Карл припарковался подальше от Оперы и осторожно вытащил с заднего сиденья хозяйственную сумку. Из нее торчали горлышки бутылок характерной формы – все из-под спиртного известных марок. Случайный прохожий решил бы, что Карл собрался на вечеринку и намеревается хорошенько покутить. Низенькие дома ленточной застройки распахнули окна, тщетно надеясь на глоток свежего воздуха на этих гнетущих, душных улицах. До Карла долетали звуки чужой жизни, и от этого все казалось еще нереальнее. Рубашка под пиджаком намокла от пота и липла к спине между лопатками, влажная ладонь едва удерживала ручки сумки. Собирался дождь. Весь день жара постепенно нарастала, и зной висел над каменным городом еще долго после заката. Такое аномальное пекло неизбежно закончится грозой. Карл перехватил сумку другой рукой, взглянул на сердито нахмурившееся небо и не без иронии усмехнулся. Боги готовили достойный фон для грядущих событий.

Бартлетт сказала, что Опера открывается в десять, и Карл рассчитывал, что служащие – или как они себя величают – начнут собираться только к половине десятого. Перед его внутренним взором все еще стояли трое мужчин в церковном облачении и ангельский хор мальчиков, взирающих на всю эту мерзость. Сегодня они явятся и увидят, что их ад пожрало пламя.

На улице не было ни души. Карл завернул за угол, и перед ним вновь предстали слепые брошенные дома и грозная, непроницаемая стена. Он ускорил шаг – мягкие подошвы бесшумно ступали по растрескавшемуся асфальту. Как он и ожидал, ворота были заперты. Карл достал из кармана бечевку, один конец надежно привязал к ручкам хозяйственной сумки, другой продел в кольцо брелока для ключей и зашвырнул ключи повыше, через тридцатисантиметровые шипы, торчащие на гребне стены. Действовал он быстро и уверенно, снял обвязанную вокруг талии веревку и, удерживая ее за концы, накинул на стену. Удостоверившись, что веревка надежно зацепилась за шипы, Карл натянул ее, окинул взглядом пустую улицу, а потом вскарабкался на шестиметровую стену; в основном пришлось подтягиваться на руках – ноги лишь бесполезно скребли по кладке в поисках опоры. Кое-как умостившись на гребне и пристроив ноги между страшными шипами, Карл медленно втянул наверх хозяйственную сумку и спустил ее на другую сторону. Потом вытянул веревку, проворно спустился по ней на пустую парковку и на секунду замер, прислонившись к холодной каменной стене, пытаясь отдышаться и унять легкую дрожь страха пополам с предвкушением. Замкнутое пространство парковки создавало иллюзию безопасности; Карл направился к грязным окошкам. Так забраться внутрь проще всего. Выбить стекло – и он окажется в длинном обшарпанном коридоре. Звон бьющегося стекла мог привлечь внимание, но Карл готов был рискнуть.

