Карл поправил галстук и ухмыльнулся незнакомцу в зеркале. Вылитый манекен. Он встал в позу – руки неловко торчат, голова наклонена к плечу.

– Разумеется, мистер Несбитт, я могу приступить прямо с понедельника.

Он сердито отвернулся. Карл ненавидел костюмы и галстуки, и, если уж на то пошло, ему претила сама необходимость непременно заполучить какое-то там место. Но фрески закончены, а ему хотелось еще немного пожить в загородном домике. Ему тут хорошо работалось. Идиотский закон запрещал оставаться в стране, если нет официального места службы. Но он, вообще-то, и не иностранец, хотя перед тем, как его впустили, пришлось заполнить столько бумажек, что создавалось впечатление, будто его здесь считают каким-то марсианином. Зато уж выгоду из его международной славы они охотно извлекли. Одному Господу Богу известно, что бы он делал, если бы не получил государственный заказ на эти фрески. Карл и сам не понимал, почему вдруг ему приспичило вернуться. Пока была жива мать, он не особенно задумывался об оставленной родине, а после ее смерти слишком увлекся работой и жизнью, некогда было вспоминать о маленькой стране, откуда уехал в детстве, хотя иногда он жалел, что так и не сумел разговорить маму и подробнее разузнать о причудливом обществе, из которого она сбежала. Глянув на наручные часы, Карл вышел и запер дверь. Не дело опаздывать (надо произвести хорошее впечатление!), хотя он был уверен, что министерству культуры его фрески пришлись не особенно по нраву. Может, его внесли в черный список. Карл выехал на дорогу и улыбнулся, вспомнив, какой ужас отразился на лицах, когда он снял со стен покрывала. Он не совсем понимал причины, ведь это было его лучшее на сегодняшний день творение. Но им точно не понравилось. Может, им не по душе, когда напоминают, что в этой стране еще теплится жизнь. Во время поездок в эту страхолюдину, которую здесь именуют Народным дворцом, Карл особых признаков этой самой жизни не замечал.

Он выехал на шоссе к городу. После собеседования надо задержаться и осмотреться. Последние восемь месяцев он трудился над фресками как одержимый, уезжал домой, только когда света становилось совсем мало, ел, спал – и снова за работу. Несколько дней назад Карл закончил и с тех пор чувствовал знакомую пустоту, которая всегда настигала его после долгого напряженного проекта. Нужно расслабиться, насладиться обществом, пока его снова не превратит в отшельника очередной творческий замысел.

С легкой печалью Карл вспомнил, каким обществом наслаждался после своей последней выставки в Париже. Настоящая красавица: большие зеленые глаза, в которых рад был бы утонуть любой мужчина, роскошные локоны, колыхавшиеся при ходьбе и отливавшие медью. Карл улыбнулся, припоминая бурные месяцы, которые провел с ней. Боже, она была такой хорошенькой, когда злилась. Он вспомнил последнюю ссору. Он так толком и не понял, почему после нее они расстались. Как-то раз вечером его возлюбленная, дождавшись его, в восторге рассказала, что ей предложили место в галерее. Да, Карл мог бы проявить больше такта, но это же нелепо: такая красавица – и расписывает будущую карьеру. В деньгах она не нуждалась, и к тому же как бы они жили вместе, если бы она днем работала? Ей же было прекрасно известно, что по вечерам после выставок у него множество встреч. Они бы просто-напросто не виделись.

И все-таки им было хорошо вместе. Карл довольно вздохнул, погрузившись в воспоминания. Если уж на то пошло, с самого прибытия на родину он почти не встречал женщин, разве что пару раз замечал в магазинах ранним утром покупательниц, обычно обвешанных детьми, да еще этих пожилых, с седыми волосами. Может, идиотский закон относился ко всем – женщины помоложе уж точно трудились не покладая рук, приглядывая за своими отпрысками. Может, они выходили на работу потом, когда подрастали дети. По сравнению с временами его матери экономическая ситуация значительно улучшилась. Мама почти не рассказывала о родине, но упоминала, в каком плачевном состоянии находилась экономика. Затормозив на светофоре, Карл пригляделся к соседним машинам. Довольно новые, но все одинаковые. Весьма необычно. И за рулем только мужчины. Он начал присматриваться к встречным автомобилям. Да, именно так. За рулем одни мужчины, и на пассажирских сиденьях тоже. Карл попытался вспомнить, что́ ему рассказывали перед приездом сюда. Бёрдетт удивился, когда Карл сообщил о правительственном заказе, – даже отговаривал ехать. Что же он такое рассказывал? Профсоюзы запрещены, это точно. И что-то еще про женщин. Сердясь на себя, Карл покачал головой. Забыл, хоть тресни.

