На улице не было ни души – все вымерло, как бывает на всем белом свете в офисных гетто, когда служащие разъезжаются на выходные по своим пригородным домикам-коробочкам. Пропустив одну-единственную машину, Сара перешла дорогу и остановилась возле пустой автобусной остановки.

Встреча с Джоан прошла хорошо. Сара пересказала все, что удалось узнать о приходе Горстона к власти: какая была экономическая ситуация и какую роль сыграли слепые предрассудки; потом подробно обрисовала, как начали отнимать права и свободы. Из своих скупых заметок и Сариных неловких попыток объяснить, как она понимает общественное устройство, Джоан вылепила статью, искреннюю и проницательную. Сара читала ее, все больше воодушевляясь, и только время от времени приговаривала:

– Верно, все верно.

Пока наконец смех Джоан не разрушил чары.

Стоя на остановке, Сара вспомнила ощущение близости между ними, как лукаво смеялись глаза подруги за стеклами очков, как Джоан преувеличенно сердито всплеснула руками и коснулась ее плеча.

– Сара, ты просто невыносима. Я всего лишь записала то, что ты сама мне рассказала, рассказала всем нам.

Сара перечитала статью и поняла, что Джоан права. Разница состояла в том, что в тексте не было ее затаенных страхов и сомнений. Неужто такой и видели ее остальные – наделенной ясностью мыслей, понимания, эмоций? Но самое главное – абсолютно уверенной в себе и в успехе их предприятия?

Перед остановкой с грохотом затормозил полупустой автобус. Сара подождала дозволения кондуктора.

– Ладно уж, – недовольно проворчал он.

Она прошла в тесную грязную выгородку в хвосте и уцепилась за кожаную петлю, чтобы не упасть в подскакивающем автобусе. В основной части сидели несколько пассажиров. Кроме Сары, других серых не было, и выгородка оказалась целиком в ее распоряжении. Она наблюдала за двумя женщинами, которые увлеченно болтали и время от времени рассеянно одергивали детей из разношерстного выводка, лазавших по пустым сиденьям.

– Он на самом деле большой молодец, – говорила одна. – Теперь, когда у него появилась машина, каждую субботу возит старшего на футбол. Раньше, конечно, об этом и речи не шло. В смысле, когда не было машины. Ну а как иначе? В автобусе дети вечно на ушах стоят. – Она покачала на колене канючащего двухлетку, небрежно ему посюсюкала, а потом накинулась на тихо сидевшую позади маленькую девочку: – Чем это ты там занята? Я же велела присматривать за Эймоном! И глянь только на Джимми – вся мордашка в грязи.

Мать отвесила девочке подзатыльник, и Сара поморщилась. Остальные дети умолкли, на время позабыв про свои игрища, и их лица загорелись жадным предвкушением. Сара закрыла глаза, чтобы не видеть их нездоровый восторг. Это шло с самого детства.

Усилием воли она попыталась отвлечься, вспомнила о Карле. Так хотелось поговорить с ним о его работах, расспросить, правда ли он пережил то, что изображал на картинах, или это просто мечты; но Саре было интересно не только это. Перед ее мысленным взором всплыло воспоминание: Карл стоит возле машины и внимательно смотрит на нее, голубые глаза проницательны, в них множество вопросов, а когда он говорит, видны мелкие смешливые морщинки – Карл вообще охотно улыбался, ему не было нужды скрываться. Вот в чем дело. Саре хотелось узнать, почему он настолько доверяет людям, что не прячется.

Автобус миновал городские окраины, из пассажиров остались только две женщины с детьми. Поудобнее перехватив кожаную петлю, Сара пожалела, что ей еще не пора выходить. Автобус болтало на ухабистой дороге, спина ныла, потому что надо было постоянно балансировать, рука затекла. Не терпелось поскорее выбраться из грязной, душной выгородки, из-за стенки, которая и скрывала Сару, и выставляла на всеобщее обозрение – делала парией.