Когда он влезал в окно, стараясь не зацепиться за торчащие осколки, ему на спину упали первые крупные, ленивые капли дождя. Карл миновал узенький коридор, затем галерею, где витали воспоминания о потных, пялящихся вниз мужчинах, и спустился по лестнице в зал. Луч фонарика выхватывал грязный пол, заляпанные деревянные панели на стенах, аккуратно сложенные свечи. На долгое мгновение Карл замер посреди пустого зала, вдыхая не развеявшийся еще запах фимиама и свечного воска вперемешку с застарелым запахом пота, а потом быстро двинулся вперед; он открывал дверцы, поливал бензином из бутылок обшитые деревом стены, прокладывал бензиновые дорожки к центру зала, где сложил свечи. Помещение не проветривалось, поэтому запахи чувствовались еще острее. Карл медленно поднялся на галерею со свечой в руке, перегнулся через перила и посмотрел вниз, в темноту, которая скоро вспыхнет и сгинет, озарив ночные небеса; ему вспомнились три фигуры в церковном облачении и до смерти напуганная женщина. Священникам тоже стоило бы сгореть, подумал он, достал из сумки последнюю бутылку, вытянул руку, и бензин тоненькой струйкой полился по стенке в темноту. Теперь Карл действовал не спеша, осторожно, предчувствуя близкую развязку. Затеплил свечку, поднял ее повыше, чтобы оглядеться здесь в последний раз, а потом неторопливо поднес огонь к бензиновому ручейку. Вспыхнуло голубоватое пламя, под зачарованным взглядом Карла устремилось вниз по стене, лизнуло деревянные панели, разрослось, окрепло и рвануло прямо к центру зала. Карл не стал медлить – выбежал в коридор, бросился к выбитому окну, и тут позади взревел огонь, и все осветилось, будто вспыхнуло яростное солнце. Карл торопливо пролез между осколками, не замечая, как они раздирают его пиджак и кожу, кинулся к свисавшей со стены веревке. Под летним ливнем она намокла, заскорузла и врезалась в руки, когда он карабкался наверх; ноги еще больше скользили, еще труднее было найти опору. В считаные секунды волосы намокли, и Карл мельком отметил бледно-розовую струйку, стекающую по тылу ладони, – дождь преувеличивал трагедию крошечного пореза. Карл уже почти влез на гребень, и тут с улицы донеслись голоса – заполошные выкрики, приказы. На одну бесконечную секунду он завис на веревке, прислушиваясь к этим голосам и гудению автомобилей, а позади все ярче разгорался пожар – огонь уже вырывался из окон. Карл спрыгнул обратно на парковку и отчаянно заметался в поисках другого выхода, но вокруг были только стены и горящее здание. Он нерешительно замер под дождем, до него дотягивался жар пламени. Карл хотел, чтобы власти узнали, что Оперу сжег мужчина, собирался показаться им на глаза, а потом сбежать. А вот попадать им в лапы совсем не собирался. Большие ворота уже отпирали, и он ринулся через парковку, торопливо вскарабкался на какие-то бочки для бензина, а с них перебрался на боковую стенку. Одна створка ворот начала открываться, и Карл в отчаянии спрыгнул в следующий дворик – точную копию парковки.

В груди бешено колотилось, и он оперся о стену; после прыжка с такой высоты ноги пронзала боль. Карл огляделся, и сердце его упало. С трех сторон дворик окружали такие же стены, с четвертой стояло еще одно высокое здание. Отлепившись от стены, Карл бросился к зеленой дверце в углу. За ней обнаружился пустой обшарпанный коридор – один в один тот, который теперь пожирало пламя. Карл остановился и принялся лихорадочно растирать онемевшие ноги.

В коридоре царила относительная тишина, где-то вдали ревело пламя, приглушенно звенели колокола пожарных машин. Казалось, вокруг нет ни души. Карл на цыпочках крался по коридору, уходя все дальше от пожара, мимо одинаковых закрытых дверей, ничем не выдававших человеческого присутствия. Коридор закончился в вестибюле, откуда поднималась лестница, а еще один коридор вел куда-то в глубину здания. Там должен быть выход.

Внезапно по деревянным ступенькам застучали подошвы – вниз бежали двое мужчин в форме; взбудораженные пожаром, они ничего вокруг не замечали. Карл инстинктивно отпрянул обратно в коридор, а потом решил блефовать. Расправив плечи, он изобразил начальственный вид и закричал:

– Скорее! Там все горит!

Только тут мужчины его заметили; едва взглянув на растрепанного незнакомца, они ускорили шаг, ведь их столько лет учили слепо повиноваться приказам начальства. Карл посмотрел, как они заворачивают за угол: опрятные коричневые мундиры, кожаные кобуры, крепко обнимающие табельное оружие. Видимо, он вломился в полицейский участок. Карл постоял в коридоре, пытаясь привести в порядок мысли и справиться с подступающей паникой. Вероятно, он залез в надзирательскую – здесь работали те, кто сторожил женщин. Бартлетт что-то такое говорила, мол, надзиратели там поблизости, но Карл предполагал, что охрана дежурит там же, где держат женщин, в дальнем конце улицы.

Назад нельзя – путь к бегству отрезан. Идти за этими двумя по коридору – тоже. Карл осторожно зашагал вверх по лестнице, прислушиваясь к звукам с верхних этажей, но тут в коридоре внизу что-то загрохотало. Быстрый топот, громкие приказы. Он резко обернулся, успел заметить бегущих к нему людей и рухнул под градом ударов. Ушибся поясницей о ступеньку, съехал вниз, перед самым лицом возникла рукоять пистолета, ближе, ближе, все внимание Карла было приковано к этому пистолету, а потом в голове беззвучно полыхнуло и мир исчез.

