Карл мчался по пустеющим улицам и никак не мог стряхнуть с себя ужас последних часов; глядя на попадавшихся навстречу мужчин, он гадал, не наведывались ли и они в это жуткое место.

Женщины. В своем потрясении Карл совершенно позабыл про женщин. Он ведь сказал Бартлетт, что едет в Оперу. Внезапно он с тошнотворной уверенностью понял, что, когда вернется, женщин в амбаре уже не будет. А еще понял, что, если их поймают, они окажутся в этом чудовищном зале. Стоя на перекрестке, Карл изнывал от нетерпения; дальше начиналось шоссе из города, и он грубо подрезал замешкавшуюся машину, перестроился в скоростной ряд и вдавил педаль газа в пол. Может, они не успели уйти. Но нет, он обманывает сам себя. Они наверняка ушли сразу же после его отъезда. Почему они не сказали ему? Почему не сказала Хиллард? Если она готова была доверить ему женщин, он имел право знать, что́ с ними сделают в случае ареста.

Дорога в свете фар тянулась бесконечным призрачным конвейером, и Карл все ждал, когда же покажется неприметный съезд, за которым лабиринт дорожек поведет его к дому. Резкие повороты он проходил, не сбавляя скорости, рискуя столкнуться со встречной машиной на тихих пустынных дорогах. Скорее, скорее домой.

Когда он влетел в ворота, в окошках горел свет; не выключив двигатель, под лучами фар, уставленными на пустынный сад, Карл бросился к дому. Внутри никого. Он побежал к амбару, грохнул тяжелой дверью, щелкнул выключателем. Пусто. Снова метнулся в сад, но тут силы неожиданно его покинули, и он медленно побрел к машине. Из теней выскочила чья-то фигура, кинулась к открытым воротам, и тело Карла снова очнулось. Он закричал, сам не понимая что, и рванул вперед. Женщина. Он догнал ее, схватил за руку, открыл было рот, чтобы успокоить, разубедить. Она забилась, замахала руками и ногами. Больно пнула его по голени, а спустя секунду ее ногти вонзились ему в щеку, Карл инстинктивно схватил ее за запястья. В его ладонь тут же впились зубы, и он отшатнулся, потерял равновесие и упал на гравийную дорожку, утащив женщину за собой. Перекатился, придавил ее к земле, а она дралась и билась. Прижав ее руки к бокам, Карл лежал сверху и пытался отдышаться. Перед ним была Бартлетт, и теперь она замерла.

– Послушайте же меня! – закричал он. – Я не знал.

Она не шевельнулась. Карл чувствовал, как она напружинилась, но это было внутреннее напряжение – она вся как будто съежилась внутри. И больше не защищалась. Карл помог ей подняться, но все еще удерживал за локти.

– Слышите? Я не знал, что́ там. – Он заглянул в застывшее лицо, пытаясь разглядеть хоть какую-то реакцию, и от раздражения легонько встряхнул девушку. – Господи, поверьте мне. Я не знал.

В его голосе отчетливо пробивалась мука. Позарез надо, чтобы она поверила. Пусть это не сотрет из памяти ужасные воспоминания об Опере, но Бартлетт должна ему поверить.

– Я думал, там ночной клуб, обычный ночной клуб. Метрдотеля я спрашивал про клуб, а он отправил меня туда.

Бартлетт стояла неподвижно, не пытаясь вырваться, и молчала. Внезапно перевела взгляд на его руки, потом снова посмотрела ему в лицо.

– Можете меня отпустить, – сухо сказала она.

– Нет. Не отпущу, пока не скажете, что верите мне.

– Я верю вам.

Ее слова Карла не убедили.

– Можете отпустить. Я не сбегу. Я вам верю.

Он убрал руки, но смотрел с опаской, ожидая, что она вот-вот бросится наутек. Однако Бартлетт не двинулась с места.

– Женщины – где они?

– В лесу.

– Они вернутся?

– Я поговорю с ними. Они вернутся, когда я все объясню.

Карл все равно сомневался. На лице Бартлетт не было ни малейшего признака эмоций – ни злости, ни негодования, вообще ничего. За этой бесстрастной маской могла скрываться ложь.

– Не знаю, можно ли вам верить, – сказал Карл. – По вам ничего не поймешь.

На невозмутимом лице на мгновение как будто промелькнула улыбка, но тут же исчезла.

– Если поможете мне найти очки, я отведу вас к женщинам.

Они вдвоем шли по темной дорожке; Карл держался поближе к Бартлетт – его все еще одолевали сомнения. Дорожка свернула, освещенный домик скрылся из виду, их окутала темнота, и Бартлетт превратилась в смутную тень. Внезапно она шагнула на узенькую изрытую тропинку в гущу леса, и Карл поспешил следом, чтобы не отстать.

– Куда ведет эта тропинка? – спросил он.

– В лес и к болоту. Вы сюда никогда не ходили?