Почувствовав, что рядом кто-то есть, Сара опустила взгляд и увидела ту самую девчушку: на пухлых щечках дорожки от слез, в круглых глазенках страх и любопытство. Долгое мгновение Сара смотрела на нее, отмечая в детском взгляде то, что впоследствии сделает его пустым и настороженным.

– А разговаривать ты можешь? – спросила девочка.

– Да, но ты лучше иди к маме.

Малышка не двинулась с места и все глядела на Сару снизу вверх, удивленно, как на инопланетянку.

– А чувствовать?

Сара затаила дыхание – мгновение под этим взглядом широко распахнутых, вопрошающих глаз все длилось и длилось, – а потом кивнула.

– Да, – прошептала она. – Могу.

Девочка все так же стояла, глядя на нее.

– Сьюзен, что это ты там делаешь? – Повисшую тишину нарушил пронзительный окрик матери.

Испуганно оглянувшись, девочка шагнула к Саре, со всей силы пнула ее в ногу и помчалась обратно на свое место. Сара поморщилась от боли, гогот мальчишек эхом отразился от металлических стен автобуса. Каждому нужна жертва.

Подождав на обочине, когда автобус скроется из виду, Сара свернула на дорожку, вьющуюся среди зарослей боярышника и шиповника. Здесь сквозь асфальт пробивалась трава. Как только шоссе осталось за поворотом, Сара остановилась; вокруг разливалось спокойствие. Она вдохнула чистый воздух, без дизельных паров и неотвязного запаха застарелого пота. В кустах тихонько шелестел ветерок, звонко ссорились общительные птахи, и память о грязном городе, о мерзком автобусе отступила. Как только у Сары выдавалось свободное время, она садилась в этот автобус и ехала в такие вот места, к умиротворению и свободе. Она стояла, смотрела в ясное голубое небо, и страх отступал. Может, так она и будет проводить свои дни, когда закончится весь этот кошмар. Сара не могла толком вообразить, какая наступит жизнь, когда их борьба увенчается успехом и ей больше нечего будет делать. Может, она и не будет ничего делать, просто поселится где-нибудь в глуши, и пусть эта безмятежность сотрет из памяти все ужасы, которые довелось пережить. От этой мысли на Сару нахлынула благодать, и она раскинула руки, словно распахивая объятья мечте.

Дорожка заканчивалась на большой травянистой поляне меж высоких деревьев; под ветром качались островки камыша, вокруг широко разливалась река. Эта тихая красота, как всегда, заворожила Сару.

Под деревом стояла машина Карла, но его самого не было видно. Сара подошла к воде, смакуя тишину.

– А я вас высматривал, – раздался совсем рядом его голос.

Подняв голову, Сара увидела, как Карл слезает с дерева; он подошел, улыбаясь, стряхивая веточки с волос и свитера.

– Рад, что вы пришли. – В его голосе слышалось облегчение, словно он не рассчитывал, что она сдержит слово.

– Но я же сказала, что приду. Я опоздала?

Он, все так же улыбаясь, покачал головой и показал на корзину для пикника у кромки воды.

– Я подумал, что вы, наверное, проголодались. Я точно голодный, пообедать не успел.

Сара посмотрела на корзинку, но не двинулась с места. Он же собирался расспросить ее про местные нравы? Она уже поняла, что Карл жил совсем не так, как мужчины, которых она знала по службе и встречала каждый день. Сара вспомнила, как ее изумило его предложение выпить вместе кофе, как она искала в его лице жестокую насмешку. И никак не могла поверить, что он не знает про местные порядки.

– Очень красивое местечко, – сказал Карл и широко раскинул руки, будто пытаясь охватить всю поляну. – Видите, как солнечный свет проходит сквозь листву? А птицы – слышите? – Он повернулся к Саре и насмешливо качнул головой. – Ну конечно видите и слышите. Вы же частенько сюда приходите?

– Довольно часто.

Карл пытался достучаться до нее, восстановить связь, забрезжившую накануне.

– Может, все-таки выпьем кофе? Давайте я принесу корзинку.