* * *

Во рту ощущался привкус рвоты. Голову, словно раскаленным иззубренным прутом, пронзало болью, снова и снова, в тошнотворном ритме, и эта боль поглощала все внимание, затмевала все вокруг, а остальных частей своего тела Карл не чувствовал. Медленно, неохотно он ощутил под бедром жесткий пол, под ладонью холодный бетон, а во всем теле – ноющую боль, которая тоже все настойчивее требовала внимания. Карл опасливо открыл глаза, боясь, что из-за света в голове грянет оглушительное крещендо, но вокруг царила почти кромешная тьма. Он лежал и пытался вспомнить, где находится, пока глаза приспосабливались к темноте. Пожар, битое стекло, удары, пистолет у самого лица, все ближе, ближе. Карл попытался встать, и на него разом нахлынули воспоминания, а с ними и очередная волна тошноты. Попался.

Он кое-как дополз до стены, прислонился к ней и осторожно ощупал себя, проверяя, нет ли серьезных травм; поморщился, когда пальцы коснулись ребер, а затем левого бедра. Ничего не сломано. Карл ощупал голову – рука тут же сделалась влажной и липкой, и так же влажно и липко было на шее. Видимо, пока он валялся на полу, по шее медленно стекала кровь. Сидя под стенкой, Карл попытался навести порядок в мыслях, понять, что творится за пределами его крошечной камеры. Пиджака на нем не было, значит они нашли его документы. И знают, кто он такой. Что там говорила Бартлетт? Вроде она собиралась уехать из домика во вторник утром. Сейчас вторник? Карл даже не понимал, сколько уже здесь пробыл. Он заставил себя вернуться к тому моменту, когда его схватили. Нужно подумать. Он сжег Оперу вечером в понедельник. Мозг не хотел концентрироваться, каждую мысль твердил снова и снова, словно Карл был пьян; надо заставить себя вспомнить, восстановить последовательность событий. Видимо, сейчас ночь понедельника или раннее утро вторника. Голова еще кровоточит. Там, где его ударили пистолетом. Они поедут к нему домой прямо ночью? Вроде особо незачем. Его-то схватили. Зачем отправлять наряд среди ночи? Нет, они пошлют полицейских утром. Но когда должна уехать Бартлетт? И как же другие женщины? Мысли ускользали. Сосредоточиться не удавалось. Другие женщины не собирались уезжать. Они будут там, когда явится полиция, даже если Бартлетт уже уедет. Они все знают про Восстание. Их заставят рассказать.

Вокруг смыкалась соблазнительная чернота, и Карл не хотел больше с ней бороться. Что там говорила Хиллард? Она сказала ему, когда начнется Восстание, но Карл забыл. Перед глазами ясно встало ее лицо, большие серые глаза, улыбающиеся, счастливые. А потом этот образ унесла темнота.

В замке загрохотал ключ, и этот звук выдернул Карла из прерывистого сна; двое мужчин подхватили его под руки и подняли, разогнав последние обрывки столь желанного беспамятства. Ни слова не говоря, охранники потащили его к двери, словно неодушевленный предмет, и внутри у Карла мгновенно полыхнул гнев. Он дернулся в этих по-хозяйски вцепившихся в него руках.

– Куда мы идем? – спросил он и сам услышал, как хрипло и неразборчиво прозвучали слова.

– Да у нас тут крепкий орешек, – раздался над самым ухом издевательский голос охранника, в котором тем не менее сквозила скупая похвала. – Тебя так славно вчера отделали, а ты еще интересуешься, куда мы идем.

Карл сосредоточился на кремовых стенах – длинных, бесконечных. Только глядя на них и можно было определить, бредет ли он еще или медленно оседает на пол. Карл аккуратно переставлял ноги, не понимая, где пол, – тот раскачивался, словно палуба суденышка на волнах.

– Сюда, – проворчал один охранник.

Карл беспомощно ввалился в дверь, и его тут же ослепил резкий свет, в голове зазвенело от боли, и эта боль не утихла, даже когда луч света вновь уставился в деревянную столешницу. Карла подвели к стулу, и он попытался разглядеть человека за столом, в тени, за пределами яркого круга.

– Мистер Толланд, нам нужны от вас ответы на несколько вопросов. – Человек говорил отрывисто, четко, совершенно бесстрастно. – Боюсь, вечером мои люди слегка перестарались, иначе мы бы уже с этим разобрались.

