– Как, думаете, он воспринял новости?

Двое мужчин беседовали на заднем сиденье длинного лимузина, ехавшего через парк к президентской Резиденции.

Маршэм, в своем безукоризненно сидящем костюме в тоненькую полоску, глазел в окно на цветущие аллеи.

– Разумеется, он не может признаться самому себе, что за этим стоят женщины, поэтому, полагаю, будет разглагольствовать об иностранных лазутчиках, которые пытаются подорвать стабильность в стране. Обычная дежурная чепуха.

– Вы правда думаете, что он может так обманываться, когда есть настолько неопровержимые доказательства?

Отвернувшись от окна, Маршэм поглядел на молодого темноволосого спутника:

– Мартин, ему некуда деваться. Если он признается, хотя бы даже и самому себе, что за газетой стоят женщины, ему придется признать и тот факт, что многолетние репрессии и промывка мозгов ничего не дали. А этого он не вынесет.

– Вы преувеличиваете. Сколько у нас работниц – около двухсот тысяч? Чтобы напечатать такую газету, много народу не надо. Не может же он счесть, что вся его программа пошла прахом лишь потому, что на нескольких женщин обработка почему-то не подействовала.

– По моим оценкам, речь идет о сорока или пятидесяти женщинах.

– Так много?

Голос у Мартина был потрясенным, и на лице Маршэма промелькнула улыбка.

– Да, я тоже удивился. Но если все проанализировать – как они доставили газету, как ее напечатали, – по самым скромным подсчетам, получается сорок или пятьдесят.

– Но даже если речь идет о такой большой группе, – не сдавался Мартин, – это не означает провала всей программы.

Когда Маршэм наклонился и дотронулся до плеча Мартина, на серебристую шевелюру упал солнечный луч.

– Мой дорогой Мартин, вы забываете, что мы имеем дело не с рациональным человеком. Я с вами согласен, целиком и полностью. Пусть сорок или пятьдесят женщин собрались вместе и состряпали такую вот газетенку, – это совершенно не означает, что все женщины вдруг выучились независимо и рационально мыслить. Но тот факт, что кто-то из них в принципе способен принимать самостоятельные решения, Горстон воспримет как угрозу и поэтому будет убеждать себя, что за газетой стоят не они.

Оба погрузились в молчание. Мартин в задумчивости сидел в своем углу просторного автомобиля очень прямо, Маршэм же расслабленно откинулся на спинку сиденья, и его взгляд блуждал по зеленым лужайкам и деревьям большого парка.

– Насколько все это серьезно, как думаете? – спросил его молодой друг.

Мартину, очевидно, до сих пор не давали покоя вчерашние новости: во все магазины и конторы в городе доставили экземпляр подпольной газетки. Судя по всему, тут действовала целая группа мятежниц.

– Вовсе не серьезно, – все так же расслабленно отвечал Маршэм. – Разумеется, я удивился. И до сих пор удивляюсь. Ума не приложу, как кто-то из них умудрился настолько сохранить личность и независимость, чтобы измыслить такое, не говоря уж о том, чтобы воплотить в жизнь. – Он снова повернулся к спутнику и весело спросил: – Но что они могут? Удивили нас всех этими своими требованиями, но дальше путь им закрыт. Они нигде не получат поддержки, а что они могут без поддержки? – Он выразительно пожал плечами и вернулся к созерцанию пейзажа. – Но вот что интересно: эта история может значительно ускорить наши планы.

Мартин бросил на него внимательный взгляд и с улыбкой попенял:

– Старый вы лис. Я знал, что у вас в голове вертится что-то эдакое, но за все утро вы и не заикнулись. – И вновь посерьезнел. – И как, вы думаете, это нам поможет? Я тоже сразу подумал о здоровье Горстона, но, если он и мысли не допускает, что за газетой стоят женщины, не очень понимаю, как это может повлиять на его сердце.

