– Остановитесь возле следующего конторского здания. Оттуда я срежу дорогу и выйду прямо за общежитием.

Бартлетт рассказала Карлу, как Хиллард тайком выбирается из общежития, и сама собиралась залезть к ней в комнату так же. Карл ушам не поверил. Эти женщины лазают через окно, ведут себя как заправские шпионки – какая абсурдная мысль. Он был уверен, что Бартлетт просто потешается над ним в отместку за его оскорбительную оговорку. Хиллард была права: он и сам не замечал, насколько укоренились в нем глупые предрассудки.

– Вы точно справитесь? Как-то рискованно. Я по-прежнему считаю, что пойти следует мне.

Бартлетт вела себя с ним свободнее, и время от времени в ее голосе проскакивали живые интонации. Вот и теперь, когда она его перебила, в ее тоне чувствовался холодок.

– Мы это уже обсуждали. Вы можете перепутать комнату.

Карл подъехал к тротуару, и Бартлетт выскользнула из машины. На улице не было ни души, тускло светили фонари, женщина мгновенно растворилась в тени, и Карл остался один.

Пока они ехали по городу, Бартлетт рассказывала, какова роль Хиллард в грядущем Восстании, и страх нарастал. Хиллард арестовали? И поэтому она не пришла на встречу? Карл снова в красках представил Оперу. Если сейчас удастся разыскать Хиллард, он серьезно поговорит с ней, убедит, что их Восстание обречено на провал, будет умолять, чтобы она его отложила, – надо ведь все организовать как полагается. Но все зависело от того, найдет ли ее Бартлетт. Может, Хиллард уже арестовали. Карл сгорбился за рулем и смотрел на пустую дорогу. Если ее арестовали, он попытается ее вызволить.

– В комнате ее нет. – Бартлетт внезапно и неслышно возникла за окном машины. – Все нормально, не обязательно случилось что-то плохое. Я заглянула в комнату другой женщины из нашей организации, и ее тоже нет. Возможно, у них собрание.

– Тогда поедем туда.

Бартлетт задумалась:

– Я не уверена, но мне показалось, что возле общежития дежурит мужчина. За тем поворотом. Я пешком дойду до следующей улицы, а вы объедете квартал. Встретимся на углу.

Карл уже чуточку научился распознавать напряжение по ее едва заметным жестам, – очевидно, Бартлетт волновалась сильнее, чем хотела показать.

– Бартлетт, вы правда думаете, что она на собрании?

– Не знаю. Возможно. Просто как-то странно, что она рискнула отправиться на встречу, если знала о слежке. – Бартлетт явно не терпелось отойти от машины подальше: она то и дело косилась на поворот, за которым скрывался неведомый соглядатай. – Присмотритесь, когда поедете мимо. Может, я ошиблась.

Карл отъехал от тротуара и в зеркале заднего вида заметил, что Бартлетт снова растворилась в тени, будто ее и не было никогда. Он ехал на средней скорости, чтобы не привлекать внимания, и оглядывал улицу и темные закутки. Бартлетт была права. У крыльца конторского здания стоял мужчина со стаканчиком и термосом в руках, а рядом на парковке ждала машина. Карлу несколько полегчало. Если за Хиллард следят, значит ее, вероятно, не арестовали. Но радовался он недолго. За поворотом им снова овладела тревога. Если за ней следят, значит, видимо, подозревают. Он притормозил, и на заднее сиденье скользнула Бартлетт.

– Да, вы правы. Там дежурит мужчина – похоже, устроился на всю ночь. А Хиллард всегда выбирается ночью по пожарной лестнице?

– Да.

– Может, она не знает, что за ней следят. Может, ей просто повезло, что пожарную лестницу ему не видно.

Бартлетт несколько раз скомандовала, куда поворачивать, и только потом ответила:

– Нет, она наверняка заметила. Это-то меня и беспокоит. Должно быть, случилось что-то очень серьезное, раз она все равно рискнула устроить собрание.

Про себя Карл добавил вариант, о котором Бартлетт благоразумно умолчала. Она же заглянула в комнату другой женщины, и там тоже было пусто. Возможно, Хиллард арестовали, а мужчина следит за другой женщиной. И после ареста Хиллард женщины созвали бы собрание, наплевав на риск. Ощущение нереальности грозило вот-вот поглотить его целиком, и он попытался встряхнуться, припомнив тот день, когда явился в контору Несбитта, рассчитывая получить место, и увидел серые глаза, которые привлекли его, озадачили и даже напугали. С тех пор его все глубже затягивало в кошмар, и вот он уже разъезжает тайком по городу, будто преступник, помогает женщине забраться в чужое окно и обсуждает свержение правительства.

– Остановитесь здесь, – внезапно велела Бартлетт. – Дальше я пешком.

