциалы, а также кормилицы, которые предлагали свои услуги, чтобы затем разъехаться по разным домам с младенцами, за которыми будут ухаживать. Издалека Жанна задумчиво наблюдала за этими крепкими женщинами с большой грудью и румяными щеками, напоминающими ей крестьянок ее края. Сколько из них оставили собственного ребенка в деревне, чтобы иметь возможность кормить грудью городских младенцев в обмен на жалованье, которое спасет их семью от нищеты? Здоровые девушки, немного грубоватые, говорящие в основном на родном наречии. Большинство было из Бургундии, но также встречались кормилицы из Нормандии, Бретани и Оверна.
Доступ к докам был полностью забит извозчиками, которые отчаянно конкурировали друг с другом, без колебаний переходя к рукоприкладству. Они приезжали за товарами, которые выгружались с кораблей, и так упорно торговались, что иногда дело заканчивалось плохо. На причалах Сены частенько происходили драки и выяснения отношений, пока полиция не вмешивалась и не призывала всех к порядку.
Чуть дальше, на набережной Ла-Турнель, Жанна заметила маленькую торговку фруктами в сине-сером фартуке и чепчике из сурового полотна. В любую погоду она была здесь, окликая зевак, буржуа или матрон: неотъемлемая часть общей картины, всегда на одном и том же месте. Одежда из грубого сукна плохо скрывала крайнюю худобу торговки и преждевременно увядшую молодость. Растрогавшись, Жанна завела привычку покупать у нее несколько яблок.
На Сене, серой и мутной, курсировали купальные лодки. Свободное купание не поощрялось, даже порицалось из соображений приличия и скромности. Состоятельные клиенты за три ливра могли выкупаться в пространстве, скрытом за деревянными перегородками, отдельно для мужчин и женщин, все более чем невинно. Однако чистота воды там была не лучше, поэтому Жанна ни за что на свете не окунула бы в нее даже кончик пальца ноги. Кристально чистые ручьи любимого Морвана были страшно далеко отсюда. Здесь же люди, совершенно не сознавая того, плескались в канализации под открытым небом. Сюда выливали грязную воду прачки и красильщики, сваливали отбросы торговки потрохами. Не говоря уже о том, что со стороны набережной Мегиссери, района мясников, вонь была ужасающей, а в речной воде плавало столько обрезков, очисток и экскрементов, что даже лодки двигались с трудом. Для бедных существовали бани по 24 су с горячей водой, но туда ходили лишь немногие. Горожане по-прежнему предпочитали избегать полицейского надзора, рискуя быть оштрафованными или утонуть, лишь бы и дальше свободно купаться в реке, как всегда было принято в Париже. Они руководствовались принципами, а также духом противоречия: ведь Сена принадлежит всем, верно? А тем временем на пристанях разносчики воды, сгибаясь под тяжестью ведер на ремнях, торопливо пробирались в толпе, чтобы доставить воду в дома.
Не замечая, как летит время, Жанна продолжала идти к знаменитому Красному мосту, построенному исключительно из дерева и соединяющему острова Сите и Сен-Луи, словно кровавый дефис. Оказываясь напротив, Жанна всегда останавливалась на несколько минут, чтобы посмотреть на мост. Она знала, что за вход на него взимается плата, два су или три денье в зависимости от того, кем является человек: торговцем, ремесленником или просто гуляющим. От оплаты были освобождены только священнослужители и королевские офицеры. Всегда есть те, кто обладает привилегиями, так устроен мир, даже когда дело касается того, чтобы перейти мост. Однако Жанна им не завидовала. Прямо напротив находилась зловещая Гревская площадь, где совершались повешения. В такие дни было странно видеть, как множество зрителей толпится на мостах и улицах, словно разлившаяся река, чтобы не упустить ни одной детали жуткого зрелища. Как-то раз Жанна издалека услышала барабанную дробь и, охваченная ужасом, поспешила отойти подальше. Любовь к подобным «развлечениям», укоренившаяся в человеческой природе, ошеломила и напугала ее. После Жанна шагала по набережной Жезвр с ее уличными торговцами всякими хозяйственными товарами, угольщиками, разносчиками, и снова ее толкала и крутила плотная толпа. Царивший там беспорядок, как и шум были неслыханными. Каждый раз Жанна выбиралась оттуда как оглушенная, совершенно одурев. Помимо непрекращающихся ссор и бурных зазываний лодочников, приходилось следить за кошельком, спрятанным под юбками, потому что здесь царили мошенники, грабители и карманники. В беспорядочном скоплении тел блуждающие руки могли действовать совершенно безнаказанно; как только цель была достигнута, неуловимому хозяину оставалось лишь слиться с толпой.
