Надев пальто, Сара поспешила к дверям и, проходя мимо коммутатора, торопливо попрощалась с Джоан. Дождь уже успел закончиться, и на мостовую падали косые лучи вечернего солнца, золотистые и теплые. Сара посмотрела на чистенькое голубое небо и порадовалась, что день почти завершился. Усталость заглушала не до конца развеявшееся после фресок воодушевление, и в голове было одно: поскорее вернуться в свою комнату, лечь на койку и пускай спутанные мысли постепенно придут в порядок сами собой. Она остановилась на тротуаре, дожидаясь просвета между машинами. Нужно добраться до дома, принять душ и отдохнуть. Можно не выходить до восьми, а в восемь Сара, как обычно, отправится в кофейную на тот случай, если кто-нибудь из женщин захочет с ней связаться. Она поняла, что ее это успокаивает – подробно перечислять в уме планы на вечер, а еще успокаивало то, что сегодня она вряд ли кому-нибудь понадобится, ведь с последней встречи минуло всего ничего. Если повезет, на вечер она предоставлена самой себе.

Сара прошла наперекор потоку спешащих домой служащих, завернула к общежитию посреди забетонированного пятачка и, все еще погруженная в свои мысли, нырнула в тускло-коричневый вестибюль.

– Вон Сара идет. Она скажет.

В дверях общей кухни стояли девушки; их оживление не очень вязалось с шепотом и настороженными взглядами, которые они то и дело бросали на лестницу. Одна из них, темноглазая, лет восемнадцати, нетерпеливо поманила Сару, и все зашли в большую просторную кухню, где почти не было мебели.

– Сара, ты же все знаешь про новый Народный дворец. Разреши наш спор.

Сара осторожно закрыла дверь и подсела к остальным за голый исцарапанный стол. Она молча смотрела на девушек; их настроение ее тревожило. Нарочитое веселье прикрывало браваду и безрассудство. Сара понимала, что именно этого и следует опасаться, как только станет известна дата Восстания. Все три девушки явно входили в организацию, и хотя о заветном дне знали только шесть предводительниц, остальным сообщили, что заключительный этап операции уже близок.

– Мари говорит, что Национальный театр переедет в Народный дворец. Это правда?

– Да, правда, – ответила Сара и уже было встала, но потом сухо добавила: – Вы считаете, разумно так шуметь? Вы же знаете, что дружба между работницами не поощряется и… – Она выразительно пожала плечами, и все поняли, что имеется в виду тайная шпионская сеть, действующая среди женщин.

– Да ничего, – сказала одна из девушек. – Мы проверили. Здесь почти никого нет, только мы трое и ты.

Сара повернулась к той, которая поманила ее в кухню; в животе заворочалось тошнотворное предчувствие – слишком уж непринужденно они себя вели.

– Вэл, я знаю, ты очень молода и только недавно начала работать, но поверь, лучше не пренебрегать законами так открыто, – сурово сказала она и оглядела юные лица. – Откуда вам знать, что я не сдам вас в обмен на дополнительный вечерний пропуск или, допустим, проигрыватель?

Лица посерьезнели, оживление угасло. Сара ненавидела себя за то, что приходится это делать, ненавидела опекать, брать на себя роль старшей.

Вэл, наполовину женщина, наполовину еще ребенок, нервно ломала пальцы:

– Прости нас. Ты права. Просто у Джоанны потрясающие новости.

Сара затаила дыхание, а потом задала вопрос, хотя ответ ей слышать совсем не хотелось:

– Какие новости?

Девушки заговорщически переглянулись, а затем, помедлив, Джоанна повернулась к ней и не сумела сдержать смешок:

– Ты не одобришь.

Сара почувствовала себя усталой старухой.

– Мари написала пьесу, – продолжала Джоанна. – Не очень большую. Маленькую такую пьеску, одноактную. И… – Она выдержала эффектную паузу. – Пьесу взяли в Национальный театр.

Сара вытаращила глаза, изумленно и с большим облегчением:

– Но этого не может быть.

Мари неуверенно посмотрела на нее, явно жалея, что они затеяли этот разговор.

– Ну, я знала, что не могу отправить ее под собственным именем, поэтому выдумала мужское и указала адрес университета. Я у себя на почте вижу всю входящую корреспонденцию – сегодня утром пришло подтверждение.

