Лицо обдувал свежий прохладный ветерок, залетавший в открытое окно фургона. Накануне вечером была гроза, и теперь погода стояла прекрасная, Сара была полна сил, до домика оставалось всего несколько миль. Она успеет вернуться в город к девяти, а в четверть десятого уже будет в Народном дворце. Все еще не верилось, что настал день, который она планировала почти всю свою взрослую жизнь, – приходилось постоянно напоминать себе, что это происходит взаправду, и Сара для верности поглаживала тяжелый пистолет, неудобно оттягивающий карман. Она еще раз прокрутила в уме последние приготовления. После непредвиденной спасательной операции в больнице и взрыва в банке спермы все шло гладко и по плану. Газеты раздали разносчицам, и после полудня они разложат номера по почтовым ящикам. Эли дежурит возле маленькой радиостанции, а ее женщины заняли позиции по всему городу. Маленькая группка Стефани готовит центр первой помощи. Сара посмотрела на мирные поля и про себя взмолилась неведомой силе: пусть помощь Стефани никому не понадобится.

Она поставила тяжелый фургон на заросшей травой обочине. Домик казался пустым, автомобиля Карла перед ним не было. Занавески на крошечных окошках задернуты. Сара вылезла из фургона и поразилась умиротворяющей красоте пейзажа. Хорошо бы пожить в таком вот месте, если сегодня она не погибнет. Рука сама собой дернулась к полоске пластыря, приклеенной за ухом, незаметной под волосами.

– Ты рано, – сказала Джоан, выйдя навстречу, и в ее взгляде мешались тревога и воодушевление.

– Да. Ночью в городе много всего произошло, поэтому я выехала пораньше.

– Слышала что-нибудь про пожар в Опере? – быстро спросила Джоан.

Сара удивленно посмотрела на нее, не понимая причин такой тревоги, и молча кивнула.

– Она сгорела?

– Да, дотла. Но тебе что об этом известно?

Джоан даже не пыталась скрыть волнение:

– Это Карл. Он уехал вчера и до сих пор не вернулся.

Хиллард вспомнила их разговор: Карл спросил, содержат ли женщин прямо в здании Оперы. Следовало догадаться, что, побывав в Опере, он не сможет оставить это просто так. Но где он сейчас? Если все прошло удачно, Карл должен был вернуться давным-давно. Пожар начался где-то в девять вечера…

Сара схватила Джоан за руку и потащила к амбару.

– Выходите все. Быстро. Нужно убираться отсюда. – А затем кинулась к фургону, забралась в кабину, развернулась на узенькой дорожке. – Бегом.

Женщины вскарабкались через откидной задний борт, прикрылись брезентом; Сара переключила передачу, и фургон двинулся по извилистой дорожке прочь от дома.

– Если его поймали, полиция приедет обыскивать дом.

Все молчали, ее слова повисли в тишине. Если его поймали. К горлу подкатила тошнота, руки на руле повлажнели. Если его поймали. Что ему известно о Восстании? Что она успела ему рассказать? Карл знает, что оно должно начаться сегодня, знает двух предводительниц, знает, что участвуют многие работницы и некоторые замужние женщины. Он все выдал? Его наверняка пытали, а под пытками говорят все. Перед глазами всплыло то, что описывала Мэри, – Сара представила Карла, лежащего посреди пустого коридора, изломанного и искалеченного. Она тихонько застонала, стараясь отогнать эти мысли подальше, вернуться в неотложное настоящее.

– Может, его и не поймали. Может, он где-то спрятался, – предположила Джоан.

Хиллард посмотрела на нее сверху вниз, отчаянно выискивая во взгляде подруги уверенность, которая убедила бы и ее.

– Да, – согласилась она. Но не поверила.

– Все готово?

– Да, – серьезно ответила Сара на этот бесполезный вопрос, благодарная за то, что Джоан пытается отвлечь ее от страшных мыслей. – Я высажу тебя, и вы встретитесь с Энн. Остальные могут отправиться к Стефани. Пусть побудут там, пока все не закончится.

– И все равно я не понимаю, почему ты не можешь поехать с нами.

