Париж, осень 1764 года
Жозефу Лаланду удалось найти для них небольшую меблированную квартирку в двух шагах от Королевского сада на улице Буланже. Астроном извинился, что жилье более чем скромное, но за такой короткий срок и при тех скудных средствах, которыми располагал Коммерсон, ничего приличнее в хорошем месте было не отыскать. Однако в глазах молодой пары, еще не отошедшей от потрясения из-за последних событий, ускоривших их отъезд, место было прекрасное, а по мнению Жанны – и вовсе редкая удача. Квартира находилась на самом верху здания в небольшом переулке, круто забирающем вверх, и занимала один этаж с мансардой. Окна выходили как на улицу, так и во двор. В здание можно было попасть через внутренний дворик. Как ни странно, первым делом Жанна заметила сорняки в щелях между булыжниками брусчатки, а также чахлые мальвы, которые упорно пытались придать деревенский вид серому и крайне унылому окружению. Она сразу же привязалась к ним, чувствуя себя в этих местах такой же чужой и неуместной, как и эти бедные растения, которым все же удалось прижиться. Вообще говоря, в Париже не особенно хорошо пахло, но в их дворе вонь была меньше, чем снаружи. Несколькими минутами ранее они пересекли Сену, несущую вдаль угрожающие серые воды. Как и в сельской местности, в воздухе витали знакомые запахи навоза, к которым примешивался смрад канализации под открытым небом. Как и душок гнили, который, в зависимости от направления ветра, мог исчезнуть или, наоборот, развернуться в полную силу. Всего лишь дело привычки, сказала себе Жанна, впечатленная тем, какая куча народа обитает в этом пространстве. Сколько людей на улицах, запруженных экипажами, ручными тележками, лотками торговцев зеленью; разношерстное многословное население перекликалось, спорило и бурлило, как волна, готовая захлестнуть всё. Головокружительная волна.
Однако шум и суета стихли, когда они вошли через подворотню во двор. Идущий за ними Жозеф представил им жилье так, словно был его владельцем. В глубине двора под навесом находился колодец, обложенный глинистым сланцем. Именно здесь им предстояло набирать воду каждый день. Затем все трое вереницей поднялись по узкой темной лестнице, стараясь не касаться стен, которые сочились влагой.
– Вот мы и на месте, – сказал Жозеф Лаланд, останавливаясь на втором этаже. – После вас…
Жанна двинулась вперед первой. Тесное жилище состояло из трех помещений: кухни с видом на улицу, спальни и кабинета под самой крышей. Коммерсон заплатил двум мужчинам, которые принесли их багаж.
– Признаю, не Версаль, но надеюсь, что вам здесь будет хорошо, – продолжил Жозеф Лаланд, состроив смущенное лицо. – Соседи тихие и немногочисленные. Я вернусь завтра. В случае чего ты знаешь, где я живу. Располагайтесь. Ах да, я скажу, чтобы в спальню принесли бак для воды. Я подумал, что вам захочется немного освежиться после долгого путешествия. Также я распорядился, чтобы доставили уголь, и вы можете пользоваться плитой, чтобы нагреть воду.
– Огромное спасибо, Жозеф. Это прекрасно, – поблагодарил Филибер.
– Я рад, что ты в Париже. Жилье… разумеется, только временное.
– Уверяю тебя, нас оно вполне устраивает!
– Но мы же договорились, что вскоре ты переедешь.
Филибер постарался не выдать раздражения.
– Да, конечно, – пробормотал он.
– Итак, я прощаюсь с вами до завтра.
Избегая задерживаться взглядом на животе Жанны, Жозеф изобразил гримасу, похожую на улыбку, а затем ушел. Пара, не говоря ни слова, слушала, как его шаги затихают на лестнице. Затем хлопнула дверца кареты. Наконец-то оставшись одни, влюбленные настороженно уставились друг на друга, безжизненно уронив руки.
– Ну как тебе здесь? – наконец прошептал Филибер, внезапно охваченный сомнением.