Сара молчала, и девушки встревоженно переглянулись.

– И что ты будешь делать?

– Да ничего.

– Мари напишет им от имени этого выдуманного, – предложила Джоанна. – Мол, поразмыслила еще и больше не хочет, чтобы пьесу ставили.

Глядя на их юные лица, Сара тяготилась ответственностью, которую девушки, сами того не ведая, на нее возложили. Она не хотела отвечать за всех женщин – у нее не было сил. Она медленно поднялась и оглядела их, очень надеясь, что к ней прислушаются:

– Только пожалуйста, пожалуйста, будьте осторожней.

Казалось, лестнице не будет конца. У себя Сара машинально повесила пальто на крючок и открыла окно – каждодневная рутина, – а потом села на койку и уставилась в кремовую стену. Правильно ли она поступила? Теперь, когда дата была назначена, Сара терзалась этим вопросом постоянно. Давным-давно у нее появилась мечта. Когда это случилось? Шесть лет назад, семь? Нет, семь лет назад это была не мечта – игра. У каждой из них имелся свой персональный способ, помогающий выживать в губительном, гнетущем обществе. Стефани в любую свободную минуту делала из лоскутков и обрывков шелковых ниток потрясающе красивые гобелены; Энн забавлялась с числами – ей были ведомы их законы и тайны, поэтому она могла проводить в уме самые невероятные исчисления; а вот Сара выживала, воображая, что свергает диктатора. Планировала в мельчайших подробностях, продумывала ходы и ответные ходы. Собирала армии, выигрывала битвы, вела сторонниц к утопии. Она попыталась вспомнить, когда же игра превратилась в мечту, но не смогла.

По-прежнему невидяще глядя в стену, Сара думала о девушках на кухне. Она знала, что Мари пишет. Сара скрупулезно выяснила все про каждую женщину в общежитии – и в этом, и в предыдущем, и в том, что было до него. Казалось, вся ее жизнь состояла из бесконечных расследований: она тщательно проверяла товарок, убеждаясь, что ни одна не входит в жалкую шпионскую сеть Стайнера. Мари писала, этим и спасалась. Но если бы Сара не повлияла на нее, пусть и опосредованно, может, Мари жила бы себе спокойно, всю жизнь работала на почте, писала в свободное время, складывала в стол пыльные манускрипты, которые ей запрещалось издавать? В таком случае было ли у Сары право пробиваться сквозь многолетнее внушение, объяснять, насколько эта жизнь фальшива, сеять семена недовольства?

Сара в досаде сбросила туфли. Это все пустое. Все обдумано сто раз, и вывод всегда один. Мари следовало писать и публиковаться; Энн следовало уйти с фабрики, где она смотрела, как наполняются молоком бесконечные бутылки, а между тем праздно рассчитывала ежегодный объем молока для каждой машины; Стефани следовало вытащить из тайника свои гобелены и развесить на стенах, где все могли бы ими любоваться; а ей самой?.. Сара резко отвернулась от этих мыслей; думать о будущем не хотелось. Ее будущим всегда было Восстание, а после него она ничего не видела. Она быстро разделась, накинула серый шершавый халат и поспешила к душевым. Встав под душ, она терпела через силу, пока тело не привыкло к горячей воде. Сара посвятила Восстанию всю себя и всех женщин, мысливших так же. Времена сомнений прошли, и теперь единственное, что еще вызывало сомнения, – добьются ли они успеха. Под струей воды Сара тешила себя иллюзией, что вместе с грязью с нее смываются усталость и страх.

Она возвращалась к себе по мрачному кремово-коричневому коридору, прикидывая, не пора ли идти в кофейную. Время Сара определяла по большим часам на башне ратуши.

Справа открылась дверь, и оттуда ее поманила Стефани:

– Хочу с тобой поговорить, когда вернешься из «Мейсона». Все в порядке, на этаже никого.

Сара кивнула, гадая, что понадобилось Стеф, и спросила:

– Сколько времени?

– Половина восьмого.

Сара снова кивнула и поспешила к себе. Там быстро и ловко оделась; не глядя в маленькое зеркальце на обшарпанном комоде, умело скрутила густые волосы в тугой узел на затылке. Потом оглядела комнатушку, пригладила покрывало на койке, там, где только что сидела, и поправила криво стоящий стул у стола; она кропотливо убирала все свидетельства того, что здесь живет, будто обезличенность тоже служила защитой. Сара подошла к двум книжным полкам (только они и носили здесь отпечаток ее личности), взяла книгу и поспешно вышла. Спустилась по лестнице; везде было тихо, только приглушенно гудели стиральные машины в общей прачечной да бубнил по телевизору национальный гимн, который крутили перед новостями.