Впереди возникла громада Народного дворца, а где-то справа от него располагалась нужная контора. Карл медленно объехал площадь по кругу, выискивая дом номер сорок три и место для парковки.

Зайдя внутрь, он остановился, оглядываясь в поисках секретаря, а потом подошел к седоволосой женщине у коммутатора.

– Прошу прощения, меня зовут Толланд. Карл Толланд. На половину третьего у меня назначена встреча с мистером Несбиттом.

Женщина посмотрела на него поверх очков:

– Да, мистер Толланд. Он вас ждет. Я сообщу о вашем приходе.

Ее руки запорхали над щитком, и Карл разглядел, что это руки молодой женщины, с тоненькими пальчиками. Вглядевшись в ее лицо, он с удивлением заметил четкую линию подбородка и гладкую кожу. От дверей она показалась ему старушкой, каких он замечал на улицах по утрам. С чего это она выкрасила волосы в этот ужасный цвет? Решила, что так красивее?

– Секретарь мистера Несбитта сейчас спустится.

Карл отбросил мысли о странной женщине и сосредоточился на предстоящем собеседовании. Интересно, понимает ли Несбитт, как ему повезло заполучить такого художника ведущим дизайнером в свою дешевую рекламную конторку? Шутка в том, что работу Карл может и не получить, если вмешался худсовет. Ну, будет над чем посмеяться с друзьями, когда он все-таки соберется домой.

– Мистер Толланд, – ровным голосом сказал кто-то. – Я Хиллард, секретарь мистера Несбитта. Мы можем побеседовать прямо здесь.

Она подвела его к столику в дальнем конце вестибюля. Серые волосы, бесформенное серое платье, черные туфли без каблуков – такую одежду носили здесь все старушки. Но она-то была молодая, как и женщина за коммутатором. Да что у них тут творится в этой конторе?

Хиллард предложила присесть, и Карл рассеянно сел, не сводя глаз с ее лица. Гладкая бледная кожа, крошечные морщинки в уголках глаз, а сами глаза серые, светло-серые, большие, но лишенные всякого выражения. Тридцать – ей, наверное, лет тридцать, и эти глаза смотрели на него как на пустое место.

– …Наш нынешний ведущий дизайнер передумал уходить.

Карл слушал, но не вникал. Голос омывал его, холодный, мелодичный, но отстраненный. Карл заставил себя сосредоточиться.

– …Разумеется, мистер Несбитт не может рассматривать заявления соискателей, пока мистер Холлман окончательно не определится.

Значит, его внесли в черный список. Неудивительно.

– Очень любезно с вашей стороны.

Этой банальной фразой Карл заполнил наступившую тишину; он пытался осмыслить впечатление, которое производила на него эта женщина, подобрать слова, чтобы она его заметила. Впрочем, ее саму молчание, кажется, ничуть не тяготило. Она посмотрела прямо на него, и Карла на мгновение посетили страх и неуверенность, каких он не испытывал никогда в жизни.

– Я видела ваши фрески.

Ты смотри-ка. К подобному вступлению обычно прибегали все мимолетные женщины в его жизни, привлеченные его славой и овеянной таинственным флером профессией. Может, все странности – просто игра воображения, которое подстегнули непонятное платье и еще более непонятные серые волосы?

– И как они вам? – заинтригованно спросил Карл.

Лицо у женщины осталось безучастным и пустым.

– Боюсь, я не очень разбираюсь в искусстве, мистер Толланд, но они показались мне интересными.

Карл подался вперед – при воспоминании о последней работе его снова охватила радость.

– Лучшая моя работа. Я и раньше подступался к этой идее, но ни разу она мне не давалась. А в вашем склепе все получилось. Я прямо чувствовал, как замысел ширится, оживает.

Его воодушевление не нашло отклика, и Карл снова откинулся в кресле, внезапно растеряв задор. Его раздражало, что женщина не реагирует, – хотелось пробить стену бесстрастности, которую она воздвигла вокруг себя.