Жанна успокоила его улыбкой. Конечно же, ее устраивает квартира. А он? Что он обо всем этом думает? Готов ли он довольствоваться столь малым комфортом? Филибер, в свою очередь, заверил ее, что он не тот человек, который стремится нежиться в роскоши и праздности. Ей хорошо известно, что он никогда не боялся вести спартанский образ жизни, поскольку его интересы находятся в области природы. Он обнял Жанну, а затем погладил ее выпуклый живот, в котором ощущались легкие толчки крохотных ножек.
– Я тебя очень люблю, – прошептал он Жанне на ухо, крепко обнимая. – Я не смог бы дальше жить без тебя…
– Надеюсь, ты никогда не пожалеешь о своем решении, – отозвалась она, уткнувшись лицом в шею доктора.
Она казалась совсем маленькой, миниатюрной в его гигантских руках, способных поднять ее, как тростинку, даже с большим животом, который отягощал фигуру и делал ее громоздкой. Единственное, что омрачало картину, – маленький Аршамбо, которого пришлось оставить в Тулон-сюр-Арру. Для Жанны это стало огромным огорчением, причиняющим ужасные муки совести. Но Пьер Бо был непреклонен. Первым делом ему хотелось замять скандал. Коммерсон возвращается в Париж со своей экономкой, поскольку его присутствия настойчиво требуют высшие научные круги, что подтверждается недавним визитом Жозефа Лаланда. Но о том, чтобы взять с собой маленького Аршамбо, не могло быть и речи. Он останется со своей родней по материнской линии, которая воспитает его вдали от столичных миазмов и вдали от любовницы его отца. Филибер и не пытался торговаться, сознавая, что шурин прав: необходимая, хоть и огорчительная мера предосторожности. Однако он взял на себя обязательство ежедневно писать своему сыну. Впрочем, Коммерсон и не собирался бросать Аршамбо. Сейчас ребенок еще слишком мал, чтобы читать и даже понимать письма, которые он будет ему писать. Придется полагаться на кюре, который станет читать мальчику письма. Но придет время, и они с Аршамбо смогут напрямую поговорить как мужчины. В этом Филибер не сомневался.
Для всего внешнего мира Жанна оставалась простой экономкой на службе у Коммерсона, но в уединении своего жилища они жили как обычная пара. Беременность в десять раз усилила плотский аппетит Жанны, который стал ненасытным, к большому удовольствию Филибера, вдохновение которого никогда не иссякало. Оба они отдались лихорадочной, почти отчаянной страсти. Выйдя из подавленного, скованного состояния, доктор внезапно обнаружил, что освободился от прежних оков и цепей и снова наполнился энергией. Приспосабливаясь ко все более выступающему животу Жанны, влюбленные удвоили воображение, гадая, какая волна унесет их. Их опьяняли чувства, усиленные ощущением абсолютной свободы, какой они еще никогда себе не позволяли. Они испытывали почти эйфорию при мысли о том, что им, надежно укрытым в своих четырех стенах, наплевать на все моральные запреты.
Остальное время Филибер проводил с Лаландом, который остановился в отеле «Клюни». Молодой ученый преподавал в Коллеж де Франс, но с наступлением темноты отправлялся в обсерваторию, чтобы предаться своему увлечению и продолжить исследования солнечного смещения, наблюдая Марс и Венеру. Верный и неутомимый друг, Лаланд старался действовать скрытно, чтобы добиться назначения Филибера королевским врачом и натуралистом – первый необходимый шаг, прежде чем прорваться в Академию наук. В этом астроном полагался на свои многочисленные связи, некоторые из которых были очень влиятельными.
Несмотря на едва скрываемое презрение, которое Жозеф проявлял к ней, Жанна не могла отрицать похвальных усилий этого человека, которого связывала с Коммерсоном необыкновенная дружба. Жанна знала, что Лаланд не одобряет Филибера, когда тот осмеливается появиться на улице вместе с ней. Широкая накидка хорошо скрывала признаки беременности, и, хотя влюбленные, появляясь на публике, всегда держались на расстоянии, строго соблюдая сдержанность и скромность, Жозеф не мог не осуждать эти, по его мнению, возмутительные, если не сказать отвратительные отношения.