Кофейная была маленькой и тускло-коричневой, как и общежитие. За коричневыми столиками сидели несколько женщин, каждая по отдельности, и никто даже не взглянул на Сару, когда она подошла к длинной высокой стойке.

– Просто кофе, пожалуйста.

– Милая, мало тебе от него будет проку. Не ешь почти ничего, как воробушек. – Пожилая женщина за стойкой приветствовала ее с привычной фамильярностью, какая возникает после многочисленных мимолетных встреч.

Сара улыбнулась одними губами и легонько пожала плечами, понимая, что никакого ответа и не требуется. Старушка налила в толстостенную чашку серо-коричневую бурду, и Сара обратила внимание, как распухли красные руки, которые беспрестанно мыли эти щербатые чашки. Сара снова взглянула женщине в лицо; та раньше была биохимиком, ей сулили блестящее будущее, а потом Горстон превратил ее в одну из безликих серых работниц. Осталось ли хоть что-нибудь от былого в глубине этих полуприкрытых глаз, в морщинистом сером лице?

Сара взяла чашку и уселась за столик лицом к окну. Если одна из женщин захочет выйти на связь, она между восемью и половиной девятого пройдет под этим окном, и потом они встретятся, как обычно, в заброшенном здании.

Сара открыла книгу о Леонардо да Винчи, пролистала главы, посвященные живописи, и обратилась к тем, где рассказывалось о научных достижениях. Леонардо да Винчи – какая-то загадка. Этот человек сумел стать частью общества и в то же время держался особняком; его мечты воплотились в жизнь через много лет после его смерти. Он был превосходным художником и с неестественным тщанием стремился как можно точнее изобразить человеческое тело. Почему он забросил попытки воссоздать человека на холсте и перешел к механизмам? Да Винчи даже интересовался роботами. Сара проглядела текст, непрестанно бросая взгляд за окно на пустую улицу. Перевернула страницу, прочитала рассуждения да Винчи о роботах. В идеале должно было существовать три типа. Она скользила глазами по тексту, и взгляд зацепился за строчку внизу. Роботы третьего типа должны были исполнять обязанности любящих жен, оставаясь источником супружеского наслаждения. Сара закрыла книгу. Неужели реальность Горстона – всего лишь слегка искаженная мечта всех мужчин? Не будь Горстона и его армии чиновников, мужчины все равно воспринимали бы женщин как роботов, которые лишь выполняют функции, назначенные им мужчинами? Неужели таков неизбывный изъян мужской природы – глубоко похороненный страх, который не дает им понять, что женщины – точно такие же люди?

Из размышлений Сару внезапно выдернула Мэри. Та прошла под окном, ни разу не оглянувшись на маленькую кофейную, очень медленно, но уверенно и целеустремленно – безликая серая, идущая по каким-то своим пустячным делам. Сара медленно и задумчиво допила кофе. Сегодня с ней хотят увидеться и Стефани, и Мэри. Что произошло? Мэри беспокоилась о разносчице, которую поймал патрульный. Собиралась пойти и проведать ее. Может, разносчицу серьезно покалечили. Сара встала. Больше под окном уже никто не пройдет: на часах полдевятого. Она кивнула женщине за стойкой. Остальные так и сидели, не обращая на нее внимания.

Сара направилась прямиком к Стефани. Убедившись сначала, что в коридоре никого нет, вошла быстро и без стука. Коричневый столик, точно такой же, как у нее, был накрыт на двоих, облупившаяся столешница скрыта под удивительными, изысканными вышивками Стеф.

– Разумно ли это? – спросила Сара.

Проследив за ее взглядом, Стефани взмахом руки пригласила ее садиться:

– Как только поедим, я уберу. Подумала, хорошо бы сегодня постелить. – Она отвернулась к стоявшей в углу газовой горелке на две конфорки и бросила через плечо: – Ты же не ела? Так и знала, что ты не поешь, поэтому состряпала на двоих. Все готово.