Карл по-мальчишески, озорно улыбнулся:

– Очень любезно с вашей стороны. Давайте вместе выпьем кофе после работы – посочувствуете мне, что недотянул до высоких стандартов вашего мистера Несбитта.

Женщина смерила его долгим взглядом больших серых глаз.

– Простите, мистер Толланд, – ответила она наконец, – но это совершенно невозможно. Как вы знаете, я могу обедать только в определенных местах, и мужчинам там, боюсь, не очень комфортно.

Она встала, вынуждая его тоже подняться, и направилась к двери. Что она такое несет? Карл будто провалился в какую-то иную реальность, где царили неведомые ему законы.

– Я свяжусь с вами, мистер Толланд, если мистер Холлман все-таки от нас уйдет. Возможно, вам еще будет интересна эта позиция.

Она вынуждала его играть по своим правилам. Карл снова поискал слова, которые разобьют ее холодное спокойствие, но так ничего и не придумал.

Он спустился с крыльца, чувствуя на себе ее взгляд, и вдруг все в нем воспротивилось этому равнодушию. Он повернулся, посмотрел на женщину снизу вверх и, помахав на прощанье, сказал:

– Еще увидимся.

Сидя в машине, Карл пытался осмыслить происшедшее, понять, в чем разница между ней и всеми остальными знакомыми ему женщинами. Как она назвалась – Хиллард? Это имя? А если фамилия, то она мисс или миссис Хиллард? Нет, не миссис, она не замужем. Об этом говорило не только ее равнодушие к нему – Карл чувствовал, что мужчины вообще не интересуют ее в сексуальном плане. Об этом свидетельствовали ее наряд, ее поведение. Но здесь тоже что-то не сходилось. Он поерзал на сиденье; на задворках сознания крутились тревожные мысли. Она как будто не знала, что она женщина. В этом все дело – или нет? Карл вспомнил знакомых лесбиянок. Нет, дело определенно не в этом. Он вернулся к первоначальной мысли и стал припоминать, как ведут себя девочки до того, как осознают собственную сексуальность. Похоже, но… Мысль зашла в тупик. Что она такое сказала – мол, она ест в определенных местах? Она серьезно или просто так странно его отбрила, а?

Карл повернул ключ в замке зажигания, быстро сдал задом и выехал с парковки. Он выяснит. Прогуляется по городу и выяснит, что здесь творится, черт побери. Он доехал до ближайшего торгового центра и припарковался. Постоял немного, поглазел на покупательниц, на магазины, на проезжавшие мимо машины, чувствуя себя по-дурацки. Вроде ничего такого особенного. С чего же начать? Карл зашел в большой универмаг и тут же наткнулся на огромный плакат, с которого смотрел грузный мужчина средних лет, с брылами и серебристой сединой; под портретом значилось: «Горстон – друг народа». Так вот, значит, как он выглядит.

В глубину магазина уходили прилавки, в свете ламп поблескивали товары – обычная картина. То тут, то там попадались покупательницы с непременным выводком детей, но у всех продавщиц были серые волосы и серые платья. Карл внимательно осмотрел все отделы. Продавщицы были разного возраста – теперь он это видел, – и у всех одинаковые серые волосы. Карл пригляделся к покупательницам. У тех цвет волос различался, и одежда тоже была разных цветов. Серый носили только продавщицы. Выходило, что по какой-то причине все работающие женщины красятся в серый. Карл вспомнил Хиллард. Что она там говорила? Она ест в специально отведенных местах? Он подошел к продавщице и сразу же понял, что это совсем юная девушка лет восемнадцати.

– Прошу прощения, подскажите, пожалуйста, где здесь рестораны.

Девушка повернулась к нему с совершенно бесстрастным лицом:

– На пятом этаже, сэр. Лифты дальше направо.

Она смотрела на него точно так же, как Хиллард. Озадаченный, Карл отошел от прилавка и направился к лифтам; позади беременная женщина тащила громоздкие пакеты и канючащих малышей.

– Давайте помогу.

Карл потянулся было к ней, ногой придерживая дверь лифта, и вздрогнул. Лицо у нее было испуганное.

– Вам нужен лифт? – тихо спросил Карл.