Сара разглядела эти его старания, отошла к корзинке сама и уселась на берегу, опустив руку в быструю реку. Впервые она оказалась здесь не одна, но Карл не нарушал ее уединения. Каким-то странным образом он вписывался в эту атмосферу. Сара припомнила события последних дней: как она вроде бы испугалась, когда к ней подошел человек Стайнера; как испугалась уже по-настоящему, пережила слепой всепоглощающий ужас, когда вошла в главное управление полиции; вспомнила накатившую беспомощность, ничтожность, когда рука Стайнера коснулась ее, когда этот жуткий человек оказался так близко. И все это время перед ней стояло лицо Мэри, залитое резким светом лампочки, словно та уже очутилась в комнате для допросов. Сара закрыла глаза, и ей тут же представилось изувеченное тело, но у этого тела было спокойное, разумное лицо Джоан, и Джоан просила Сару дать ей что-нибудь, чтобы унять боль. Как же говорить с этим человеком о его ви́дении жизни, когда в ее собственной реальности лишь мерзость и смерть?

Сара посмотрела на Карла, прямо в пристальные голубые глаза.

– Почему вы приехали сюда сегодня? – спросила она.

Карл сидел, обхватив руками колени. Он смотрел озадаченно и ответил тихонько:

– Вам ведь известно, что я здесь чужой. Родился в этой стране, но ничегошеньки не знаю ни про нее, ни про здешнее общество.

Под ее взглядом он поерзал и уставился на свои руки. Затем снова поднял глаза, словно ожидая поощрения, но Сара пока ничем не могла ответить.

– Когда вчера вы сказали, что можете есть только в определенных местах, я не поверил. Подумал… Сам не знаю, что я подумал. А потом решил выяснить, правда ли это. – Он не отводил взгляда, по-прежнему ожидая отклика. – И кое-что выяснил, но ничего не понял.

Значит, он и впрямь хочет, чтобы она рассказала ему про местные нравы. Про пустоту, разобщенность, страх, про маленькие клетки, в которых заперта и она, и все женщины. Зачем ему этот ужас? Этому ужасу не место на сладкоголосых фресках.

Карл подался вперед, глядя сердито, требовательно:

– Я хочу знать. Почему вы так одеваетесь? Красите волосы? Почему сидите и смотрите на меня так, словно меня нет?

Сара чувствовала, как в нем разгорается ярость, но ярился он не на нее. Карл хотел узнать, как и она хотела узнать о его картинах. Но почему? Движет ли им лишь праздное любопытство, которое она распалила своей сдержанностью? Она знала, что Карл не понимает этой сдержанности, этого отсутствия реакции. Они его раздражают, это видно по глазам, чувствуется в напряженной позе. Но почему он ждет от нее реакции? Никто другой ничего подобного не ждал. Ее специально учили так себя вести. Поэтому Сара и носила маску, навязанную обществом, и за этой маской тайком, в безопасности проходила ее настоящая жизнь. Она снимала личину разве что в обществе других женщин. Когда в масках не было необходимости. Женщины понимали, что за одинаковыми масками скрываются разные сущности.

Вот этого хочет Карл? Быть может, не просто праздное любопытство заставило его потянуть за краешек Сариной бесстрастности, заглянуть за нее? Понимает ли он, что в его мужском теле живет такой же человек, как и она сама? Или пытается, осознавая собственное существование, выяснить, существует ли Сара? Не отводя взгляда, Карл прислонился спиной к стволу, и Сара присмотрелась к нему. Сумел бы он написать такие картины, если бы не понимал, что внутри каждого скрывается человек? Она вспомнила, до чего красивы и равновесны эти фрески.

– На ваших картинах нет смерти.

Эти слова его озадачили.

– Нет. Смерть там есть, – ответил он.

– Я не заметила. Не заметила никакого уродства.

Лицо у Карла сделалось растерянным.

– Но смерть не обязательно должна быть уродливой.