Сара ласково смотрела на Стеф, оттаивая в этом теплом дружелюбии. Иногда суета Стефани раздражала Сару сверх всякой меры, но сегодня ей очень нужны были любовь и забота. Невысокая пухленькая женщина поставила перед ней тарелку и отступила, явно ожидая похвалы.

– Стеф, как вкусно пахнет. Что ты туда добавила?

Стефани просияла:

– Вино. Сегодня выписали мистера Сансона. Это которому вырезали желчный пузырь. И у него в шкафчике осталась почти не початая бутылка. Он меня попросил ее выкинуть, так что я на самом деле ничего не украла. Просто вынесла тайком под пальто.

У Сары на сердце потеплело. Она встала и прижалась щекой к щеке Стефани – редкий случай, обычно она не давала воли эмоциям.

– Стеф, и тебе еще приходится уговаривать себя, что ты ничего не крала, – а ведь они украли у нас столько всего. – Сара снова уселась, неожиданно смутившись своего порыва. – Садись, давай поедим, пока не остыло.

– Ты никогда себе не готовишь?

Обе женщины с удовольствием принялись за еду.

– Если бы у меня получалось так же хорошо, возможно, готовила бы почаще, – как обычно, нашлась Сара.

– Я тут подумала. – Стефани почувствовала себя в своей стихии. – Я только что закончила гобелен и размышляла, что бы сделать дальше. – Она промокнула рот салфеткой и поставила локти на стол. – Следующий будет тебе.

Сара подняла взгляд от тарелки, собираясь вежливо отказаться от такого знака дружбы.

– Нет, я уже все решила, – продолжала Стеф. – Проблема вот в чем: я ведь не знаю, что тебе нравится. Много об этом думала. Вот я люблю цветы, и чтобы много деталей, и неяркие оттенки, но я никак не могу понять, что понравится тебе. Забавно выходит, да? Мы же знакомы уже больше трех лет. Я знаю, что тебе нравится за городом, но ведь это не означает, что ты любишь картинки с птичками?

Стефани снова взяла вилку и продолжила есть, наблюдая за Сарой. А Сара вспомнила фрески, яркие, живые, воодушевляющие, и не сразу сообразила, что Стеф тихонько ждет ответа.

– Да мне все нравится. По-моему, все твои работы очень красивые. – (Никому не надо знать, какие цвета и образы занимают ее мысли.) – Удиви меня, ладно? В конце концов, ты же автор – в твоей работе должна быть частичка тебя, а не меня.

– Мм, и правда. Под таким углом я на это не смотрела. – Стефани поглядела на Сару, не скрывая обожания. – Это будет моя лучшая работа, и она будет готова в тот самый день.

Стеф встала и засуетилась, собирая пустые тарелки и разливая кофе. Когда она вернулась к столу, лицо у нее стало серьезным: полчаса эскапизма подошли к концу. Стефани задумчиво мешала кофе, и Сара ждала, когда же подруга расскажет, почему на самом деле хотела сегодня встретиться. Наконец Стефани посмотрела Саре в глаза, все еще машинально помешивая сероватую жидкость в чашке.

– Среди мужчин тоже есть мятежники, – сказала она и продолжила, поскольку Сара молчала: – Я подслушала, когда забирала грязные тарелки у пациента. Они меня в основном не замечают. Этот пациент разговаривал с посетителем.

У Сары внутри все заледенело.

– И о чем они говорили?

– Пациент пожилой. Помнит, как все было раньше. Рассказывал, как у них были профсоюзы, пока Горстон не запретил, и как рабочие могли влиять на условия труда и бастовать, если начальство не хотело повысить жалованье.

– Я знаю, как действовали профсоюзы, – нетерпеливо перебила Сара. – Они сказали что-нибудь важное?

– Да. Судя по их разговорам, они учредили профсоюз. Обсуждали участников и думали, как набрать новых.

Сара встала и подошла к окну. Почти стемнело, и в темно-синих сумерках город как будто смягчился. Улицы по обыкновению казались пустыми, и от мысли о сотнях тысяч людей, укрывшихся в бесчисленных бетонных коробках, Сару, как и всегда при виде спящего города, захлестнуло одиночество.

– Черт бы их побрал, черт бы их побрал, – тихо, но с чувством пробормотала она. А потом повернулась к недоумевающей Стефани. – А понятно, сколько у них там народу? И как давно они это затеяли? – Голос у нее был сердитый, и в глазах, устремленных на озадаченную Стеф, уже не было никакой нежности.