Она покачала головой. Он еще мгновение посмотрел на нее, потом убрал ногу и нажал кнопку пятого этажа. С чего вдруг она так перепугалась? Лифт остановился, Карл вышел в устланный ковром коридор и мысленно добавил эту загадку к тем, что уже крутились в голове. Ресторан оказался большим и ничем не отличался от любого другого ресторана в любом другом торговом центре. Их всегда будто специально делали чуточку старомодными, и Карл решил подыскать для обеда другое место. Вряд ли Хиллард имела в виду это.

Он прошел по широкому коридору, миновал дверцу с эвфемистической надписью «Припудрить носик» и вторую, с гораздо более вразумительной табличкой «Мужской туалет»; дальше оказалась дверь, на которой просто значилось: «Туалет для работниц». У них тут что – апартеид? Карл мысленно возразил самому себе. Скорее всего, это просто туалет для работниц этого магазина. Пока он стоял и думал, дверь открылась, в коридор вышла сероволосая женщина, и Карл поспешно двинулся дальше, злясь на себя. Он ведет себя как идиот. Какая-то женщина не обратила на него должного внимания, и он тут же выдумал дикое объяснение, только чтобы успокоить уязвленное мужское эго. Мало ли – может, пустоголовые дамочки просто следуют безумной моде, решили, что серые волосы – это писк сезона, как раньше дамские шорты и высокие сапоги. Да Хиллард и не была ослепительной красавицей. Натренированная память художника сохранила ее лицо: линия щеки, изгиб высоких, хорошо очерченных скул; взгляд скользил по ним и поднимался к большим серым глазам, глядевшим на мир будто сквозь невидимую пленку. Нет, не красавица – во всяком случае, по современным меркам. Карл не мог представить ее в плену у модных веяний, но в ней чувствовалась скрытая глубина. Карл пытался вообразить, как эти спокойные черты оживляются эмоциями, но дальше глаз дело не шло. Он раздраженно помотал головой – размечтался, будто школьник, у которого впервые в жизни зазудело в паху. Нужно выпить. Он широким шагом пошел к лифтам, словно пытаясь обогнать собственные мысли, и тут заметил указатель со стрелкой. Наверное, пропустил его, когда выходил из лифта. «Ресторан для работниц». Так она это имела в виду? Едва удавалось затолкать подальше дикие подозрения, как случалось что-нибудь эдакое, и они всплывали снова. Карл свернул и пошел по стрелке.

Ресторан на поверку оказался маленькой тускло-коричневой комнатушкой. Все коричневое, и даже на выкрашенных когда-то в тошнотворно-кремовый стенах расплывались ржавые ручейки конденсата, стекавшего по ним бессчетное количество лет. Вдоль стены тянулась длинная коричневая стойка, на тускло-коричневом линолеуме выстроились коричневые деревянные столики, голые и убогие. Карл решил было, что в ресторане никого нет, но тут из-за стойки торопливо вышла старая женщина с серыми волосами и похромала прямо к нему. На ней были такие же бесформенные одежки, как и на Хиллард, только туфли она не носила – на распухшие ноги были натянуты потрепанные тапочки, и цвет волос был естественным – тонкие седые пряди, выбившиеся из тугого пучка, липли к впалым щекам.

– Сэр, ресторан там, – прошептала она.

Ее взгляд уткнулся куда-то Карлу в подбородок – его самого она как будто не видела.

– Если можно, я бы лучше выпил кофе здесь.

Она безропотно повернулась, прошаркала обратно к стойке (ноги у нее явно болели) и взяла толстостенную белую кружку.

– В ресторане кофе гораздо лучше, сэр.

Да она пытается его выставить. Вот что имела в виду Хиллард. «Мужчинам там не очень комфортно». Но Карл не чувствовал в старушке никакой агрессии – лишь обреченную покорность.

– Вам не нравится, что я пришел. – Это был не вопрос, а утверждение.

Трясущимися руками она налила в кружку коричневую жидкость.

– Это не мое дело, сэр. Вы можете пить кофе, где вам захочется.

Карл шагнул ближе – в нем крепло раздражение. Он хотел добиться от нее какой-то реакции.

– А вы? Вы можете пить кофе, где вам захочется?

Пролив кофе, она вжалась в стенку и зажмурилась. Губы дрожали, лицо дергалось. Тихо, монотонно, едва ли не нараспев старушка забормотала:

– Горстон – друг народа. Горстон меня любит. Я ничто. Я…

– Не надо.