Сара смотрела на него, но видела перед собой искалеченные трупы, про которые рассказывала Мэри в заброшенном подвале. Потом снова вспомнила фрески, вознесшиеся к темному сводчатому потолку.

– Может ли жизнь быть такой прекрасной?

В его глазах Сара прочла, что он наконец-то начал догадываться, о чем она думает. Его взгляд скользнул по ее лицу, по волосам, по бесформенным серым одежкам, толстым серым чулкам, которые сглаживали очертания голеней и лодыжек, по черным туфлям без каблуков – все это надежно стирало всякую индивидуальность; потом он склонил голову на грудь и принялся рассеянно обрывать травинки. В конце концов он повернулся к ней, и его лицо казалось пустым – так бывает, когда, набравшись храбрости заглянуть в собственные мысли, обнаруживаешь, что они тебе совсем не нравятся.

– Значит, это правда, – тихо сказал он. – Все, что я видел и слышал вчера, правда. Я пытался не обращать внимания. Не хотел, чтобы так было.

В его голосе пробивалась боль, и Сара спросила себя, переживает ли он за себя, или его печалит общество, в котором он оказался. Внезапно она подалась вперед, вгляделась: ей в голову пришла другая мысль. Может, Карл переживает за нее?

Он машинально провел рукой по волосам, сосредотачиваясь:

– Вы красите волосы и так одеваетесь, потому что вы работница. Едите в отдельных столовых, жутких и гадких. И вам запрещено со мной разговаривать, потому что вы работница. И вы смотрите на меня так, будто меня нет, потому что… – В замешательстве он попытался подвести итог. И медленно покачал головой. – Не знаю. – Он поднял руки в знак капитуляции. – Не знаю. Это тоже как-то связано со всем остальным.

Сара наблюдала, как его раздирают противоречия, и сама себе изумилась, вдруг сообразив, что хочет помочь. Но сперва ей требовалось подтверждение. Она еще больше подалась к нему, и Карл посмотрел на нее удивленно.

– Скажите, – прошептала она, – может ли жизнь быть такой прекрасной?

Карл растерянно кивнул:

– Да. Жизнь может быть очень прекрасной. Настолько, что мне такое никогда не запечатлеть.

И Сара поверила ему. Значит, когда она подбила женщин на Восстание, ею двигали не только фантазии. Все, во что она верила в глубине души, было правдой.

– Всю жизнь меня учили, что я не существую, – сказала она.

Карл, замерев, смотрел на нее. Сара невозмутимо продолжила, глядя ему в глаза:

– Меня учили, что у меня есть тело, руки, ноги, чтобы я могла работать, вносить скромный вклад на благо государства, а кроме этого, никакого другого предназначения у меня нет. Я не могу мыслить, рассуждать, испытывать эмоции, ощущать потребности.

Карл молча смотрел, и Сара видела в его глазах страх. Откуда взялся страх? Карл боится ее? Или за нее? Видит в ней человека, которого перекроили до неузнаваемости? Или принимает искореженную личину за истинный облик?

Во взгляде Карла роились вопросы, и Сара словно застыла в пространстве и времени. Поверит ли он, что она уцелела под маской? Хватит ли ему храбрости и любопытства спросить? Она смотрела на него пустыми глазами, и лицо ее было безучастным.

Карл вскочил и отошел к большому дереву. Задрал голову, посмотрел на крону, туда, где сидел и ждал ее, потом резко обернулся, оглядел заросшую травой поляну.

– Я видел вас! – с вызовом крикнул он и указал на верхушку. – Слышите? Я вас видел.

Он снова подошел к Саре, сжимая кулаки, посмотрел сверху вниз в серые глаза. Наклонился, не отводя взгляда, весь подобрался и сказал:

– Вы во все это совсем не верите.

Сара закрыла глаза. Этот незнакомец, этот человек, надевший на себя тело мужчины, коснулся ее. Понял, что она существует, не усомнился. Он знал, что она существует. На Сару нахлынула такая нежность к этому незнакомцу, какую раньше она ощущала только к женщинам.