Сара снова ощутила тяжесть пистолета в кармане и сказала как можно ровнее:

– Я уже говорила. Мне нужно еще кое-что проверить.

Она переключила передачу на крутом повороте, и прямо им навстречу выехала патрульная машина. Спустя миг автомобили разминулись – полицейские не выказали к фургону никакого интереса. Сколько их было? Сара попыталась воскресить в памяти только что промелькнувшую картинку. Двое. Всего двое. На заднем сиденье никого. Его схватили, но про женщин он не рассказал. Если бы они узнали, отправили бы больше машин, больше людей. До трех часов она ничем не сможет ему помочь, а потом, вероятнее всего, будет уже слишком поздно. Сара оглянулась на остальных. Они полицейскую машину не видели. Вывернув на шоссе, она поехала к городу. Не пройдет и двух часов, как Горстон умрет, погибнет от ее руки. Не впервые всплыла эта мысль: что она почувствует, если выберется живой из Народного дворца? Каково это будет – жить, зная, что хладнокровно прикончила человека? Но Горстон должен умереть. Женщины приняли ее предложение и согласились, что его следует посадить в тюрьму, но Сара понимала, что им не победить, пока он жив. Она покосилась на Джоан, тоже погруженную в собственные мысли. Джоан верит, что Горстона посадят в тюрьму? Или догадывается о планах Сары, но сама себе не признается, избегая ответственности?

– Джоан, – сказала Сара будничным тоном, – копия предложений у тебя с собой?

– Да.

Они как раз въезжали в город: совсем скоро женщин можно высадить.

– Когда доберетесь до ратуши, дай мне пятнадцать минут. Если не приду, начинайте без меня. Я должна появиться там вскоре после тебя, но если вдруг задержусь…

– Но это же твои предложения, – возразила Джоан.

– Нет, не мои. – Сара нервничала, и тон вышел сердитым. – Это предложения всех женщин. И тебе это тоже прекрасно известно. Необязательно дожидаться меня, чтобы начать переговоры. Ты знаешь все подробности. – Она свернула на улицу вдоль канала и тихонько окликнула остальных женщин: – Через несколько минут я вас высажу. Идите к пункту первой помощи, это недалеко, и расскажите Стефани, что произошло. Оставайтесь там до трех часов дня – будем надеяться, ваша помощь не понадобится. – Она свернула на тихую пустынную улочку. – Вот здесь.

Женщины быстро перелезли через задний борт и разошлись, а Сара снова нажала на газ.

– Сколько времени?

– Без пяти девять.

Атмосфера сгустилась: обе женщины ушли в свои мысли и переживания. Сара смотрела на спешащих куда-то пешеходов и дивилась, как обыденно выглядит город. Шагали на службу работницы – безропотно, ничем не выдавая чувств, уступали дорогу обычным гражданам; по этим женщинам никак не угадаешь, что сегодняшний день отличается от прочих. И тем не менее в нынешних событиях участвуют восемьдесят три процента работниц. Сара заметила нескольких женщин, спешивших спозаранку за покупками, – интересно, они причастны к творящейся сегодня истории? В организацию удалось завербовать очень мало замужних, потому что с ними трудно было контактировать, но Сара знала, что значительная часть важнейшей информации поступила как раз от них – они по крохам собирали ее, подслушивая разговоры своих мужей.

– Все эти женщины, – проговорила она вслух.

– Да уж.

Долгие годы они слушали Сару, соглашались с ней и сегодня были готовы рискнуть всем, чтобы заявить о своих правах. Успех всего предприятия зависел от силы нескольких женщин. Сара вспоминала всех тех, кто работал с ней вместе, чтобы этот день настал, кто в следующие несколько часов победит или проиграет, сражаясь за остальных. Все они были сильными, целеустремленными и сплоченными.

– Сара, капсула у тебя?

– Да.

Джоан и Сара думали об одном и том же. Если в следующие два часа что-нибудь, хоть что-нибудь пойдет не так, единственным выходом для них будет капсула. Сара спросила себя, как она поступит в подобной ситуации. Так легко тянуть время, надеясь, что подвернется какая-нибудь возможность, а потом может быть уже слишком поздно.