Голос Карла прорезался сквозь ее бессмысленное бормотание; хотелось заставить эту пародию на человека замолчать. Он смотрел на старушку, а она стояла, все так же съежившись, – глаза зажмурены, руки на исцарапанной столешнице трясутся. Она же больна. Ей нельзя работать. Да господи боже, ей прямая дорога в богадельню, где за ней присмотрят. А Карлу срочно требовалось выпить. Эта женщина – не его проблема.

Карл спустился пешком, перепрыгивая через низкие ступеньки, – не хватило терпения ждать лифт, хотелось почувствовать, как послушно двигается тело, как под движение подстраивается взгляд; на лестнице он зигзагом пробрался сквозь стайку покупательниц. Выбравшись на улицу, Карл помедлил, не зная, куда пойти, а потом направился в маленький полуподвальный бар через дорогу.

– Виски, пожалуйста. Чистый, – сказал он бармену, и голос слегка дрогнул.

В баре было уютно, приглушенный свет отражался в стеклянных бокалах, толстый ковер приглушал звуки. Хотя звуков особо и не было. В баре сидели только Карл да бармен. Надо поразмыслить. Глупо было так беситься из-за бедной безобидной старушки. Он сегодня только и делает, что слишком бурно на все реагирует, – с той самой встречи с сероглазой женщиной в конторе у Несбитта.

Карл осушил стакан одним глотком, подвинул его к замершему наготове бармену и кивнул. Улыбнулся сам себе. Ему определенно нужно расслабиться. Наверное, все из-за того, что он столько месяцев просидел в этом мавзолее, работая над фресками. Виски пришелся кстати, и, потягивая его из вновь наполненного стакана, Карл огляделся. Неплохое местечко – повезло, что наткнулся.

– Так вы в наших краях недавно, сэр? – У бармена язык чесался поболтать: в это время в баре не было ни души.

– Да. А как вы догадались?

– Да это всегда видно. Мелочи разные. Иногда по одежде понятно, иногда по акценту. А вот у вас, сэр, загар. Прекрасный загар, если позволите. Слишком хороший для здешнего климата. Хотя стоит признать, что в этом году дела идут неплохо. За последние несколько дней часто солнышко выглядывало.

– А вы наблюдательный.

Карл улыбнулся, вспомнив гелиолампу в своем домике. Он днями и ночами сидел в Народном дворце, так что загар, который столько лет налипал на него жаркими и ленивыми летними деньками, выцвел до болезненной желтизны. Будет сам на себя не похож, когда вернется к своим.

– Я просто осматривал город. Раньше возможности не подворачивалось.

– Здесь есть на что посмотреть, это уж точно. Видели новый Народный дворец? Он, конечно, еще не достроен, но будет красота. Представляете, его сам президент откроет. Недели через две.

– Да, очень эффектное здание. Но вот что мне показалось забавным. – Карл подстроился под добродушный тон нового знакомого. – Здесь многие женщины красят волосы в серый. Это какая-то новая мода, а я все пропустил?

Бармен запрокинул голову и весело рассмеялся в потолок, обрадовавшись невинной шутке.

– Господь с вами, нет, сэр. – Он наклонился к Карлу и с усмешкой пояснил: – Это же просто работницы. Мода? Какая уж тут мода.

– Тогда почему они красят волосы?

Бармен перестал улыбаться.

– Потому что они работницы. – Он будто пытался втолковать очевидную истину ребенку.

– Извините… – Карл изумленно покачал головой.

Бармен нес какую-то чушь.

Тот наклонился еще ближе и терпеливо объяснил необычайно бестолковому посетителю:

– Понимаете, сэр, у всех работниц серые волосы, потому что… Ну, иначе они выглядели бы как нормальные женщины.

– А они не нормальные женщины?

– Боже упаси, нет, сэр. Просто работницы.

Карл попытался сформулировать вопрос так, чтобы разобраться в этой нелепице:

– Так что, они прекращают красить волосы, когда выходят замуж?

Бармен посмотрел на него с тревогой:

– Они не выходят замуж, сэр. Я же говорю, это не нормальные женщины.

Тут в бар заглянул еще кто-то.

– Извините меня на минутку, сэр.

Карл решил, что бармен просто дурак. Несет какую-то чушь и, что еще хуже, разговаривает с Карлом так, будто это Карл дурак. Прикончив виски одним глотком, он вышел на улицу.