– Нет, – улыбнулась она. – Совсем не верю.

Он смерил ее долгим взглядом, постепенно расслабился, и Сара позволила радости всплыть в ее глазах. Карл растянулся на траве и, закинув руки за голову, поглядел в голубое небо, на медленно плывущие облака, потом снова повернулся к Саре – внутри у него пузырились эмоции, на лице по очереди сменялись радость, осознание, любопытство.

Он резко сел:

– Но почему они так поступают? Вы хотите сказать, что вас действительно учат такому? И эта одежда, и… – Он взмахнул руками, будто очерчивая ее всю. – Таковы законы? Если вы не будете носить серое, вы нарушите закон?

Сара улыбнулась его нетерпению, его жажде узнать. Она понимала, что придется рассказать все, ответить на все вопросы. В конце концов она расскажет ему, как унижают и уничтожают, ведь он не понимает, что она заперта в клетке. Но Сара была уверена, что в запасе еще много времени – успеется. Она сама не знала почему, но чувствовала, что связь между ними окрепнет и перерастет во что-то такое, чего ей пока не дано было постичь.

Сара оглядела полянку, впитывая красоту: искрящаяся на солнце река, маленькие камышницы, деловито гребущие против течения, легкий аромат шиповника и душистой жимолости – жизнь, тайно кипящая под прикрытием кустарника. И неожиданно ей расхотелось рассказывать о социальных мерзостях, не сейчас – потом. Хотелось насладиться неожиданным соприкосновением с другим человеческим существом, когда нет ни противостояния, ни обмана, ни страха.

Она глянула на позабытые термосы с кофе, на битком набитую свертками корзинку.

– Я расскажу вам, но не сейчас.

И она вопросительно посмотрела на Карла. Если он будет настаивать, Сара расскажет немедленно. Но он уловил ее настроение и тоже обвел взглядом реку и деревья.

А потом широко улыбнулся:

– Умираю с голоду. Давайте поедим.

Карл подошел к пикнику очень серьезно: курица, салаты, булочки с хрустящей корочкой, несколько видов сыра. Сара смотрела на это изобилие, возражала, когда он чересчур ее пичкал, с притворным отчаянием прикрывала руками тарелку, отказываясь от добавки. Она сидела и любовалась тем, как Карл ест, радовалась возникшей между ними связи.

– Вы слишком мало едите, – попенял он.

– Я не привыкла к таким обильным трапезам.

Сара вспомнила старушку за стойкой в кофейной, где она сидела каждый вечер. Та тоже сетовала, что она слишком мало ест.

– Вы снова прячетесь. – Голос Карла вырвал ее из размышлений, но говорил он мягко, его глаза улыбались; Сара озадаченно посмотрела на него. – Взгляд, – пояснил он. – Вы снова смотрели сквозь меня, как будто меня нет.

– Не в том дело, – улыбнулась она. – Я просто размышляла. Вспомнила одну знакомую. До того, как Горстон пришел к власти, она была биохимиком, замужней дамой с ребенком. Когда вступили в силу новые законы, ее отправили в один из реабилитационных центров. Теперь она работает в маленьком кафе. Что случилось с ребенком, я не знаю.

– Но как такое могло произойти? И почему?

Пока они ели, Карл старался ее не донимать, просто легонько подтрунивал над ее плохим аппетитом, с некоторой долей самоуничижения хвастался своим поварским искусством, уверял, что сам приготовил курицу и салаты. Но Сара понимала, что все это время в голове у него крутились вопросы.

Глядя в землю, она попыталась подобрать слова, чтобы объять весь этот ужас.

– Как? Потому что люди проголосовали за него и он стал диктатором. Ту власть, которой он изначально не обладал, он присвоил. Почему? – Она посмотрела на Карла и слегка пожала плечами. – Не знаю, смогу ли дать исчерпывающий ответ.

Взгляд Сары скользнул мимо Карла, вперился вдаль, как будто она пыталась решить хорошо знакомую задачу, которая пока решению не поддавалась.