Они затормозили на углу целой улицы пустующих домов. Очевидно, этот район предназначался под снос: от некоторых зданий уже остались только руины.

– Дальше машина будет слишком бросаться в глаза, – прервала Бартлетт эти размышления. – Лучше останьтесь здесь. Если кто-нибудь подойдет, скажете, что двигатель заглох.

Карл понял, что спорить бесполезно, и, когда Бартлетт уже шагнула было прочь, торопливо прошептал:

– Бартлетт, если Хиллард там, я хочу ее увидеть.

Она посмотрела на него, взвесила и кивнула:

– Я ей передам. Я быстро.

Карл следил, как она торопливо шагает пустынной улицей и скрывается из виду. Найдет ли она Хиллард? Его мотало между страхом за Хиллард и злостью на ее нелепый план. Каким образом эти женщины планируют победить в противостоянии с Горстоном, если они не готовы сражаться? Бартлетт отказалась объяснять, хотя Карл отчаянно пытался вызнать хоть что-нибудь. Даже не сказала, на какой день назначено Восстание. Нужно поговорить с Хиллард, втолковать ей, что она загубит свою жизнь – и не только свою. Она просто не обдумала все толком. И это было странно. Карл мало ее знал, но у него сложилось впечатление, что она мыслит ясно, рассуждает логически и вообще не из тех, кто поступает опрометчиво под давлением обстоятельств. Он подумал о невообразимых зверствах, которые открылись ему за последние несколько часов, и попытался представить, как под давлением таких вот обстоятельств повел бы себя сам. Наверняка наступает момент, когда проще решиться на что угодно, чем терпеть дальше. Может, для женщин этот момент уже настал. Карл повторил это слово: «женщины». Занятно. Теперь на ум приходили совсем не те ассоциации, что прежде. Надо же, он только сейчас мысленно признал их революционерками. В других странах слово «женщина» означало… Карл оборвал себя. Опять двадцать пять. Он использовал слово «женщина» как эпитет, а не как существительное. Что там говорила Хиллард? Мы все склонны видеть вместо других людей свои иллюзии, как бы ни старались.

– Вы хотели меня видеть.

Как будто Карл вызвал ее из темноты силой мысли. При виде Хиллард, которая, засунув руки поглубже в карманы, стояла возле машины, ему несказанно полегчало. С последней их встречи она как будто еще больше похудела, и Карлу внезапно захотелось обнять ее, увести подальше от опасности. Он заговорил, и облегчение ясно угадывалось в его голосе:

– Мы с Бартлетт… Мы думали, вас арестовали.

– Она сказала. – Лицо без малейших эмоций, тело неподвижно; Хиллард стояла и смотрела на него через открытое окно.

– Мы можем поговорить?

На Карла неожиданно напала нерешительность. Почему всякий раз, когда он думал о ней, ему представлялось живое и открытое лицо, – и тем сильнее накатывали потрясение и замешательство, когда он видел скрытую реальность?

– Только быстро, – согласилась она. – Мне нужно возвращаться.

Пригласить ее в машину? Хиллард говорила, что ей нельзя находиться в закрытом пространстве ни с одним мужчиной. Но потом пришла к нему в дом. И к тому же опасно вот так стоять посреди улицы.

– В машине?

Хиллард без раздумий уселась сзади, и, глядя на нее, Карл внезапно понял, что не знает, с чего начать и что говорить.

– Бартлетт упомянула, что вы были в Опере, – сказала она наконец.

– Я думал, это ночной клуб.

В памяти снова всплыл кошмар, женщина, которую он затащил в комнатушку, пытаясь вызволить из зала, где бранились, хватали, тащили.

– Постарайтесь не думать об этом, – прервал воспоминания голос Хиллард. – Скоро всему этому придет конец.

Она что – пытается его утешить? Удивленный Карл поискал в ее лице издевку. Какая нелепица. Это Хиллард угрожала опасность, это она страдала от несправедливости.

– Бартлетт рассказала мне про Восстание. Насколько я понял, вы против открытого столкновения.

– Нет. Открытое столкновение будет. Мы против убийств.

Карл начал было возражать, попытался облечь в слова свой страх за нее и остальных женщин, свою уверенность в том, что бескровное восстание обречено на неудачу, но Хиллард его перебила:

– Бартлетт пересказала мне вашу точку зрения, но мы с вами не согласны. – В ее голосе не было враждебности или негодования, только спокойная уверенность. – Мы планировали очень тщательно и очень долго. И считаем, что, если добьемся своего силой, нам и дальше придется действовать силой. И мы построим очередное общество, в котором сильные терроризируют слабых. Мы считаем, что существует другой, лучший способ. Потребуется больше времени, но мы выучились терпению. И не желаем заменить одну власть, зиждущуюся на страхе, другой такой же. Мы хотим создать общество, где все равны. Равны в свободах, в возможностях, в праве на счастье и удовлетворении потребностей.