– Поворачиваем, – сказала она, глядя сверху вниз в бледное лицо подруги. И ободряюще улыбнулась. – Сегодня мы сожжем эти мерзкие одежки.

Джоан, пригибаясь, перелезла на пассажирское сиденье, и Сара дождалась самого последнего момента, чтобы сказать ей то, о чем заставляла себя молчать всю дорогу до города:

– Джоан, если переговоры пройдут успешно, а меня по-прежнему не будет, как можно скорее отправь кого-нибудь в мужской исправительный центр. Карл наверняка там.

Она ударила по тормозам, перегнулась через Джоан, распахнула пассажирскую дверцу и вытолкнула подругу, не успела та ничего сказать. Потом Сара рывком переключила передачу, мельком глянула в зеркало заднего вида на торопливо уходящую Джоан и поехала туда, где собиралась оставить фургон. Среди недостроенных конторских зданий в ближайшие несколько часов его никто не заметит.

Потом она отправилась по знакомому маршруту в контору, куда ходила последние четыре года, и взбежала по ступеням, держа ключи наготове. Две минуты – открыть кабинеты, чтобы ни у кого не возникло вопросов, пять минут, чтобы дойти до Народного дворца. Через восемь минут она окажется на галерее. Сара на автопилоте прошла по знакомым коридорам, мимолетно спросила себя, когда явится на службу Несбитт. Пока он не придет, ее не хватятся.

Она закрыла за собой парадную дверь, не запирая, и влилась в поток торопливых пешеходов. Тело двигалось словно само по себе, Сара шла сквозь утреннюю толпу. В тот день, когда она шагала от конторы к Народному дворцу в прошлый раз, она впервые увидела фрески Карла. Сара вспомнила, как в огромном вестибюле ее охватила необоримая паника, какой незначительной и беспомощной она себя почувствовала. Это общество создавалось, чтобы внушать ей именно такие эмоции, и на несколько секунд Сара им поддалась. Утратила уверенность, которую мучительно взращивала долгие годы, – уверенность в том, что она личность, отдельная, неповторимая, а не кусочек целого, слепленный по общему лекалу. Тогда она взглянула на уходящий ввысь потолок Горстонова дворца, представила, как будет стоять на далекой галерее, такая ничтожная в этих гигантских декорациях, и это лишило ее веры в себя. Но теперь Сара была уверена, твердо знала. Она снова подумала о Карле, и внутри опять заворочалась боль. Карл показал ей, что, несмотря на все усилия, она не была цельной. Несмотря на ее сопротивление, общество уничтожило ту ее часть, о существовании которой Сара даже не догадывалась. Но теперь Сара знала о ней, как знала и то, что при мысли о Карле, запертом в исправительном центре, внутри остро болит, а при мысли о том, что она больше никогда его не увидит, накатывает одиночество. Перед ней возвышалась громада дворца, реяли на ветру флаги, повсюду были цветы и гирлянды, с неизбежного гигантского портрета на нее смотрел Горстон. Скоро она с ним покончит.

Сара незамеченной прошла сквозь собиравшуюся толпу – люди уже стекались к дворцу на празднество – и свернула к неприметной дверце. Сломанный замок уже заменили, но у Сары был дубликат нового ключа – его, разумеется, прислали Несбитту. Открыв дверцу, Сара постояла в полумраке, чтобы после яркого утреннего света глаза привыкли к темноте. Ее окутал холод камней, и она содрогнулась. Видимо, сама не сознавала, до чего напряжена, однако нутро не сжималось от страха – никаких чувств, лишь спокойная уверенность.

Сара тихонько поднялась по винтовой лестнице, касаясь рукой грубой холодной стены, уже что-то различая в полумраке. Горстон появится в половине одиннадцатого утра, будет стоять перед толпой, один посреди помоста. Тщеславие не позволяло ему ни с кем делиться первыми восторженными криками. Министры не показывались на глаза и выходили на сцену, только когда он сам великодушно их призывал. Сегодня он умрет, так и не узнав, что министры не явились.