Карл смотрел на ухоженные руки, лежащие поверх чистого листа бумаги, на хрусткие манжеты, прикрытые форменными рукавами. Тщательно выстроенная мизансцена. Карл не видел сидящего – только его руки. Вспыхнувшее возмущение заглушило тошнотворный страх и пульсирующую боль. Если они решили запугать его такими вот театральными эффектами, то, черт побери, просчитались. Карл резко подался вперед и дернул лампу, направляя луч света прямо на человека напротив. Немолодой мужчина, седой, с чисто выбритым подбородком и совершенно непримечательным лицом, как у тысячи других чиновников. Карла рывком усадили обратно на стул, и он подавил всхлип боли.

– Всегда приятно видеть, с кем имеешь дело. – Карл поразился, как спокойно прозвучал его голос.

Отрадно было на миг увидеть замешательство на лице сидящего напротив, прежде чем оно снова скрылось в тени.

– Мистер Толланд. – Его собеседник мигом взял себя в руки, но теперь в его холодном голосе все-таки сквозила злость. – Мы должны прояснить несколько вопросов. Нас интересуют имена ваших сообщников и мотивы, побудившие вас поджечь женский исправительный центр. Начнем с имен. – Авторучка в круге света выжидательно замерла. – Ну же, мистер Толланд, я не могу тут с вами весь день сидеть.

Карл попытался упорядочить мысли, но им снова овладел страх. Сколько сейчас времени? Господи. Он-то намеревался помочь женщинам, отвлечь от них внимание, а вместо этого подверг опасности все Восстание. Карл не питал иллюзий и понимал, что не выдержит допроса. Оставалось только надеяться, что удастся продержаться подольше.

– Извините. Я вынужден отказаться отвечать на ваши вопросы, пока мне не предоставят адвоката. – И снова он удивился собственному голосу.

Пальцы стиснули авторучку.

– Мистер Толланд, вы, по всей вероятности, не понимаете, в каком положении оказались. Вчера вечером вы пытались уничтожить женский исправительный центр. Нам нужны имена ваших сообщников, причем немедленно. У нас нет времени миндальничать. Вам не предоставят никакого адвоката, и вы очень обяжете меня, если ответите на мои вопросы. – Голос снова звучал совершенно невозмутимо, и в этой невозмутимости было гораздо больше угрозы, чем в откровенном запугивании.

– Я понятия не имею, о каких сообщниках вы толкуете. Как вам хорошо известно, я только недавно вернулся на родину, и меня поразило тошнотворное зрелище, которое я наблюдал в здании, именуемом у вас Оперой. Такую гнусность необходимо было изничтожить. Я и сам, безо всяких сообщников, способен понять, что такую дрянь может породить лишь больное общество.

Из тени в круг света вынырнуло лицо, самодовольное, скучающее, напрочь лишенное эмоций.

– Вы лжете, мистер Толланд. Но это не важно. Мы знаем, как действовать в подобных ситуациях. Быть может, вам нужна небольшая демонстрация? – Мужчина коротко кивнул двоим охранником и нажал кнопку на столе.

Руки Карла заломили за спину, отчего он инстинктивно задергался; запястья стянули веревками – его привязывали к стулу. Язык во рту сделался неповоротливым и сухим. Долго ли он сможет выдерживать пытку? Карл постарался отодвинуть то, что ему было известно о женщинах, подальше на темные задворки разума, позабыть, что он вообще их встречал.

– Я сказал вам правду. – Он пытался справиться с дрожью в голосе. – Несколько дней назад я попал в Оперу по ошибке. Это было отвратительное зрелище, и я решил, что нужно что-то предпринять.

В коридоре затопали, шаги затихли прямо за дверью.

– И все равно, мистер Толланд, нам этого мало. Имена, будьте любезны.

В дверь отрывисто постучали, и Карл услышал, как она открылась. Нужно убедить их, что он действовал в одиночку. Он собрался с силами, не зная, чего ожидать; позади послышалась какая-то возня, затем он мельком увидел охранников. Допросчик медленно поднялся, лицо его оставалось в тени.

– А теперь, инспектор, будьте добры, ваш пистолет тоже. – Голос был женским.

На глазах у опешившего Карла дрожащие руки выложили на стол револьвер. Веревки на запястьях ослабли. В круг света ступила женщина.

– Вы серьезно ранены? – Ему в лицо тревожно вперились голубые глаза.