– Да нет, – неуверенно ответила та. – Мне показалось, что их довольно мало, но я не могу объяснить, почему так решила.

– Значит, точно ты ничего не знаешь?

– Сара, почему ты рассердилась? – Стефани беспомощно всплеснула руками. – Я думала, ты обрадуешься. Думала, раз мужчины надумали сплотиться, мы можем объединить усилия.

Сара села, уронила голову на руки, затем опять сурово посмотрела на Стефани:

– Ты никогда не интересовалась, как так вышло, что Горстон пришел к власти? Никогда не размышляла, почему в этой стране после столетий демократии установилась диктатура?

Пред лицом такой мощи едва сдерживаемых чувств Стефани лишь молча помотала головой, не находя слов.

– А я размышляла. Важно было выяснить, почему люди приняли этого человека с распростертыми объятиями – а именно так и было. Ему не пришлось бороться за власть – ее ему вручили. – Сара откинулась на спинку стула, подбирая слова. Эта женщина должна понять. – Лет за восемь до того, как Горстон пришел к власти, в стране сложилась очень сложная экономическая ситуация. Экономика никогда не была нашей сильной стороной, по многим причинам. Но тогда во всем мире наступила рецессия, и по слабым экономикам она ударила больнее всего. Цены стремительно повышались, зарплаты заморозили, росла безработица. Мужчины начали протестовать против работающих женщин. Они утверждали, что замужним женщинам нужно запретить работать, потому что они отнимают рабочие места у мужчин. Еще утверждали, будто женщины ненадежны, им нельзя доверять, поэтому они могут заниматься только низкоквалифицированным трудом. Проводили демонстрации, призывали принять закон; собирались у фабричных ворот и не пускали женщин внутрь. А тем временем профсоюзы требовали более высокой зарплаты для мужчин, организовывали забастовки, ввергая экономику в еще больший кризис. Тогдашнее правительство успело выпустить закон о заработной плате для женщин. По этому закону за одну и ту же работу женщины и мужчины должны были получать одинаково. Тогда работодатели стали давать женщинам работу, несравнимую с той, которая доставалась мужчинам, – так началась сегрегация, которая происходит и по сей день. И тут появился Горстон. Попросил людей дать ему власть и пообещал, что запретит замужним женщинам работать. Еще пообещал, что ни одна женщина никогда не лишит мужчину рабочего места или повышения. И люди дали ему власть. За него голосовали даже замужние и неработающие – они же верили своим мужьям, когда те жаловались, что из-за работающих женщин могут лишиться места.

Подруги молча переглянулись. Сара кипела и изо всех сил старалась сдержать ярость. В конце концов взяла себя в руки и слегка перевела дух.

– Как в любой хорошо написанной драме, здесь есть своя ирония. Второй закон, который выпустил Горстон, придя к власти, запретил профсоюзы. – Она невесело усмехнулась, пытаясь разрядить обстановку. – Теперь ты понимаешь, Стеф? Мятежные настроения среди мужчин нам не помогут. Как и раньше, они думают только о себе. Они и тогда не понимали, как несправедливо относятся к женщинам, и сейчас не понимают, я ни минуты в этом не сомневаюсь. – Она потерла лоб, прикидывая, чем грозят эти новые вести. – Хорошо бы узнать, насколько они организованы и что затеяли. – Она бросила внимательный взгляд на подругу. – Если они в ближайшее время что-нибудь предпримут, это может поставить под удар все наши планы.

Сара резко поднялась – ей нужно было побыть одной.

– Я лучше пойду. Выясни все, что сможешь. – Она дотронулась до плеча Стефани, словно прося прощения за свою несдержанность. – Все было очень вкусно. Давно я так вкусно не ела.

Стефани в тревоге нахмурилась.

– Тебе обязательно идти? – спросила она.

– Не волнуйся. Лучше тебе ни о чем не знать.