– Но это утопия. Вам никогда не построить такое общество.

– Мы намерены попытаться. До сегодняшнего дня мужчины всегда решали все проблемы мужскими способами, а главный мужской способ – это сила, физическая сила. Таков был ваш выбор. И вы до сих пор не видите никакого другого. У силы много лиц, и мы воспользуемся другим лицом.

Долгое мгновение Карл смотрел на нее. Хиллард чуть ослабила защиту, и он чувствовал в ее словах веру, убежденность. Ему не удастся поколебать ее, но он обязан попытаться.

– Изменить общество мирным путем можно только в демократиях. А у вас диктатура. Она построена на страхе и полном пренебрежении к человеческой жизни. Единственный способ победить – стать сильнее их. Вам придется сражаться с ними и уничтожить их, или они уничтожат вас. Попросту убьют.

– Все это правда. Мы будем сражаться с ними и уничтожим их. Но не вашим оружием. Если мы потерпим неудачу, нас убьют, все верно. Но с любым оружием без риска не обойтись.

Карл вспомнил про соглядатая, дежурившего в тени общежития.

– Но вас уже подозревают. За вашим общежитием следят.

Однако и тут она не дрогнула:

– Это рутинная слежка, и им она уже порядком наскучила. Я смогу стряхнуть шпика, если понадобится.

Карл развернулся к ней и сердито сказал:

– Вы не в игры играете. – Он повысил голос. – Вы сражаетесь с диктатором. С режимом, который поддерживает тайная полиция, – с совершенно беспощадным режимом. Вы понимаете, что рискуете не только собственной жизнью, но и жизнями всех остальных женщин? – В нем волной поднималась ярость, подогреваемая тревогой за эту неподвижную серую женщину, тихо устремившую на него глаза, и по ним ничего невозможно было прочесть, но они как будто видели все. – И эти люди ничем не побрезгуют. Казалось бы, уж вы-то должны понимать. Ваша смерть не будет легкой и чистой. Вы имеете дело с больными людьми. Это будет настоящий ад.

Зря он так. Хиллард наверняка уже думала о том, что случится с ней и другими женщинами, если их поймают. Ей это, конечно, известно гораздо лучше, чем Карлу.

– Мы все знаем, что будет, если нас поймают или мы потерпим неудачу. – Она словно озвучила его мысли. – Я постаралась раздобыть достаточно яда для всех женщин, которые пожелают воспользоваться им в случае ареста. У нас должна получиться «легкая и чистая смерть».

Потрясенный Карл лишился дара речи. Как Хиллард может вот так сидеть в его машине и рассказывать спокойно и отстраненно, что подготовила самоубийство десятков, а может, сотен женщин? Внезапно грядущее Восстание надвинулось вплотную и неотвратимо. До этой минуты Карл будто отговаривал ее от некоего интеллектуального упражнения, но это хладнокровное заявление выбросило их из области теории в кошмарную реальность. Он с безоговорочной уверенностью осознал, что женщины поднимут бунт, как и собирались. И он никак не может это остановить. А когда их планы пойдут прахом, они убьют себя, чтобы не попасть в руки врага. Хиллард убьет себя.

Карл все глубже увязал в черном кошмаре, беспомощно летел вниз в неизбежную пропасть, где уже случилось ее самоубийство. Теперь он понимал, как Хиллард для него важна, как ему хочется вывезти ее из этого серого мира, показать, какой прекрасной может быть жизнь, и понимал, что ничего этого сказать ей не может. Она уже разрушила ту непрочную связь, что установилась между ними, и как будто отправила Карла в архив. Необходимо было выяснить, на какой день назначено это Восстание, но Карл боялся спрашивать. Он внезапно заподозрил, что все произойдет очень скоро.

– Когда?

Между ними повисла тишина.

– Послезавтра.

Карл закрыл глаза, словно так ее слова могли потерять силу, и его снова охватило знакомое чувство беспомощности.

– Я чем-то могу помочь?

– Нет. – Хиллард покачала головой. – Все планы составлены. Стайнер знает о нашей организации, но не знает, сколько нас и что мы планируем. Если в течение следующих сорока восьми часов нам удастся сделать так, чтобы он это не выяснил, все будет в порядке.

– И поэтому за вами следят? Он подозревает, что вы имеете к этому отношение?

– Нет. Это обычная процедура – следят за всеми, кто связан с женщинами, которые сбежали из больницы, – уверила его Хиллард. – Мы с Бартлетт работаем в одной конторе. – Она открыла дверцу машины. – Мне пора.