– А женщины там?

– Да.

Карл споткнулся о глубокую рытвину, оставленную трактором, ухватился было за невидимые в темноте ветви, но промахнулся. И Бартлетт тут же пропала. Он отчаянно заозирался, высматривая темный силуэт среди других теней, но ее и след простыл. Она беззвучно слилась с темно-синим мраком. Карла охватили злость и гнев. Как же он не понял, что она врет. В отчаянии он позабыл про осторожность. Нужно отыскать Бартлетт. Она не могла уйти далеко. Он бы услышал, как трещит сухой подлесок.

– Бартлетт! – Крик поглотила густая чаща. – Бартлетт!

– Я здесь. – Голос прозвучал совсем рядом с тропинкой. Но Карл ничего не видел. – Вот так мы можем поговорить, мистер Толланд. Не пытайтесь идти на мой голос. Между нами колючая проволока, в темноте вы ее не увидите. Только поранитесь.

Услышав это, Карл почувствовал, как печет длинная царапина на щеке; пощупал – она все еще кровоточила.

– Я не сдвинусь с места, – пообещал он. – Просто выслушайте меня.

Бартлетт не ответила, и он торопливо продолжил:

– Я говорю правду. Я думал, это ночной клуб. – На него снова обрушился весь пережитый ужас. – Бога ради, вы же не думаете, что я поехал бы туда, если б знал? Это же какой-то кошмар: крики, женщины, а я ничем не мог помочь. Пришлось уйти и бросить ее там. – В его голосе отчетливо слышалась боль, но Бартлетт молчала. – Послушайте, недели полторы назад я ужинал в ресторане и попросил тамошнего метрдотеля порекомендовать хороший ночной клуб. Он посоветовал Оперу. Говорю же, я думал, это обычный ночной клуб. – Карл понимал, что повторяется, но она все молчала, доводя его до отчаяния. – Бартлетт, умоляю, поверьте мне. Вам негде больше спрятаться. Вас поймают. И вы окажетесь в этом аду. – Он услышал, как что-то зашуршало среди деревьев, испугался, что она совсем исчезнет в дремучем лесу, и крикнул: – Постойте, Бартлетт! Выслушайте меня! Бартлетт, вы еще здесь?

– Здесь, мистер Толланд. – Она стояла рядом на тропинке – появилась из ниоткуда так же внезапно, как до того исчезла. – Я отведу вас к женщинам.

– Вы мне верите?

– Да.

– Вы уже это говорили.

– Мне нужно было все обдумать, – без обиняков ответила она. – Когда вы сказали, что едете в Оперу, я испытала потрясение. Это совсем не вязалось с тем, что я узнала о вас за прошедшую неделю. Вы сказали, что не догадывались, что там. И мне нужно было время, чтобы решить, можно ли вам верить.

Она говорила так невозмутимо, что Карла охватил гнев.

– А теперь вдруг решили, что я не врал?

Бартлетт смерила его спокойным взглядом, и вспыхнувший гнев утих.

– Простите, мистер Толланд. Мне нужно было удостовериться.

* * *

После всего, что произошло в следующие несколько часов, чудовищные воспоминания временно померкли. Непросто было убедить женщин довериться ему и вернуться, и Карл дивился, слушая, как с ними разговаривает Бартлетт. Словно говорил совершенно другой человек – красноречиво, убедительно, логично. Впервые Карл уловил отблеск острого ума, скрывавшегося за невыразительной внешностью. И на его глазах другие женщины, позабыв про него, тоже ожили, и Карл поражался, как они умудрялись так искусно прятаться от всех, кроме друг друга.

Теперь беглянки снова устроились в амбаре, а он сидел дома у камина, и в голове его опять теснились образы. И невозможно было их изгнать, и никак не удавалось переключиться.

– Нужно обработать вашу царапину.

Карл не слышал, как Бартлетт вошла в дом.

– Как такое могли допустить? – сердито спросил он.

Ужасные воспоминания так захватили его, что он не мог даже принять помощь Бартлетт. Та подошла к свободному креслу и впервые за эту неделю села в присутствии Карла.

– Чтобы понять это, сначала надо понять, как устроено общество Горстона.

– Я не могу понять, как устроено это общество. Хиллард кое-что рассказывала, но это все чушь какая-то.

– Она бы все объяснила гораздо понятнее. Хиллард лучше меня разобралась, как это произошло. Я знаю, как обстоят дела сейчас, но она копала гораздо глубже. Выясняла, как так вышло и какое общество можно было бы построить, если бы мы научились жить вместе.

Карл внезапно вспомнил, какое лицо было у Хиллард, когда в тот день у реки она вглядывалась в него. «Может ли жизнь быть такой прекрасной?» Вот что она увидела в его фресках. Воплощение своих грез и надежд. Почему же она не рассказала еще тогда? Карл снова увидел искаженное мукой лицо, когда она пыталась объяснить ему систему отбора работниц, и ответ пришел сам собой.