Как-то, выбравшись из толпы, словно выныривая из-под воды, Жанна не удержалась от удовольствия пройти по мосту Нотр-Дам. Это было все равно что попасть в другое королевство: там обитали совсем другие люди. Жилой мост выдерживал дома по пять каркасных этажей каждый. Трудно сказать, кто кого поддерживал на этом шатком постаменте. В нижних этажах располагались роскошные ювелирные лавки, привлекающие искушенную клиентуру в напудренных париках. Этажом выше жили семьи буржуа, а под крышами обитали прачки и ремесленники. Однако мост находился в аварийном состоянии, каждую зиму ему угрожали смертоносные наводнения Сены, смывающие всё на своем пути, разбивая, круша и неся смерть.
Если у нее еще оставалось время, Жанна продолжала путь до набережной Корсики, квартала красильщиков, обращенного на север, чтобы лучше сохранить цвета. Здесь вода приобретала странные отблески индиго, зеленого и пурпурного, словно в ней утонула радуга.
Разноцветные воды обычно заканчивались на набережной Тюильри, прямо перед мостом Карусель. Здесь уже была территория прачек, которые работали с лодок, так тесно прижимавшихся друг к другу, что они мешали прохождению судов. Всюду, куда хватало взгляда, вода была покрыта буроватой пеной. На берегах другие прачки совершенно незаконно устраивались на импровизированных подмостках, которые смыло бы малейшее наводнение. Белье сушилось, подвешенное на огромных шестах, похожее на флаги – сероватые, лимонные или грязно-коричневые.
Наконец усталая, но полная впечатлений Жанна поворачивала назад. Она возвращалась другими путями, удаляясь от шума и суеты Сены, чтобы на этот раз затеряться в маленьких извилистых улочках, сохранивших сельскую душу, с фруктовыми садами и огородами за заборами. Она проходила мимо монастырей, окруженных огромными стенами, за которыми скрывались сады, показывая только верхушки деревьев, и всегда останавливалась перед большими воротами, очарованная здешними особняками, защищенными от окружающей грязи и бедного люда. Большинство улиц были немощеными, и местами Жанна буквально шлепала по грязи. Хорошо знакомые запахи дерьма и навоза, как и гнилостные испарения Сены, проникали и сюда, словно насмехаясь над высокими чистыми белыми стенами. Иногда Жанну удивляло пение невидимого отсюда петуха или кудахтанье курицы. Она встречала детей, которые тянули на веревке корову, козу или осла и выводили их пастись на пустырь между двумя улочками или большими зданиями.
Жанна всегда старалась пройти мимо Люксембургского дворца, купол и высокие решетки которого виднелись над парком, и часто думала, что Филибер, должно быть, сейчас там. Вознесенный в мир знати, он, возможно, сейчас беседует со своими учеными друзьями, а простые смертные, живущие рядом, лишь обслуживают этот мир всю жизнь, так и не удостоившись его привилегий, комфорта и красоты.
Заметив, что дома жмутся плотнее друг и другу, а на улицах становится теснее и многолюднее, она понимала, что приближается к их жилищу. Определенно, Париж очень любопытный город, размышляла Жанна. Столько контрастов. Казалось, он жив только своей рекой и благодаря ей: город, где богатство и нищета соседствуют друг с другом, никогда не смешиваясь, где сельскую местность поглощает бурное градостроительство, где постепенно застраиваются пастбища и пахотные земли.
Жанна старалась вернуться домой до наступления темноты и даже до возвращения Филибера, зная, что он не одобряет ее одиноких блужданий по некоторым районам, пользующимся дурной славой.
У Жанны было только одно желание: вновь увидеть любимого, доверить ему свои открытия, поделиться с ним своими размышлениями, наблюдениями, а также тем, что ее удивило.
– Моя прекрасная исследовательница. Все же береги себя, – советовал Филибер, обнимая ее. – Некоторые места не особенно безопасны. К тебе могут пристать, а то и хуже. И потом, как бы я тебя нашел, если бы с тобой что-то случилось?
– Я осторожна, не беспокойся.
– Мне очень жаль, что приходится так часто оставлять тебя одну. Надеюсь, ты не слишком расстраиваешься…
– О, у меня множество дел. Я еще не расшифровала твои последние записи. Но предпочитаю заниматься заметками в те дни, когда погода плохая и приходится сидеть взаперти.
– Понимаю, и ты совершенно права, моя любовь…
– А ты расскажи мне…
И наступала очередь Филибера рассказывать, когда они лежали в кровати, прижавшись друг к другу, при свете простой свечи.