Может, бармен в чем-то и прав: Карл вел себя как дурак. Слишком остро воспринял поведение Хиллард и никак не может обуздать воображение. В конце концов, в этой стране диктатура. Если у них тут действует какой-то идиотский закон, который обязывает работающих женщин носить форму, это не его дело, пусть даже форма совершенно дикая. Хватит уже этой чуши про серых женщин. Он приехал в город, чтобы расслабиться, и впереди целый вечер. Карл собирался найти сауну, потом выпить, потом съесть первоклассный ужин и, наконец, заглянуть в пару ночных клубов. Удовлетворенно кивнув, он забрался в машину.

* * *

Довольный Карл откинулся на спинку кресла. Бармен очень кстати порекомендовал этот ресторан. Карл улыбнулся, вспомнив, какое у бедняги сделалось лицо, когда он вернулся спросить, где здесь можно вкусно поесть. Решил, что снова начнутся расспросы про женщин. Ужин был действительно отменный, и обслуживали первоклассно. Карл подозвал стоявшего наготове официанта, чтобы тот долил бренди, расслабленно вытянул ноги и огляделся. Когда он только пришел, интерьер показался ему слегка гнетущим – темно-красный бархат, темно-красный же ковер, – но теперь все это прекрасно гармонировало с его благостным расположением духа. Сначала Карл насладится бренди и сигарой, а потом пойдет по ночным клубам. Как странно: в ресторане ни одной женщины. Когда Карл только пришел, он решил, что еще слишком рано и просто народу мало, но теперь посетителей хоть отбавляй, и они сплошь мужчины.

Снова подошел официант, на этот раз с кофейником в руках.

– Официант, у вас тут всегда так мало женщин?

– Это мужской ресторан, сэр.

Карл улыбнулся: какая ирония. Везет же ему. Главная цель сегодняшним вечером состояла в том, чтобы найти приятную женскую компанию, а он угодил прямехонько в заведение, куда ходят только мужчины. Он-то думал, что такие заведения давно остались в прошлом, как мода на юбки в пол. Карл подумывал, не попросить ли официанта порекомендовать какой-нибудь ночной клуб. Официант был превосходный, за ужином обслуживал его ненавязчиво и внимательно, но как будто туго соображал. Даже вопрос о женщинах поставил его в тупик. Значит, нужно будет позже спросить метрдотеля.

Карл любовался дымом своей сигары, который, медленно закручиваясь, завитками поднимался к потолку и рассеивался там. Именно такой вечер и требовался ему после долгих месяцев напряженной работы. Мысли снова вернулись к интерьеру. Вот чего им не хватает – на стены прямо просятся картины с соблазнительными обнаженными красотками; они бы превосходно вписались в эту тяжелую роскошь. Карл представил себе пышнотелых дам с полотен Рубенса. Это место прямо-таки к ним взывало. Здешний дизайнер должен был это понимать. Карл допил бренди и собрался уходить; метрдотель заботливо поинтересовался, понравился ли ему ужин.

– Превосходно. Все было на высшем уровне, – рассыпался в похвалах Карл. – Разве что можно попенять на отсутствие женщин.

Он посмотрел в глаза метрдотелю, но взгляд у того остался бесстрастным. Господи, такой же тугодум, как и официант? В этом городе почти все, с кем Карл разговаривал, корчили из себя дурачков. Карл надел пальто.

– Не подскажете, куда бы сходить, чтобы это исправить?

– Сэр, вы в этом городе недавно?

– Все верно. В первый раз за долгое время позволил себе выбраться в город вечером. И возвращаться домой еще слишком рано. Я подумал, где-то здесь у вас наверняка есть место, где можно послушать музыку в свете ярких огней.

– Разумеется, сэр. Погодите минутку, я выдам вам гостевой билет в Оперу. – Метрдотель ушел, но почти сразу вернулся с небольшой карточкой. – Отсюда недалеко, но можно заблудиться.

Провожая Карла до двери, метрдотель подробно объяснил дорогу.