Сара вышла на длинную галерею, откуда открывался вид на помост и весь огромный зал, разукрашенный, увешанный флагами, пустой, ждущий. Она медленно двинулась вдоль каменной балюстрады, не сводя взгляда с микрофонов на сцене, ожидающих речи, которую Горстон так и не произнесет, и встала на выбранное место, откуда было видно лучше всего. Пальцы скользнули по камню, наткнулись на что-то мягкое, и Сара замерла, воззрившись на маленький кусочек такой несообразной красоты. Медленно подняла его, и время остановилось. Цветок лежал в ее горсти, источая розовый аромат.

– Вижу, вы нашли мой подарок.

Он стоял позади, очень близко, и Сара не могла заставить себя обернуться. Как? Что пошло не так?

– Хиллард, верно? Я так и думал.

Она помнила этот ровный, холодный голос. Надо обернуться и посмотреть ему в лицо. Разум отказывался понимать, что именно означает эта встреча, лишь твердил, что ее поймали, что она не сможет убить Горстона. Сара положила розу на балюстраду и повернулась, натянув бесстрастную маску, тщась не выдать взглядом страх, который зрел внутри.

– А теперь отдайте-ка, пожалуй, пистолет.

Позади кто-то двинулся. В тени караулили его люди.

– И не дурите. Мои люди искалечат вас, а вы даже не успеете прицелиться.

В полумраке галереи было толком не разглядеть его лица, но в его голосе звенела едва сдерживаемая радость. Сара медленно достала из кармана пистолет и поняла, что не сможет вот так просто его отдать – это было бы равносильно унизительному поражению. Оружие тяжело оттянуло руку, но Сара знала, что выстрелить не успеет; она глянула на пустой помост внизу, перегнулась через перила и бросила пистолет в темноту. Он с грохотом упал на каменный пол, и по огромному залу разлетелось эхо.

– Не хотел, чтобы вы попусту теряли здесь время, поджидая президента.

Стайнер опять с ней играет. Нужно воспротивиться ему, пусть даже эта попытка, вероятно, и обречена на провал.

– Какая напрасная трата сил. Поздравляю вас. Отлично спланировано. Но все зря, потому что сегодня утром у президента случился сердечный приступ.

Он врет. Играет в свои извращенные игры. Неожиданно страх ушел, и Сару охватила жгучая ненависть к этому невозмутимому человеку, который глумился над ней, прячась в тени.

– Я вам не верю, – сказала она и сама удивилась, какой твердый у нее голос: ни малейшего следа слабости, сковавшей тело.

– И однако, это правда. Приступ был очень серьезный, и врачи полагают, что он умрет.

Стайнер легонько повел ладонью, и Саре выкрутили руки за спиной. Острая боль пронзила их до самых плеч.

– Мы с вами побеседуем, когда я вернусь из Резиденции.

Сара заставила себя замереть, когда он внезапно шагнул к ней, вгляделся в лицо, будто силясь прочесть ее мысли. Взгляд его как будто сделался задумчивым; комиссар посмотрел на своих людей, а потом снова уставился на нее:

– А с другой стороны, пожалуй, вам стоит встретиться с президентом. Вы заслуживаете того, чтобы увидеть человека, которого собирались убить.

Он говорил ровно, бесстрастно, но на краткий миг Сара уловила в нем нерешительность. Он это всерьез? Он и правда собирается отвезти ее к Горстону? Разум снова лихорадочно заработал, отвлекая от боли в вывернутых руках; понукаемая полицейскими, Сара спустилась по винтовой лестнице следом за элегантным и подтянутым Стайнером. Что ему известно? Он упомянул только покушение на Горстона. Знает ли он о похищенных министрах? Оставалась вероятность, что не знает, а его самого не похитили лишь потому, что он отправился сюда караулить ее. Надо было пристрелить его, пока у нее еще был пистолет. Есть шанс, пусть и небольшой, что женщины, как и планировалось, захватили министров, но, если Стайнер останется на свободе, их замысел окажется под угрозой. Надо было его убить.