Серая, но цвет волос – не липа. Судя по морщинкам и дряблой коже, лет ей уже немало.

– Пойдемте. Немного приведем вас в порядок.

Карл непонимающе уставился на нее и едва заметил, как трое мужчин с поднятыми руками молча вышли в коридор, подгоняемые другими женщинами.

– Все хорошо, – сказала голубоглазая. – Мы запрем их вместе с остальными.

– Вы кто такая?

Неужели ее послала Хиллард? Но Хиллард не знала, что он здесь. С чего вдруг эта благодушная старушка в полицейском участке так запросто рассказывает ему, что заперла всех полицейских?

– Хиллард вчера мне о вас рассказала, – объяснила она.

– Но она не зна…

– Нет, о том, что вы собираетесь сжечь Оперу, не знала. Она сказала нам, что вы прячете женщин из больницы. А сегодня утром я явилась на службу, и выяснилось, что вы сидите в камере в ожидании допроса. – Бережно, но настойчиво она помогла ему встать и отвела в примыкающую комнатку, которая походила на лабораторию и выглядела весьма зловеще. – Я промою вашу рану. Она довольно глубокая.

– Но что вы здесь делаете? – изумленно спросил Карл.

Точными уверенными движениями она очистила рану на голове, смыла запекшуюся кровь, убрала спутанные волосы.

– Хиллард рассказала вам, что́ случится сегодня? – Женщина испытующе вгляделась в его лицо.

– Да. Но я не был уверен, что это сегодня. Потерял счет времени.

– Мы здесь работаем: уборщицы, машинистки, телефонистки.

Карл кое-как обернулся к ней:

– Так это оно? Началось?

– Нет. Для нас первая половина дня должна была проходить как обычно, но нельзя было не вмешаться, иначе бы вас пытали. – Довольная своей работой, она отступила, и еще одна женщина сунула Карлу в руки чашку с кофе. – По-хорошему, нужно наложить швы, но пока, боюсь, обойдемся без них. А в остальном как вы себя чувствуете?

– Болит, просто ноет, и все. – Карл поморщился, когда она ощупала его бок. – Что нам теперь делать? Если это не планировалось, что нам делать?

– По-моему, у вас сломано несколько ребер. Нужно наложить эластичный бинт.

Карл беспокойно ерзал на стуле, пока вторая женщина осторожно снимала с него разодранную рубашку: он волновался, что их непродуманный поступок может погубить все Восстание.

– Послушайте, если Восстание начнется только после полудня, как мы продержимся до тех пор?

Женщина накладывала ему повязку.

– Первый этап Восстания начинается сегодня в десять. В нем участвуют только несколько человек. Остальные дожидаются трех часов – тогда станет понятно, нужно ли действовать нам. Пока не получим сигнал в три часа, нельзя, чтобы власти поняли, что здесь происходит.

Внутри у Карла снова заворочался страх.

– Среди этих нескольких и Хиллард?

– Да.

– Сколько сейчас времени? – торопливо спросил он; Хиллард начнет действовать уже скоро, а полиция наверняка обнаружила женщин в домике. – Вы не знаете, они отправили наряд в мой дом?

– Сейчас полдевятого утра, а когда мы узнали про вас, патрульная машина уже выехала. Нам не удалось ее вернуть. Мы пытались.

Карл видел, что в глубине ее глаз притаилась тревога, которая резко контрастировала со спокойным тоном и уверенными движениями.

Превозмогая боль, он встал со стула:

– Свяжитесь с ними. Отзовите их. Могу я, если нужен мужской голос.

– Нет, дело не в этом. Они просто не отвечают на вызов. Оператор все еще пытается пробиться.

– А что они сделают с женщинами, когда схватят?

– В обычной ситуации их привезли бы сюда оформлять. Но сейчас действует приказ всех арестованных серых сразу же отправлять в главное управление. Полицейские просто доложат сюда, что обнаружили нескольких женщин, а потом повезут их прямо к Стайнеру. Остается надеяться, что, когда они будут докладывать, нам удастся убедить их сначала заехать сюда. Это может случиться в ближайшие полчаса, если раньше не достучимся.

Она права, подумал Карл. Они сделали все, что могли. Оставалось только ждать и надеяться.

– Вы знаете, когда должны были забрать Бартлетт? – спросил он.

– В половине девятого. Как раз сейчас. Но я не удивлюсь, если Хиллард приехала чуть пораньше.