Маршэм бросил притворяться, что любуется видами, и повернулся к другу:

– Для начала, это поставит в трудную ситуацию Стайнера. Ему придется притвориться перед Горстоном, что он верит во всю эту чушь с иностранными лазутчиками, а потом демонстративно их выслеживать. А еще ему непременно нужно будет найти и уничтожить женщин, которые заварили кашу. Не забывайте: в газете было написано, что следующий номер выйдет через две недели. Стайнер этого допустить не может. Ему нужно найти их раньше. Поскольку он будет занят по горло, ему будет не до нас. А если следующий номер все-таки выйдет, вот тут уже начнется интересное. Тогда уж Стайнеру придется побеспокоить Горстона. – Маршэм улыбнулся широко и благодушно. – А как, по-вашему, поведет себя Горстон, если выяснит, что комиссар полиции столько времени выслеживал женщин, потому что именно их считает ответственными за газету?

Мартин молча смотрел на пожилого министра, просчитывая вероятности.

– Что ж, – медленно произнес он, – если с сердцем у него и впрямь плохо, это может привести к инфаркту, а если нет – точно поставит под угрозу положение Стайнера. Вы решили все разыграть так?

– Еще не уверен, – очень серьезно ответил Маршэм. – Нужно тщательно обдумать. Как вы знаете, я всегда выступал против хладнокровного убийства Горстона – не из моральных соображений, просто это вызовет ненужные осложнения. Сразу начнутся проблемы. Но теперь, когда мы знаем, что у него больное сердце, можно воспользоваться этими женщинами и ускорить наши собственные планы.

Автомобиль остановился возле каменного крыльца перед главным входом в Резиденцию. Двое вооруженных стражей вытянулись по стойке смирно, а одетый в ливрею водитель открыл для министров дверцу.

Маршэм медленно поднялся по ступенькам – так, чтобы Мартин не отставал; вдвоем они вошли в большой вестибюль и торопливо зашагали по длинному, устланному толстым ковром коридору.

– И все же слишком много неизвестных, – тихонько продолжил Маршэм. – Нужно выяснить, насколько плохо у него с сердцем, а еще нужно в оба глаза приглядывать за расследованием Стайнера. Как думаете, ваш человек смог бы этим заняться?

– Сомневаюсь, – так же тихо, почти шепотом отозвался Мартин. – Он в административном подразделении. Но нужно с ним переговорить.

Заметив впереди пожилого седовласого мужчину, Маршэм глянул на наручные часы:

– Мартин, идите в зал заседаний. Мне нужно перемолвиться словечком с Вернером.

– Вам из него ничего не вытянуть. Он слишком предан Горстону.

– Вряд ли его удерживает личная привязанность, – отозвался Маршэм, наблюдая за приближающимся стариком. – Дело в чем-то другом. Одному Богу известно в чем. Мне не удалось раскусить этого старика. – Они поравнялись с Вернером, и на лицо Маршэма вернулось привычное дружелюбие, а жесты стали вальяжнее. – Кого я вижу! Вернер. Могу я по-дружески украсть вас на несколько минут – спросить профессионального совета? – Он обернулся к Мартину. – А вы идите. Скоро я к вам присоединюсь.

Мартин кивнул и пошел дальше.

– Я надеялся перехватить вас перед заседанием. – Старик устало и пристально посмотрел Маршэму в глаза. – Ведь сегодня кабинет обсуждает подпольную газету?

Маршэм удивленно кивнул. Вернер никогда не выказывал интереса к политике, даже притом, что последние несколько лет Горстон настаивал на его присутствии на заседаниях кабинета. Все просто решили, что Горстон хочет, чтобы личный врач постоянно находился рядом, и сам Вернер никогда заседаниями не интересовался. Маршэм сбавил шаг, подстраиваясь под старика, и они двинулись к личным комнатам Вернера.

– Я хотел с вами встретиться, потому что вы высказываетесь откровеннее остальных министров, – объяснил тот.

И замолчал. Они шагали дальше по пустому коридору, и Маршэм гадал, к чему была эта загадочная фраза. Что вдруг доктору от него понадобилось? Вот уже несколько лет Маршэм пытался выстроить с ним отношения – с тех самых пор, как решил, что займет место Горстона, – но Вернер не поддавался на его знаменитое обаяние и умудрялся, хоть и вежливо, держать Маршэма на расстоянии. Вслед за ним Маршэм вошел в комнату, маленькую и заставленную мебелью. Вернер указал на мягкое кресло, Маршэм непринужденно сел и расслабился, ожидая пояснений.