Вернувшись к себе, Сара выключила свет и уселась в темноте обдумать новости. Недовольным мужчинам она нисколько не сочувствовала. Они сами своим высокомерием и предрассудками навлекли на себя эту беду. Их недовольство было эгоистично, как и тридцать лет назад; их предрассудки только укрепились. За долгие годы правления Горстона эти предрассудки старательно пестовали. Мужчины считают, что притесняют исключительно их, – в этом Сара ни капли не сомневалась. Она сидела в темноте, убивая время, размышляя о том, что нынешние мужские настроения еще опаснее. Мужчины воспринимали себя как единственный слой общества – остальные существовали лишь для того, чтобы их обслуживать и развлекать. Она легла на койку и невидящим взглядом уставилась в потолок. Были и другие мужчины – интеллигенция. Иногда они протестовали по мелочи, но их заботила не социальная несправедливость, а лишь неэффективно используемый умственный потенциал страны и долгосрочные негативные последствия для общего интеллектуального уровня. Эдакое умозрительное упражнение. Временами они чересчур повышали голос – тогда кого-нибудь арестовывали, и человек десять бесследно исчезали в трудовых лагерях.

Сара встала, подошла к окну, отдернула занавески, внимательно осмотрела безлюдный двор, а за ним улицу, потом перевела взгляд на далекий освещенный циферблат часов на ратуше. Пора. Гибко и ловко она перелезла через подоконник на узкий карниз, опоясывающий все здание, и прошла по нему медленными, уверенными шажками – она это проделывала уже не раз. Осторожно завернула за угол, перебралась на заржавленную пожарную лестницу и быстро спустилась, ступая поближе к вертикальным стойкам, которые еще не совсем проржавели. Обогнув здание и держась в густой тени, Сара быстро и неслышно миновала лабиринт изогнутых улочек и вышла к заброшенному дому, где в подвале ждала Мэри.

Маленькая лампочка уже горела, и лицо Мэри резко выделялось в полумраке. Сара остановилась у покосившейся двери – она с ужасом разглядела, что Мэри смертельно бледна, и еще больше испугалась чудовищной муки, застывшей у той в глазах.

– Что стряслось?

Мэри сидела на деревянном ящике, смотрела на Сару и не говорила ни слова; ее руки на коленях слегка подергивались. Мэри облизнула сухие губы, пытаясь совладать с собой.

– В университете арестовали студентов и профессоров, – наконец безжизненно произнесла она. Все ее силы уходили на борьбу со внутренней мукой.

Через заваленную хламом комнату Сара направилась к ней:

– Но это не новость. Там постоянно кого-нибудь арестовывают.

Не отводя взгляда, Мэри медленно помотала головой из стороны в сторону; лицо у нее застыло, только тени метались по нему, нащупывая впадинки и ложбинки.

– Нет, тут другое. – Она говорила так тихо, что Саре пришлось шагнуть ближе, чтобы разобрать полушепот. – Камеры предварительного заключения набиты битком – по двадцать человек, а может, и больше. И крики. Боже мой, крики.

– Но почему? – Сара опустилась на колени и заглянула ей в лицо. – Не могут же они всерьез думать, что газету напечатали в университете?

– Не знаю, что они думают. – Казалось, Мэри вот-вот сломается; она смотрела сверху вниз на Сару, но видела не ее, а образы в своей голове. – Они уже начали, когда я утром пришла. – Ее руки невнятно всплеснули во влажном полумраке. – Машины, фургоны, люди повсюду, торопятся, молчат. Потом я пошла за швабрами и… услышала. – Внезапно ее взгляд сфокусировался на коленопреклоненной Саре, и Мэри подалась вперед, будто пытаясь заставить эти серые глаза увидеть то, чего не могли не видеть ее собственные. – Сара, они так кричали. Пронзительно и сипло, снова и снова, – казалось, они никогда не замолчат. А потом замолчали, но тишина была еще хуже. Это продолжалось целый день, целый день, снова и снова, будто никогда не будет конца. А под вечер… Мне же полагается прибираться в тюремном блоке. А их держали там перед допросом, и я не знала, что делать. Никто не приказал там не прибираться, а значит, я должна была прибраться. Некого было спросить, и я пошла туда…

Сара положила руку Мэри на локоть, пытаясь вызволить подругу из ее внутреннего ада, но слова все сыпались, прерывистые, сбивчивые, им нужно было прозвучать.

– Я завернула за угол, а там большой коридор, по одной стороне камеры, и там люди, затихли, сбились в кучу. А на полу прямо передо мной куда ни посмотри – везде трупы. Трупы, прямо передо мной. Лица видно, и руки, удавки на шеях. Боже!