Запнувшись о порог, Сара шагнула на яркое солнце. Стайнер стоял возле машины, придерживая дверь; он махнул рукой, и Сару неумолимо подтолкнули к нему.

– Ненадолго заедем в Резиденцию, а потом вернемся к нашей беседе, – спокойно пояснил он.

В машине Стайнер сидел так близко, что Сару мутило. Ее мир сузился до салона, отделанного кожзаменителем и деревом, и двух мужских загривков (один, пунцовый, так и выпирал из форменного воротничка), и Стайнера совсем рядом, и спрятанного под волосами пластыря. Если Стайнер соврал и ее везут в главное управление полиции, Сара проглотит капсулу и умрет еще до прибытия. Странно: теперь, когда все уже почти сбылось, она ничего не чувствовала.

Преодолев широкий мост, машина ровным ходом въехала в парк при Резиденции. Стайнер не соврал или это все-таки какая-то извращенная шутка? Автомобиль остановился у широкого помпезного крыльца, Стайнер вышел и подождал Сару. Когда он шагнул к ней и пристально, холодно посмотрел в глаза, в ней снова властно зашевелился страх.

– Я очень долго предвкушал эту встречу, – прошептал Стайнер. – В ближайшие дни мы хорошо узнаем друг друга.

Сара подавила приступ паники, заставляя себя сконцентрироваться на ближайших секундах. У нее есть капсула.

Стайнер развернулся и прошел мимо отдавших честь караульных в широкие двери; Сару полицейские толкнули следом. Их было только двое. Наверняка можно что-то сделать. Но мозг отказывался думать – лишь фиксировал смутные очертания длинных, устланных коврами коридоров, по которым все дальше и дальше в недра дворца уходила их маленькая процессия. Стайнер действительно вел ее к Горстону? А если так, что делать? Сара остановилась позади него перед двойными дверями, едва замечая почтительно отступивших караульных, и внезапно они оказались в огромном покое. Ноги утопали в толстом мягком ковре, у дальней стены возвышалась исполинская кровать, и в ней под прозрачным балдахином едва угадывалась лежащая фигура. Горстон. Стайнер не обманул.

Сару вернул к реальности чей-то шепот, она обернулась и увидела пожилого человека, который спорил со Стайнером.

– Нет, – говорил этот человек. – Я его врач, и я запрещаю. Он слишком слаб.

Сара прислушалась, но слов было не разобрать – комиссар отвечал приглушенно, холодно и слишком тихо, – и в конце концов пожилой человек уступил и отвернулся, беспомощно пожав плечами, а Стайнер направился к кровати. Про Сару он словно позабыл – сейчас его интересовали только едва различимая фигура Горстона да зажатый в руке листок бумаги. Сара огляделась: позади у дверей молча стояли двое полицейских, но, кроме них и врача, в этой несоразмерно гигантской комнате был кто-то еще.

Мэри!

Сама не понимая, что делает, Сара шагнула к женщине, которая беседовала с пожилым доктором. Женщина стояла к ней спиной, и разум твердил Саре, что это ошибка. Не могла Мэри оказаться здесь, у постели больного Горстона. Сара внимательно всматривалась в знакомый силуэт, пока наконец под ее пристальным взглядом доктор не поднял глаза. Женщина обернулась, и вот уже Сара смотрела в лицо той, кого почти всю свою взрослую жизнь считала подругой.

Холод объял Сару. Мэри явно чувствовала себя здесь как дома. Она не задержана. Устремившись к больному, Стайнер на нее даже не глянул. Стайнер, который поджидал Сару в галерее. Нет, невозможно. Она попыталась выбросить эту мысль из головы. Мэри работала, строила планы, страдала вместе с ними. Но вот она стоит здесь, в Резиденции, свободная, не под конвоем, а Стайнер поджидал Сару в галерее.

Сара ринулась к этим двоим, не обращая внимания на двух караульных. Ей нужно знать. Она видела, как побелели костяшки у Мэри, когда та схватила пожилого врача за локоть, как она вся напряглась и замерла. Сара услышала, как дернулись позади полицейские, а врач двинулся им наперерез, но все это словно расплывалось: не осталось ничего, кроме необходимости знать.