Карл чувствовал, что сейчас она уйдет из его жизни, что он больше никогда ее не увидит, и не мог придумать, как ее удержать. Хиллард уже стояла на мостовой, а он по-прежнему не находил слов.

– Хиллард.

Она наклонилась к окну машины.

– Женщины в Опере – их содержат там же?

– Нет, в здании на другом конце улицы. Их приводят в Оперу по вечерам. – Она внимательно посмотрела на него. – Постарайтесь об этом не думать. Скоро все изменится.

Она выпрямилась и отвернулась.

– Хиллард. Я не знаю, как вас зовут.

Засунув руки в карманы и слегка сгорбившись, она уставилась себе под ноги, а потом снова посмотрела ему в глаза, едва заметно пожала плечами, и Карлу показалось, что на ее лице промелькнула тень сожаления.

– Просто Хиллард.

А потом она зашагала прочь мимо полуразрушенных домов.

Хотелось уехать из этих заброшенных трущоб, подальше от гибели и запустения. Слишком похоже на руины после битвы: зияют провалы в разрушенных зданиях, повсюду валяются обломки камней и осколки стекла. Карл был уверен, что женщин, укрывшихся где-то в этих домах, ожидает гибель еще страшнее. По обыкновению внезапно появилась Бартлетт и тихо уселась в машину. Карл переключил передачу и поехал к шоссе из города; оба молчали. Хиллард ушла из его жизни. Он понимал, что больше ее не увидит. Во вторник она примет яд, чтобы не сдаваться в плен, и он ничего не может поделать, чтобы это остановить. Карла неожиданно возмутило, что в его машине сидит Бартлетт. Он бы предпочел, чтобы там сидела Хиллард. Карл взглянул в зеркало заднего вида на женское лицо в мелькающих отсветах фонарей за окном и отбросил эту мысль подальше. Он видел, как напряжено это лицо, и неожиданно понял, каково сейчас Бартлетт. Она долгое время помогала планировать Восстание, а теперь вынуждена оставить этих женщин, своих подруг, перед лицом опасности. Карл перебрал в уме все, что говорила Хиллард. Он по-прежнему не верил, что у нее есть шанс на победу, зато верила она. Если бы только Хиллард рассказала ему, что́ они планируют. Наверняка он мог бы как-то помочь. Карл подумал о соглядатае. Что бы она там ни говорила, ее точно подозревают. Как она сказала? Если в течение следующих сорока восьми часов Стайнер не узнает об их планах, все будет в порядке. Карл попытался систематизировать те крохи информации, которые у него были.

– Бартлетт, а как Стайнер узнал о вашей организации? – Его громкий вопрос нарушил мрачную тишину.

– Мы напечатали газету. А потом, конечно, побег из больницы. А позже две женщины взорвали банк спермы, чтобы замедлить образовательную программу.

Неудивительно, что Хиллард не стала ничего объяснять, когда Карл заявил, что, вытащив женщин из больницы, они не решили проблему. Уже тогда она, видимо, знала о готовящемся взрыве.

– Но у Стайнера есть доказательства, что это все дело рук женщин? Или он просто подозревает?

Вот теперь Бартлетт отвлеклась от своих мыслей и посмотрела на него испытующе:

– Он явно не знает, кто именно это сделал, иначе бы уже начались аресты. Но очевидно, что замешаны женщины. Больше никто в этом так не заинтересован.

– Значит, он лишь подозревает. Предположим, что-нибудь случилось бы и у него появились бы веские доказательства, что виновен мужчина. Что бы он подумал тогда?

Карл наконец-то понял, что́ ему следует сделать – и ради себя самого, и ради Хиллард.

Вот теперь Бартлетт не сводила с него взгляда. Подавшись вперед, она пыталась в тусклом свете салона различить выражение его лица.

– Карл, что вы задумали?

Он, не отрываясь, глядел на светлую ленту дороги.

– Насколько я понимаю, Стайнер подобрался к Хиллард довольно близко, пусть она этого и не признает, а Хиллард возглавляет Восстание, вы сами сказали. Если внушить Стайнеру, что он шел по неверному следу, он ослабит давление на женщин. Тогда у них будет чуть больше шансов на успех. Вы согласны?

– Да, – с сомнением проговорила она.

– Ну и вот. – Карл старался говорить спокойно и как бы между прочим. – Я спалю Оперу, причем так, чтобы они поняли, что это сделал мужчина.

– Но…

– Нет, не спорьте, – перебил Карл и улыбнулся ей в зеркало заднего вида. – Я должен сделать это не только ради женщин, но и ради себя. И в нынешних обстоятельствах это совершенно логично. – Его улыбка сделалась шире. – Не только женщины, знаете ли, могут рассуждать логически.