Вскрик вырвался из самой глубины – придушенный, мучительный, он вылетел в убогую темноту подвала, и Мэри закачалась взад-вперед, постанывая и поскуливая, словно больное животное.

Сара застыла, не в силах справиться с таким горем. Она судорожно думала, как тут помочь, но в голову ничего не приходило.

Преодолев зенит этого горя, Мэри выпрямилась, опустошенная, но уже спокойная.

– Я не могу нести ответственность за новые страдания, – сказала она самой себе, будто позабыв о Саре, которая так и стояла на коленях на усыпанном щебенкой полу.

Сара восприняла эти слова как угрозу своим планам.

– Мэри, послушай меня, – твердо сказала она. – То, что ты пережила сегодня, не должно происходить никогда и нигде. И происходит, лишь когда каких-то людей объявляют недолюдьми; когда одна часть общества уверяется в своем превосходстве и угнетает, унижает и уничтожает своих собратьев, чтобы это превосходство доказать; когда часть человечества заявляет исключительные права на человеческую природу, которая присуща всем нам. Мэри, так будет продолжаться и дальше, пока мы это не остановим.

Мэри смотрела на свои руки, вяло упавшие на колени, и будто не слышала.

– Они больше не будут их истязать, – не сдавалась Сара. – Ты же это понимаешь? Видимо, они решили, что газету напечатали студенты и профессора, поэтому арестовали их и пытали, выбивали признание. Никто ничего не сказал – им нечего было сказать, и потому они погибли. Но и остальные ничего не сказали. Полиция поймет, что арестовала не тех. – Сара всмотрелась в застывшее лицо, проверяя, достигли ли цели ее слова. – Мэри, я понимаю, что сегодня погибли люди и это было ужасно и жестоко. Но сколько людей точно так же погибало и раньше? Сколько женщин погибло в исправительном центре? И сколько еще погибнет, если Горстона не остановить?

Мэри посмотрела в запрокинутое к ней суровое лицо и выдавила усталую и ласковую улыбку:

– Девочка, девочка, для тебя это так легко. У тебя такая разумная голова, но вот сердце…

Сара вскочила, посмотрела на грязь и щебень на полу, расслышала, как по темным углам скребутся крысы, ощутила влажный запах гнили, и в ней поднялась неодолимая ярость. Она снова повернулась к изможденной, раздавленной женщине:

– Ты ошибаешься, Мэри. – Сара говорила тихо, но в ее словах прорывался гнев. – Ты так говоришь, будто у меня нет чувств, нет эмоций, будто я всего-навсего пустая оболочка, а внутри бесстрастная машина. Но ты ошибаешься. Именно потому, что у меня есть чувства, я намерена уничтожить Горстона и все, что он собою воплощает. Сегодня он убил нескольких мужчин, но скольких женщин он уже уничтожил? Мы скрываемся в грязных развалюхах – только здесь мы и можем не прикидываться безмозглыми зомби, отыскать, что осталось от нас после их обработки, их воспитания. Мэри, кто из нас остался цельной? Скольких убили, а мы о них даже не знаем? Когда-то ты сказала мне, что Горстон уничтожил ту часть меня, о которой я даже не подозреваю. Тогда я тебя не поняла и не понимаю теперь, но хочу, чтобы у меня был шанс понять. – Она снова шагнула к Мэри, встала на колени и накрыла ладонью безжизненно застывшие руки. – Да, Мэри, мною движет разум. Именно так я выживаю. Это не означает, что у меня нет чувств, но эмоции – опасная штука, и сейчас я не могу их себе позволить.

Взглянув в серьезные серые глаза, Мэри качнула головой:

– Ты права. Эмоции – очень опасная штука, но иногда нельзя закрыть на них глаза. Иногда сердце заглушает доводы рассудка.

Сара вгляделась в нее, пытаясь понять. Она чувствовала, что Мэри говорит сейчас не о тюремном блоке, но о какой-то другой, неведомой трагедии.

– А твое? – спросила Сара. – Твое сердце заглушает доводы рассудка?

Голос у нее был суровый: их планы оказались под угрозой, и это пугало.

Мэри спокойно посмотрела на нее: эмоции истощились, вернулась внутренняя сила.

– Сара, девочка, я бы никогда ничем тебе не навредила. Столько лет прошло – я смогу еще немножечко потерпеть.