– Если бы ты знал, сколько достойных людей, которых я видел, отодвинули от их высоких целей, предали забвению за то, что они осмелились бросить вызов морали и приличиям! У тебя есть право иметь любовницу, но лучше не появляться в ее обществе! Один слушок – и все наши усилия будут сведены на нет.
– Какое, согласись, лицемерное общество, – возмущался Филибер, испытывающий отвращение к подобным проявлениям ханжества.
На самом деле все, что происходило в тайне альковов, не запрещалось, пока оставалось конфиденциальным. С одной стороны, высшее общество демонстрировало себя высокоморальным, чопорным и благочестивым, но, с другой стороны, там царили порок и разврат. С наступлением темноты в очень закрытых кругах либертенов упивались развратными книгами, которые стоили их авторам публичного позора, изгнания или тюремного заключения. Повсюду лишь изображали праведность. Что же касается настоящей любви, истинной и искренней, она становилась непростительной, как только пыталась освободиться от классовых понятий, которые на деле были куда более строгими.
И все же Филиберу хотелось поделиться с Жанной всем, начиная с Королевского сада, который находился в нескольких кварталах от их дома. Заложенный между улицей Жарден-дю-Руа и каналом Викторин, он постоянно расширялся под руководством интенданта и натуралиста Жоржа де Бюффона благодаря постепенному захвату близлежащих участков. Давно прошли времена, когда это место было всего лишь скромным аптекарским садиком. Настоящие расцвет и слава еще только предстояли Ботаническому саду, но сомнений не оставалось: он стоит на пороге огромных открытий и достижений. Когда влюбленные вместе бродили по дорожкам среди растений, Жанна украдкой наблюдала за нарумяненными созданиями, которые важно расхаживали под ручку с мужчинами в париках. Она вряд ли смогла бы сказать, считает ли этих дам красивыми или соблазнительными: слишком много косметики, лица белы как мел. Со своими милыми округлыми крестьянскими щечками и раздавшимися в последнее время бедрами Жанна в простом наряде казалась вульгарным сорняком, затерявшимся среди редких изысканных цветков. Заметив изумление спутницы при встрече с элегантными красавицами, Филибер поспешил разъяснить ей:
– Это лишь мода и уловки, к тому же опасные для здоровья. Уверяю, у тебя нет причин завидовать здешним дамам. Ты в тысячу раз здоровее их телом и разумом. Как и некоторые мои коллеги, доктора Савари де Брюлон и де Жендрон, сделавшие это до меня, я объявил, что белая штукатурка, которую женщины так любят наносить на лицо, ядовита. Напрасно. Модницы предпочитают и дальше постепенно травиться.
– Но что же такого ядовитого в краске?
– Это свинцовые белила, Жанна. Свинец! Смешанный с цветочной водой и уксусом, он осветляет и делает ровным цвет лица. Женщины без ума от эффекта. Тем не менее нет ничего более вредоносного. Со временем применение средства вызывает необратимый урон, такой как заболевания глаз, воспаление слизистых оболочек, повреждения кожи и даже заболевания груди. Можно было бы заменить свинцовые белила порошком крахмала или тальком, но сейчас наши рекомендации не находят никакого отклика. Старые привычки живучи.
На последнем сроке беременности Жанна совсем перестала выходить на улицу. В отсутствие Филибера она занималась составлением собственных описаний, заметок и гербариев, сортируя и систематизируя экземпляры, снова и снова приводя их в порядок, педантично и аккуратно. Запертая в четырех стенах, она ужасно скучала по свежему воздуху и природе, и тоска становилась все сильнее по мере того, как в Париже наступало холодное время года. Из окон их жилища она едва могла разглядеть маленький квадратик неба, все время серого и затянутого тучами. Она так и не привыкла к постоянному зловонию, царящему в столице. И нищета, скрывающаяся за обшарпанными стенами многоквартирных домов, была ничуть не лучше той, что Жанна знала в деревне, а то и хуже, поскольку усугублялась теснотой и отсутствием чистого воздуха. Из-за тонких, как бумага, перегородок доносится кашель соседей – такой громкий, что казалось, будто его источник находится прямо здесь. Необходимость произвести на свет ребенка в такой обстановке не радовала Жанну. Даже уксус не смог бы изгнать все миазмы, которыми, казалось, кишел этот город, подобно крысам, которых Жанна иногда наблюдала из своего окна скачущим по двору или канавам.