– Зачем ты здесь? – спросила она отрывисто, и, когда взгляд Мэри заметался, подозрения окрепли. – Стайнер знал, где я.

Эти слова прозвучали как обвинение, но Мэри поняла не сразу.

– Сара, – прошептала она, но ее нерешительность придала решимости Саре.

– Ты нас предала.

Взгляд Мэри сделался потрясенным.

– Нет, Сара.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Они обе не обращали внимания на встревоженного врача, который вернулся и теперь топтался подле Мэри.

– Поверь мне, Сара, я пришла помочь – тебе и всем женщинам.

– И как же ты собиралась помочь? Попросить больного раскаяться в грехах и исправить содеянное зло? – Сара видела муку во взгляде Мэри, но отчаяние не давало ей задуматься о причинах.

Когда пожилая женщина наконец ответила, голос ее звучал спокойно:

– Я пришла сюда, чтобы тебе не пришлось убивать Горстона.

– И отправила Стайнера в Народный дворец арестовать меня. А остальные – их тоже арестовали? Ты рассказала Стайнеру о наших планах?

Взгляд Мэри метнулся к кровати: Стайнер склонился над больным и что-то тихонько шептал.

– Стайнеру я ничего не сказала. Я вообще впервые увидела его, когда он пришел сюда с тобой. Я подождала вместе с остальными, убедилась, что министров увезли, а потом отправилась сюда убить Горстона.

Сара молча таращилась на нее, ярость и ненависть угасали, а на смену им пришло недоумение: суть происходящего, похоже, ускользала от нее.

– Ты хотела убить Горстона? Почему? И почему ты пришла сюда?

– Доктор Вернер меня знает. Мы знакомы уже очень давно. Я ждала в парке, когда Горстона повезут на церемонию, и видела, как он упал на крыльце. Его занесли обратно, а я осталась ждать в кустах, не знала, что предпринять. А потом доктор Вернер проехал мимо, к черному ходу, и я рискнула его окликнуть. Он сказал, что Горстон, вероятнее всего, скоро умрет, и провел меня сюда. Никто ни о чем нас не спрашивал.

– Но почему? – поразилась Сара. Она повернулась к молчаливому врачу, пытаясь понять, какое отношение он имеет к Мэри. – Почему вы привели ее сюда?

В его взгляде сквозило горе, какое всегда читалось во взгляде Мэри. Этих двоих что-то накрепко связывало, что-то неведомое, что-то из прошлого.

Она оглянулась на кровать, Стайнер подсовывал под ослабевшую руку какую-то бумагу.

– Блейк, – отчетливо долетело до них, а затем Стайнер повторил умирающему: – Блейк.

Почувствовав, что время почти на исходе, Сара развернулась к Мэри и врачу:

– Мэри, скажи мне, почему доктор Вернер привел тебя сюда? Почему ты хотела убить Горстона, почему не позволила мне? – Она сердито схватила пожилую женщину за руку. – Ты должна сказать.

На лице Мэри отразилась борьба, но в ее глазах по-прежнему теплилась глубокая печаль, как тогда в подвале, в ярком свете маленькой лампочки. Нервно прижав руки к груди, Мэри заговорила тихо и торопливо, будто спешила поскорее излить то, что так долго сидело у нее внутри:

– По слухам, в юности Горстон был священником и его соблазнила одна девушка. Этим всегда и объясняли его лютую ненависть к женщинам.

Сара молча кивнула, не желая прерывать поток слов.

– Это не совсем правда. Горстон действительно учился на священника, а потом встретил девушку, и они полюбили друг друга. Когда он выпустился из семинарии, они поженились. И сначала были очень счастливы, а потом родился ребенок. И постепенно Горстон начал меняться.

И тут Сара поняла, о чем эта история, и инстинктивно потянулась к Мэри, чтобы утешить, унять ее боль.

– Ты была его женой, – едва слышно прошептала она пересохшими губами.

– Да.