Карла прошиб озноб.

– Ее должна забрать Хиллард?

Женщина молча кивнула. Господи, какой кошмар. Из-за него полицейские отправились прямиком туда и застанут там Хиллард. Она попадет прямо им в руки. А если ее арестуют, убьет себя. Как и Бартлетт. У всех ли женщин в его домике есть яд? Перед глазами возникла жуткая картина: тихий сад, яркие цветы, тишина, нарушаемая лишь жужжанием вечных трудяг-пчел, и женщины…

Его локтя коснулась рука.

– Нам нужно собраться и все продумать. Нельзя, чтобы власти узнали, что творится здесь нынче утром. По возможности нам понадобится ваша помощь. – Она направилась к двери. – Вы в состоянии помочь?

Благодаря повязке боль в боку заметно утихла, но в голове по-прежнему монотонно и тупо пульсировало. Предводительница отвела Карла в большое помещение, где ждали женщины, человек двенадцать. Все они были серыми: серые бесформенные платья, волосы, выкрашенные в неизбежный серый цвет. Но глаза живые. Когда Карл вошел, по комнате пробежал взволнованный шепоток, а потом возобновились тихие оживленные разговоры. Его спутница вышла на середину комнаты и обратилась ко всем:

– А теперь нам нужно, чтобы никто не усомнился, что здесь все идет своим чередом. По крайней мере, в ближайшие несколько часов. Все полицейские из дневной смены заперты в камерах, никаких визитов на сегодня не запланировано. Значит, остаются те, кто придет без предварительной записи, и телефонные звонки.

– А может, сошлемся на неисправный коммутатор? – предложила одна.

– Нет, тогда пришлют ремонтную бригаду.

Карл оглядел собравшихся. Они вели себя так, будто речь шла о домашних неурядицах, а не об измене родине, за которую их могли уже через несколько часов запытать и убить.

– Послушайте, – нетерпеливо вмешался он, – вы сказали, что вам нужна моя помощь. Значит, у вас есть план.

– Да, – ответила предводительница по-прежнему невозмутимо и деловито. – Нам очень пригодится мужской голос. Если кто-нибудь позвонит и попросит к телефону конкретного полицейского, мы скажем, что он занят, и перенаправим звонок вам. Все вместе, – она рукой обвела комнату, – мы предоставим вам всю информацию.

Ее план был нелеп, как и само Восстание. Им ни за что не удастся такое провернуть. Пожилая женщина взглянула Карлу в глаза, и он еще сильнее поразился несоответствию. С такой внешностью ей бы с внуками в парке гулять, а не рассуждать о революции. Словно прочитав его мысли, она мягко заговорила – она все делала мягко:

– Возможно, мистер Толланд, это не лучший план, но другого у нас нет. Если нас раскроют в ближайшие три часа, это может погубить Восстание. Наш блеф должен сработать.

Карл снова оглядел женщин и подумал, что все это безнадежно. Они верят в Восстание, которое придумала Хиллард. Верят в свою победу. Это видно по глазам – никогда раньше Карл не замечал в глазах работниц такого огня. Даже если Хиллард больше ничего не добьется, ей удалось хотя бы ненадолго вернуть этих женщин к жизни, и нужно продлить это время, насколько возможно. А вдобавок это он виноват, что они угодили в такой переплет.

– Хорошо, попробуем. Но тогда поскорее введите меня в курс дела.

Словно возражая на его слова, на коммутатор поступил первый звонок. Карл машинально шагнул вперед, сам не понимая, что собирается делать, и столкнулся со стройной девушкой, которая тоже двинулась к щитку.

– Вы оператор? – спросил он.

Девушка кивнула, широко распахнув глаза, – прямая спина напряжена, руки замелькали над коммутатором. Но голос прозвучал спокойно и деловито:

– Доброе утро. Мужской исправительный центр.

Все замерли, уставившись на щиток, и в комнате воцарилась почти осязаемая тишина.

– Минуточку, пожалуйста. Его линия сейчас занята. – Она щелкнула переключателем и посмотрела на столпившихся вокруг женщин. – Главное управление полиции, просят инспектора Брэди.

– Это который меня допрашивал? – спросил Карл.

Она кивнула. Карл вспомнил голос, ровный, бесстрастный; удастся ли ему такой изобразить?

– Рано или поздно попробовать придется, – решил он.