– Мы найдем ему кормилицу в провинции, где он сможет вырасти здоровым, – заверил ее Филибер, поглаживая ей живот.
Смирившись, Жанна молча кивнула. Она уже мысленно подготовила себя к тому, что не будет воспитывать этого ребенка, возможно даже не увидит, как он вырастет. Поэтому она старалась не слишком привязываться к той жизни, которая росла в ней.
Младенец появился на свет декабрьской ночью. Сильные порывы ветра сотрясали оконные стекла. Освещенная несколькими свечами, отказываясь лечь и позволить себе корчиться от боли, Жанна предпочла рожать сидя на корточках, на простыне, расстеленной на полу. Филибер помогал ей все время, пока длился процесс, а она кусала губы, чтобы подавить крики. Но Жанна ничего не могла поделать со слезами: ее лицо было мокрым и красным от напряжения и жестоких схваток. Так вот что переживали женщины с незапамятных времен – те, что оставались жить, и те, что умирали в родах. Наконец показалась головка младенца, затем плечи, скользкие, как угорь. Задыхаясь, Жанна сама схватила сына, а затем, выбившись из сил, откинулась назад, к Филиберу, прижимая к груди покрытое слизью маленькое тельце, которое начало кричать. Охваченная приступом дрожи, Жанна расплакалась.
Маленький Жан-Пьер только что родился. Их сын. Оба они смотрели на него, разрываясь между ступором и волнением. Маленький мальчик с темными волосами, уже довольно густыми, и серо-голубыми глазами. Филибер поспешил затопить печку, чтобы обогреть комнату. После стольких усилий Жанна, мокрая от пота, теперь дрожала от холода. Филибер уложил завернутого в пеленки новорожденного в маленькую деревянную кроватку, а затем приподнял Жанну и помог ей раздеться, чтобы осторожно вымыть теплой водой.
– Ты была просто великолепна, – прошептал он.
– Он красивый, правда?
– Да, восхитительный.
Новорожденный начал отчаянно плакать. Филибер помог Жанне лечь в их постель, а затем принес ей ребенка, чтобы мать приложила его к груди. Нетерпеливый и сердитый, ребенок долго копошился, прежде чем нашел сосок, а затем с жадностью припал к нему. Жанна подавила крик, почувствовав укус, которого никак не ожидала. Широко раскрытыми от удивления глазами она смотрела, как младенец сосет, запрокидывая голову, легко теряя грудь и огорчаясь, что больше не может ее найти. Она рассмеялась. Можно подумать, это упрямый голодный зверек, который, пока не насытится, будет исходить яростью и криками. Как силен инстинкт самосохранения уже в таком возрасте.