Перед глазами у Сары, как в калейдоскопе, замелькали воспоминания: неизменная печаль Мэри, и как она упрямо выстраивала барьер между собой и остальными, и как терзалась, рассказывая о пытках в исправительном центре. Она чувствовала вину. Ощущала себя отчасти ответственной за безумие Горстона – источник всех несчастий.

– Так ты поэтому хотела его убить? – прошептала Сара.

– Я никогда не хотела его убивать, как и ты не хотела его убивать.

Сара вгляделась в усталые глаза. Она и не подозревала в Мэри такой силы, такого таланта к пониманию.

– Это правда, – согласилась Сара. – Я не хотела отнимать ничью жизнь, но это было необходимо.

– И ты считала, что должна взять ответственность на себя. Что никому другому не под силу это пережить.

Сара кивнула, безмолвная пред лицом этой мудрости.

– Мы все пытаемся облегчить участь тех, кого любим, – сказала Мэри, легонько коснувшись Сариной руки, – но это, мне кажется, тоже в некотором роде гордыня. Я понимала, что это нужно сделать, и считала, что должна взять этот груз на себя. – Ее лицо было преисполнено глубокой, беспредельной скорби. – Потому что всегда чувствовала ответственность за то, каким он стал и что совершил.

– То есть ты хотела искупить свои грехи?

Сару снова охватила ярость. Ярость на себя за то, что усомнилась в этой женщине, ярость на Горстона. Не безличная ненависть, которую она всегда испытывала к всемогущему диктатору, разрушившему столько жизней, а гнев на конкретного человека, который принес столько горя в жизнь этой женщины.

– Здесь я свои дела закончил. Теперь мы сможем побеседовать. – Рядом уже стоял Стайнер, прямой и невозмутимый, и Сара непонимающе взглянула на него, а он тем временем повернулся к старому доктору: – Советую вам осмотреть пациента. Вероятно, ему недолго осталось.

И внезапно Сара перестала бояться Стайнера. Страх умер, заглушенный той ненавистью, которую она теперь питала к Горстону; сейчас рядом не было армии подчиненных, которые воздвигли для него царство ужаса, и впервые Сара разглядела в комиссаре обычного человека, увидела его тем, кого пыталась различить тогда в кабинете в главном управлении, – перед ней стоял просто человек, злобный, развращенный, но человек, с которым можно бороться и которого можно одолеть. Она обернулась на огромную кровать у дальней стены этой чудовищной комнаты и поняла, что ей нужно взглянуть в лицо умирающего – нужно воочию увидеть то, в чем уже убедился ее разум.

– Я хочу его увидеть, – твердо сказала она.

Ее большие серые глаза посмотрели в глаза Стайнера, и по его губам скользнула скупая улыбка, во взгляде промелькнула еле сдерживаемая радость. Он был абсолютно уверен в своей власти над ней, но при этом оставался просто человеком, просто мужчиной.

– Вам все кажется, что я пытаюсь вас обмануть, что там в постели не президент. – Он выдержал эффектную паузу, а потом насмешливо отвесил ей полупоклон. – Вы правы. Вам следует его увидеть. Вы это заслужили.

Сара едва слышала возражения Вернера, который твердил, что пациенту нужен покой, – все ее внимание сосредоточилось на Стайнере, а тот, не слушая старого доктора, поманил ее к кровати. Стайнер хотел, чтобы Горстон умер. Внезапно Сара отчетливо это поняла, поняла, что означал его шепоток: «Блейк». У Стайнера имелись собственные планы, и ему требовалась смерть Горстона – Горстон должен умереть, женщины должны быть повержены. Но он считал, что уже поверг женщин во прах.

Сара шла к кровати; теперь она заметила священника, который стоял наготове с отрепетированной речью о прощении и отпущении грехов; спешил к своему пациенту Вернер в сопровождении Мэри, хотя его хлопоты были пусты и бессмысленны; позади шагал Стайнер.

Кровать казалась поистине огромной, а лежавший в ней человек очень хрупким. Всю свою взрослую жизнь Сара жаждала уничтожить его и теперь вглядывалась в побелевшее лицо, ища в нем хоть что-то знакомое.