Рядом с ним уже стояла пожилая предводительница:

– Аппарат на столе, говорите оттуда.

Карл кивнул телефонистке, посмотрел на женщин и выдавил улыбку:

– Да, Брэди слушает.

Из динамика на столе донесся металлический голос:

– Доброе утро, инспектор. Моя фамилия Берлиц. Как там поживает сторож? Которого забрали из мусороуборочного центра?

Прямо перед Карлом возникла женщина, покачала головой и нацарапала на клочке бумаги: «Плохо».

– Ну-у, – протянул Карл, – вообще-то, он неважно. – Он не сводил взгляда с женщины; та закивала. – А что?

– Комиссара Стайнера вполне устраивает его история, так что можно выпускать. Но если он не в форме, лучше подержать его еще пару деньков.

Карл прочитал следующее послание на клочке бумаги, который сунули ему прямо под нос: «Допуск, письменный».

– Хорошо, – сказал он. – Подержим до четверга. Можете отправить допуск по почте.

– Отлично. Пошлем сегодня же.

Берлиц повесил трубку, и долгое мгновение Карл и женщины смотрели друг на друга, а потом громко возликовали. Получилось. Все столпились вокруг Карла, говорили разом, поздравляли, улыбались, и он почувствовал, как ему передается их воодушевление. Им удалось провести полицейского из главного управления. Может, несколько часов они и сумеют продержаться.

Но потом воодушевление схлынуло, и Карл отвернулся, чтобы они не видели его лица. Разум подсказывал ему, что Восстание обречено. Можно разве что отсрочить неизбежное. Хиллард, вероятнее всего, уже мертва, и эти женщины тоже скоро умрут. Его пронзила боль. Хиллард мертва. Ну к чему им эта безнадежная затея? Почему Хиллард его не послушала? Он бы как-нибудь вывез ее из страны. Отвез куда-нибудь, где она бы ожила. Показал ей красоту, которую она искала. Да? Или нет? Он вспомнил большие серые глаза, которые видели в нем те же недостатки, которые Хиллард хотела искоренить в других. Пусть не такие явные, не такие извращенные, не такие чрезмерные, но в нем она подмечала ту же слепую убежденность в том, что женщины неким образом хуже мужчин. Нет, он не смог бы показать ей красоту, которую она искала, но они могли бы поискать эту красоту вместе. Навалилась боль утраты, бесконечная пустота; хотя бы на краткое мгновение нужно уйти подальше от этих радостных, уверенных, обреченных женщин.

Снова кто-то коснулся его локтя, и Карл обернулся к пожилой предводительнице, а та указала на дверь. В пустом коридоре она сказала:

– Мне нужно идти. У меня дело.

Внезапно время дрогнуло, замедлилось: ее слова были простыми, но такими несоразмерно важными. По ее лицу Карл понял, что речь идет о жизни и смерти.

– Куда? Куда вам нужно?

Она покачала головой и спросила:

– Вы останетесь и поможете?

– Ну разумеется. Какое у вас дело? Это как-то связано с Хиллард?

Карл тут же понял, что тревога его выдала. Во взгляде женщины промелькнуло понимание.

– Она вам небезразлична?

Какое облегчение: наконец-то можно кому-то рассказать.

– Да. Но она об этом не знает.

Предводительница очень ласково погладила его по щеке:

– Хиллард так долго продержалась, потому что она очень осторожна. Возможно, она забрала Бартлетт раньше, чем планировалось.

Карл не желал ее глупых утешений и разозлился.

– С чего бы ей торопиться, – огрызнулся он, – если она собиралась приехать туда в полдевятого?

И снова его поразила мука во взгляде этой женщины. Что она от него утаила?

– У нее важное дело в половине одиннадцатого. Она постарается не опоздать.

Женщина уже шагнула было к двери, и Карлу внезапно очень захотелось ей помочь, разделить знание, которое так давило ей на плечи.

– А вы? Куда вы идете?

Она скупо улыбнулась:

– Помочь Хиллард. Не только вам она небезразлична.

Эта улыбка, это понимание задрожали ниточкой между ними. Пусть она не хочет говорить ему, куда идет, но… Он посмотрел на женщину, которая избавила его от пыток, действовала решительно, чтобы спасти и его, и Восстание, и взял ее за руку.

– Я не знаю вашего имени.

– Мэри, – тихо ответила она. – Меня зовут Мэри.