Следующие несколько дней Жанна прожила взаперти в их маленькой квартирке в ритме кормления прожорливого малыша, который, похоже, был доволен только тогда, когда присасывался к груди. Филибер неусыпно следил, чтобы молодая мать получала обильную сытную пищу и поскорее восстанавливала силы. Жанна же, не отрывая взгляда от покрытого инеем окна, мечтала о свежем воздухе, просторе и природе. На Париж обрушились снег и гололедица, окутав город густой белой пеленой обманчивого очарования. Холод был ужасным, он проникал отовсюду, из самой крохотной дырочки. Со своего ложа Жанна наблюдала за ледяными сосульками, выросшими на оконной раме, будто тонкие хрустальные гирлянды, в которых иногда играли солнечные лучи; она была очарована судьбой капель воды, которые мгновенно замерзали еще до того, как успели коснуться земли. Затем наступила оттепель, и безупречно-белое покрывало растаяло, снова обнажив грязь, которую еще недавно скрывало. Зловоние усилилось в десять раз. Прохожим приходилось пробираться по отвратительной, тошнотворной каше. Жанна больше не осмеливалась даже открывать окна. Тем не менее ей все же пришлось выйти, чтобы заявить о рождении сына. Она мать-одиночка, малыш будет носить ее фамилию, поэтому у нее не было выбора: никто, кроме нее, не мог задокументировать появление мальчика на свет. После длительного нахождения в замкнутом пространстве квартиры первый же порыв резкого холодного ветра заставил ее пошатнуться. Ковыляя, как утка, чтобы не поскользнуться на грязных тротуарах, одной рукой как можно выше приподнимая юбки, чтобы не запачкать их, а другой прижимая к себе запеленатого малыша, молодая мать отправилась к нотариусу. Дорога стала для нее настоящим испытанием. Ослабленная, обессиленная, Жанна не раз думала, что сейчас лишится чувств. Приходилось останавливаться, чтобы отдышаться и подождать, пока прекратится головокружение. Просто удивительно, как роды исчерпали абсолютно весь запас ее энергии. Жанна не узнавала себя. При каждых родах женщины делают гораздо больше, чем просто дают жизнь, размышляла она. Они также передают малышу немного себя. Одна жизнь за другую. Медленно отрезая от себя по кусочку, размывая себя. Потихоньку изнашиваясь. Цена, которую нужно заплатить, чтобы новые души могли выжить.
Увы, зима не пощадила молодую семью. Жанна, которая до сих пор была такой крепкой и благополучно переживала любые эпидемии, внезапно заболела с высокой температурой, сопровождавшейся диареей и рвотой, которые приковали ее к постели. Обливаясь потом, в полубессознательном состоянии, она несколько дней провела в лихорадочном бреду и даже не замечала отчаянных усилий Филибера, который ухаживал за ней день и ночь, без передышки. Преисполненный решимости спасти возлюбленной жизнь, он умолял ее:
– Ты сильная, ты будешь жить, борись, не оставляй меня, Жанна.
Он омывал ее тело отварами лекарственных растений, менял постельное белье, проветривал комнату, чтобы поскорее изгнать оттуда миазмы, и заставлял Жанну пить настои чабреца и мальвы. Ему удалось раздобыть немного меда; вместе с бульоном это была единственная еда, которую больной удавалось проглотить, не извергнув обратно все сразу. Больше всего на свете доктор боялся обезвоживания, и в конце концов новорожденный тоже заболел. Вялый и слабый, он больше не отлипал от груди матери, постепенно теряя то, что пил. Жанну при каждом кормлении мучили головокружения и сильная жажда, которая буквально иссушала бедняжку. Молоко иссякало, измученное тело превращалось в пустыню. Теперь ребенок откачивал даже то малое количество жидкости, которое оставалось у нее в организме. Было слишком поздно искать кормилицу, которая могла бы принять эстафету. Ребенок тоже усыхал на глазах; маленькое тельце, серое и будто пожеванное, почти ничего не весило. У мальчика не было сил даже плакать, и вскоре беспомощный Филибер принял его последний вздох.
Смерть сына ввергла Коммерсона в пучину отчаяния. Едва родившись и уже обреченная, эта невинная душа появилась на свет в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте. И он не смог защитить ее, несмотря на весь свой пыл и упорство.
Крайне ослабленная, Жанна по-прежнему не осознавала разыгравшейся трагедии, сама находясь на пороге смерти. Снедаемый чувством вины, Филибер даже представить себе не мог, какое горе ее постигнет, когда она обнаружит отсутствие ребенка. И все же именно смерть сына спасла ее. Как ни ужасно, но теперь ей больше не придется сражаться за двоих, и она сможет сосредоточить все силы на собственном выживании. Филибер удвоил усилия, движимый вновь вспыхнувшей надеждой спасти любимую. Лихорадка постепенно спала вместе с диареей и рвотой, и Жанна начала выздоравливать – изможденная, обескровленная, но живая. Когда она пришла в себя, Филиберу не понадобилось ничего говорить, она и так все поняла. Все отражалось на лице доктора, внезапно постаревшем лет на десять. Да еще эта неестественная тишина и пустота в постели. Они потеряли ребенка.