– Горстона категорически нельзя расстраивать.

Маршэм решил действовать осмотрительно. Видимо, старик изрядно переживает за Горстона, раз не стал ходить вокруг да около.

– У него плохо со здоровьем, – продолжал врач.

Маршэм выудил из кармана трубку, рассеянно набил ее и с тем же нарочито небрежным добродушием обронил:

– Надеюсь, ничего серьезного.

Старик смерил его долгим взглядом:

– Нет, все серьезно, Алан. И уже давно. Я поэтому и хотел встретиться с вами перед заседанием. Его очень расстроила эта история с газетой. Он никак не может поверить, что в стране действует оппозиция. Как вы хорошо знаете, всю жизнь он трудился на благо народа, а теперь вдруг выясняется, что его многолетние труды пытаются свести на нет иностранные шпионы.

Маршэм внимательно на него посмотрел:

– Вы в это верите? Что за газетой стоят иностранные лазутчики?

Старик тяжело опустился в кресло напротив.

– В это верит президент. – Вернер подался к Маршэму, глядя серьезно и напряженно. – Алан, нужно, чтобы он и дальше так думал. Вы единственный можете ему возразить, и я прошу вас этого не делать.

– Но я не верю в иностранных лазутчиков, это какая-то чепуха. Я считаю, что газету, по всей видимости, напечатала небольшая группа женщин. А вы просите меня сидеть сложа руки, когда Горстон велит Стайнеру искать мятежников не там, где надо. Получается, я не выполню свой долг перед страной и президентом.

В старом усталом лице промелькнуло сомнение, и Маршэма мимолетно кольнула совесть.

Вернер поднялся и принялся бесцельно расхаживать по комнате, а потом остановился перед Маршэмом, и лицо его вновь сделалось решительным.

– Алан, не надо играть со мной в политику. – Голос у него был тихий и усталый, но в нем чувствовалась сила. – Я сказал, что вы единственный из министров можете возразить Горстону. Остальные слишком его боятся, за исключением Стайнера, а тот слишком умен и возражать не станет. А еще ему, безусловно, хватит ума догадаться, что за этим происшествием стоят женщины. И значит, что бы там ни думал Горстон, Стайнер их выследит. Вы ничего не добьетесь, затеяв спор с президентом, разве что поставите под угрозу его жизнь.

Маршэм поспешно изобразил изумление:

– Вы хотите сказать, у него настолько плохо со здоровьем?

Вернер уселся в кресло:

– Да. Очень плохо.

– Сердце?

– Да. Я пытался уговорить его передать часть обязанностей и больше отдыхать. Но чем больше я уговариваю, тем больше он загружает себя новыми законами, встречами с главами департаментов, статистикой – хотя этим должны заниматься министры.

Маршэм молча слушал.

– Я говорил ему, – продолжал врач, – если он не будет больше отдыхать, я ничего не гарантирую. А эти женщины… – Он потерянно провел рукой по волосам. – Вчера вечером мне пришлось прибегнуть к сильным седативным препаратам. Именно поэтому я и прошу вас на сегодняшнем заседании ему не возражать. На данном этапе что угодно может спровоцировать смертельный сердечный приступ.

– Я понятия не имел, что его состояние настолько серьезно, – озабоченно заметил Маршэм. – Разумеется, я сделаю все от меня зависящее. – Он посмотрел на Вернера, но тот уже погрузился в собственные мысли.

Маршэм чувствовал, что врача тревожит что-то еще, не только здоровье Горстона, но старик по-прежнему не может заставить себя сказать об этом вслух.

– Как думаете, он запустит свою образовательную программу? – внезапно спросил Вернер.

Неожиданный вопрос застал Маршэма врасплох. Какая тут связь?

– Да. Думаю, ее официально примут уже сегодня. Простая формальность. А дальше все пойдет очень быстро.

Вернер закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Он казался очень старым – лицо испещряют морщины, бледные губы сомкнуты. Из-за чего он так переживает?

Маршэм тихонько поднялся. Больше Вернер ничего не скажет. Министр снова посмотрел на старика, так и не открывшего глаз, – тот походил на человека, который слишком долго сражался и не находит сил на последний рывок.