– Тогда словно вырвалась на волю тщательно скрываемая истерия. Не Горстон ее сотворил. Он лишь подлил масла в огонь и вытащил все на поверхность. – Сара посмотрела на Карла, сама недоумевая. – На женщин обрушилась волна страха и ненависти. Несправедливость была и до Горстона. Женщинам платили более скудное жалованье. Они не могли работать на определенных должностях. Социальное обеспечение распределялось неравномерно. И все в таком же духе. Но потом Горстон обратился к мужчинам, сказал, что для экономики важны только они, а женщины годятся лишь на то, чтобы обихаживать мужей и рожать им детей, и тем самым он словно бы озвучил взгляды, которые прежде принято было скрывать. Не Горстон это сотворил – он лишь воспользовался ситуацией. Его поддержала церковь, священники заявили, что место женщины – дома, она должна рожать детей, то есть религия тоже одобрила.

Карл внимательно слушал, пытался понять, лицо у него было серьезное, он сосредоточенно хмурился.

– Но ведь запрет на работу для замужних женщин во время экономической рецессии – это далеко не то же самое, что творится у вас сейчас?

Сару охватило отчаяние. Неужели он все-таки слеп? Неужели, как и у остальных мужчин, у Карла одни ценности и критерии для себя и совсем другие для женщин? Она посмотрела на него в упор и тихо спросила:

– Разве?

Он сообразил, что дал маху, и принялся торопливо оправдываться:

– Я не в том смысле… Как это все привело к нынешнему положению вещей?

– Очень просто. Экономику не удавалось выправить без работающих женщин. И чтобы по-прежнему делать вид, будто важны только мужчины, женщин стали допускать только к низкоквалифицированному труду. Подсчитали процент работающих женщин, необходимый для поддержания стабильности, и этих женщин извлекали из остального населения. Прочим полагалось выходить замуж.

– Но почему просто не позволить тем женщинам, которые хотят работать, работать? – Тут до него дошло, какое слово использовала Сара. – Что значит «извлекали»?

Сара закрыла глаза. Она обещала ответить на вопросы и свое обещание намеревалась сдержать. Но, рассказывая об этом, не могла заставить себя смотреть на Карла.

– Когда девочке исполняется десять лет…

Она умолкла под натиском воспоминаний, вдруг вырвавшихся из-под спуда. Детство, особая школа, муштра, навязанная безликость, распад личности, учебники, учителя, катехизис. Господи, господи, господи, катехизис! «Повтори, Хиллард! Повтори, Хиллард! Еще раз, Хиллард!» Сара отшатнулась от этих воспоминаний, открыла глаза, чтобы убедиться, что она по-прежнему сидит у реки, под открытым небом.

– Не надо.

Она почувствовала, как он легонько коснулся ее руки, посмотрела в полные тревоги голубые глаза. Молча покачала головой, боясь не справиться с голосом; руки дрожали. Сара шумно втянула воздух.

– Простите, – извинился Карл. – Времени еще много. Расскажете в другой раз.

Сара по-прежнему не могла заговорить, хотя в голове звенел вопль: «Нет, прямо сейчас!» Нужно вернуть контроль над голосом, над телом. Да что же с ней такое творится? Сара и раньше испытывала сильные эмоции, но ей всегда удавалось запрятать их поглубже, туда, где их никто не видел. Нужно затолкать их подальше. Прямо сейчас, немедленно. Взглянув на Карла, она испугалась. Неужто, если хоть раз кому-нибудь позволишь заглянуть за свою маску, больше надеть ее не удастся? Неужто открыться можно лишь однажды и навсегда? И если коснешься другого человеческого существа, больше уже никуда не деться?

Она посмотрела в небо, пытаясь унять дрожь. Наклонилась и опустила руку в поток – вода обтекала пальцы, прохладная, чистая. Вытерев ладонь о рукав, Сара поднялась. Снова взглянула на Карла и ровно сказала:

– Мне пора. Уже поздно.