– Господин президент, – ровным голосом сказал Стайнер.

Веки умирающего дрогнули, но глаза так и не открылись.

– Господин президент, мы выследили мятежников, которые напечатали газету. Я арестовал их предводителя.

Глаза наконец открылись, больной подслеповато посмотрел туда, откуда доносился голос, пытаясь сфокусироваться на лице Стайнера.

– Хорошо, очень хорошо, – пробормотал он едва слышно, ничего толком не видя. – Знал, что вы быстро справитесь.

Он хотел казаться сильным, но тщетно.

– Господин президент, – не унимался Стайнер, – выяснилось, что заговор гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Они собирались убить вас.

Сара увидела, как широко распахнулись глаза Горстона, и поняла, что Стайнер использует ее. Чтобы прикончить Горстона.

– Господин президент, я привел вам предводительницу.

Стайнер вытолкнул Сару вперед, чтобы блуждающий взгляд ее нашел. Губы умирающего зашевелились, но с них не слетело ни звука, руки судорожно ухватились за покрывало, и, пока Сара глядела в потускневшие испуганные глаза, вся ее ярость на этого человека улетучилась. Он отжил свое. Его царство ужаса закончилось, и скоро он оставит тот персональный ад, в котором так долго пребывал. Она взглянула в испещренное морщинами лицо – карикатуру на плакаты с его портретом; в ней не осталось ни ярости, ни сожаления. Горстон еще не умер, но уже ничего не значил. Не стоило больше тратить на него время. Он уже никак не мог навредить женщинам. Сегодня все беды закончатся – если ей хватит сил.

Сара повернулась к Стайнеру и увидела, как внимательно тот вглядывается в дергающегося на постели человека. Про нее Стайнер забыл: он с нетерпением ждал, когда же умрет его президент. Он воспользовался Сарой сейчас и воспользуется ею снова, чтобы узнать про остальных женщин, но пока что про нее можно забыть: она не важна.

Сара снова посмотрела на кровать, едва замечая склонившегося над умирающим Вернера, и вспомнила усталые перепуганные глаза, всего мгновение смотревшие на нее. Когда она взглянула в них, образ Горстона в ее голове окончательно распался. Но распадаться он начал, когда при мысли о страданиях Мэри полыхнула ярость – из этой ярости Сара почерпнула силы. А вот Стайнер… Он в плену у той иллюзии, которую воображал вместо Сары. Уничтожив иллюзию, она уничтожит и Стайнера. Если с таким тщанием изготовленная марионетка вдруг заживет собственной непредсказуемой жизнью, он не сможет перестроиться.

Перед глазами у Сары отчетливо возникла картина: Джоан и Энн ведут переговоры с министрами. Конечно же, как она раньше не поняла. Несомненно, переговоры пройдут успешно. Сара рассчитывала на солидарность женщин, на то, что, получив сигнал, они за несколько минут смогут заблокировать всю экономику в стране, но совершенно забыла про психологический эффект, про то, что́ почувствуют министры, когда навязанные обществом иллюзии вдруг осыплются и развеются и им станет не на что опереться. Радостная уверенность охватила Сару. Стайнер – последнее препятствие. Он все еще может победить, если предоставить ему свободу выследить женщин. Вот-вот ему доложат о пропаже министров, и тогда в главном управлении он выбьет из Сары информацию.

Ее мысли вернулись в настоящее, и она через кровать посмотрела на встревоженную Мэри. Мэри боялась за нее, но сама Сара больше за себя не боялась. Она знала, что делать. Сорвала кусочек пластыря за ухом и незаметно бросила на ковер. Этот способ больше не годится. Они со Стайнером должны схватиться – Сара понимала, что это логичный исход всех ее планов.

Она мягко улыбнулась Мэри. Мэри ничего не грозит. Стайнер не обратил на нее внимания – видел перед собой лишь безымянную серую, помощницу старого доктора. Снова нацепив бесстрастное лицо, Сара повернулась к Стайнеру:

– Я увидела достаточно.