Машина влилась в общий поток. Метрдотель-то все-таки дурачком не был. Очень подробно и понятно объяснил довольно сложный маршрут, хотя странно, что для ночного клуба требуется особый билет. Наверное, пользуется большой популярностью. Стоя в пробке у перекрестка, Карл опустил оконное стекло. Днем после дождя выглянуло солнце, и тепло еще не ушло. Карл подкараулит Хиллард завтра вечером, когда та выйдет с работы, и избавится от легкой досады, которую до сих пор ощущал, вспоминая ее полнейшее равнодушие. Карл улыбнулся, все еще пребывая в благостном расположении духа. Если повезет, при следующей встрече он уже не поддастся ее большим серым глазам. Нужно прихватить термос – она сразу поймет, что он раскусил ее блеф, и они вместе выпьют кофе на берегу канала.

Неожиданно Карл понял, что вокруг уже не ярко освещенный центр. Машина ехала по узенькой улице, вдоль которой выстроились неотличимые друг от друга домишки с одинаковыми квадратными садиками – тихое измывательство над идеей субурбии. Может, именно этот образ и запечатлеть в следующий раз? Субурбия – феномен, преодолевающий границы стран, стирающий расовые различия и низводящий человека к серой бетонной безликости. Добро пожаловать в прогрессивное общество, в субурбию. Карл медленно ехал по улице, завороженный параллельными линиями крыш на фоне темно-синего ночного летнего неба; приглушенные отсветы городских огней словно нимбами осеняли однообразные печные трубы. Улица казалась бесконечной, и от нее влево и вправо ответвлялись переулки, неотличимые от основного ствола. Заблудился.

Карл огляделся в поисках каких-нибудь признаков жизни. Поразительно, до чего рано местные ложатся спать. В конце концов он остановился возле единственного освещенного дома. Нужно постучаться и спросить дорогу.

Карл как раз положил руку на аккуратно выкрашенную калитку, и тут дверь вдруг распахнулась. На узенькую бетонную дорожку выплеснулся резкий свет, вырвал из тьмы жалкие полудохлые цветочки, а из двери, взмахнув руками, вывалился человек и упал прямо перед Карлом. Дверь захлопнулась, снова стало темно, а Карл застыл в тишине, пораженный этой внезапной вспышкой насилия. Упавший оказался женщиной, и она болезненно, монотонно стонала. Карл опасливо прикоснулся к ней, нащупывая в кармане зажигалку, и стон превратился в неразборчивое бормотание. Огонек зажигалки высветил белое лицо, и Карл увидел, что женщина истекает кровью и эта кровь собирается в темную лужицу на дорожке. На щеке несчастной алели ссадины, на скуле темнели лиловые кровоподтеки, из распухших разбитых губ сочилась тонкая красная струйка. В груди у Карла вспыхнула ярость; он наклонился, чтобы взять женщину на руки. Ей нужно в больницу. Потом он известит полицию – пусть явятся сюда и разберутся со скотиной, которая это сотворила. Тут появилась соседка.

– Все в порядке, я ей помогу. – Соседка склонилась над раненой, умело ощупала ее, проверяя, целы ли кости.

– Вы врач? – спросил Карл.

– Нет. С ней все будет хорошо. Я заберу ее к себе.

Его гнев наконец-то нашел выход и обратился на эту соседку, которая так равнодушно взирала на страдания и боль.

– Да что с вами такое? Неужели не видите, она же искалечена. Ей нужен врач. Нужно сделать рентген.

Женщина подняла на него взгляд, в котором удивление мешалось со страхом:

– Нет. Не надо никакого врача. Я ей помогу. – Она приобняла стонущую женщину, помогая ей встать. – Пожалуйста, уходите. Я справлюсь. – Страх в ее голосе зазвучал отчетливей, но Карл просто стоял и смотрел. – Пожалуйста, уходите!

Она была в ужасе. Карл перевел взгляд на избитую, которая пыталась подняться на негнущихся ногах, и почувствовал, что между этими двумя есть какая-то связь. Он оглянулся на дом, теперь совершенно темный, снова посмотрел в умоляющие глаза.

– Пожалуйста!

Карл начал было возражать, но осекся: в этой мольбе полыхнула паника. Он ничего не понимал. Чувствовал себя неуклюжим иностранцем, который по ошибке забрел в чей-то личный ад. Еще мгновение он смотрел на двух женщин, а потом вернулся в машину, быстро переключил сцепление, торопясь поскорее оставить позади затаившийся здесь ужас, и поехал обратно, к ярким огням центра, движимый слепым животным инстинктом выбраться из темноты.