– Нет, я не могу ждать, пока все расскажет Хиллард. Мне нужно знать прямо сейчас.

Он хотел переварить то, что видел сегодня. Бартлетт внимательно смотрела на него и словно спорила сама с собой.

– Пожалуйста, Бартлетт.

Она сидела в мягком кресле очень прямо, такая сдержанная, спокойная, лишенная эмоций.

– Горстон пришел к власти около тридцати лет назад. Хиллард наверняка вам рассказывала.

– Да, а еще говорила, что экономика тогда была в упадке.

– Все верно. Вот уже много лет ее лихорадило и росла безработица. Церковь в нашей стране влиятельна, поэтому всегда был высокий уровень рождаемости, и экономика не справлялась. Традиционным решением издавна была эмиграция. Но в тот момент во всем мире началась рецессия, рабочих мест за границей не стало, и с работой резко сделалось хуже. Поскольку здесь принято заводить большие семьи, четверть всего населения была младше двадцати пяти лет, так что, сами понимаете, в ближайшие годы безработица могла только расти с ужасающей скоростью. И тогда поднялось волнение среди мужчин. – Бартлетт умолкла и долго смотрела в огонь, а потом снова оглянулась на Карла. – Эту часть объяснить сложно, потому что нужно оценивать ее с учетом тогдашней ситуации. – Она подалась вперед. – За много веков сложившееся общество ущемляло права женщин. Не так явно, как сейчас. Просто разные мелкие несправедливости, воспринимаемые как нечто само собой разумеющееся. Писали законы, определяли экономику и структуру общества всегда мужчины, и делали они это, имея в виду мужчин. Если законы защищали собственность, это была собственность мужчин, и женщины тоже считались их собственностью. Если женщина по какой угодно причине уходила от мужа и вступала в отношения с другим мужчиной, ее бывший муж мог потребовать у того мужчины возмещение ущерба за «украденную собственность». И так во всем. У женщины не было законных прав, она не считалась личностью – лишь собственностью отца или мужа. В результате мужчины, разумеется, почитали за непреложный факт, что женщина – второсортное создание. Хиллард считает, они так долго сами себе промывали мозги, что сами же себе поверили. – Бартлетт снова умолкла и посмотрела на пламя в камине. – Я что-то сомневаюсь. Не понимаю, как умный человек может питать столько предрассудков и сам этого не сознавать. А вы?

Карл смотрел на Бартлетт, и внутри у него зрело тошнотворное осознание. В ее рассказе угадывалось что-то очень знакомое.

– Короче говоря, в такой ситуации и начались волнения среди мужчин. Они заявляли, что женщинам нельзя позволять работать, когда нет работы у мужчин. Женщины должны сидеть дома, рожать детей и заботиться о мужьях. У них нет права на работу. Некоторые (и мужчины, и женщины) утверждали, что основная проблема экономики – слишком высокий уровень рождаемости. Экономика у нас всегда была аграрная, поэтому никакого подлинного экономического роста случиться не могло. Вмешалась церковь и поддержала мужчин. Священники заявили, что главная цель женщины – рожать детей и любить мужа, контрацепцию называли смертным грехом, потому что ребенок – дар Божий. А потом на сцене появился Горстон, который согласился и с церковью, и с мужчинами. Пообещал им все, чего они так желали: больше рабочих мест, стабильную экономику, запрет на работу для женщин. Вероятно, он был очень харизматичным лидером. Народ потребовал, чтобы Горстон встал во главе государства, и фактически сделал его диктатором. Сразу же после его прихода к власти случилась, видимо, чистка, потому что все, кто критиковал высокий уровень рождаемости, исчезли, а вместе с ними и почти вся тогдашняя интеллигенция.

Карл откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Все это было знакомо. Он видел новостные репортажи, в которых мужчины утверждали нечто подобное; он слышал, как священники проповедуют, что «место женщины – дома»; он даже сам участвовал в беседах, где высмеивали женщин, ненавязчиво подразумевая, что они в некотором роде уступают мужчинам, не настолько важны, на них можно легко махнуть рукой, их вклад ничтожен и ограничивается половым актом. Перед его мысленным взором возникло лицо зеленоглазой красавицы, и Карл вспомнил их последний разговор. Его рассмешило, что она хочет работать. Такие личико и фигура – любой мужчина с удовольствием взял бы ее на содержание. Так он ей и сказал. И она накричала на него: «Я тебе не комнатная собачка». А он посмеялся, восхищаясь ее красотой и твердо веря, что ярость пройдет, едва они окажутся в постели. Но девушка ушла, и он так и не выяснил, куда она делась.

Дождавшись, когда Карл откроет глаза, Бартлетт продолжила:

– Придя к власти, Горстон почти сразу обнаружил, что экономика не может нормально функционировать без работающих женщин. Им всегда платили меньше, чем мужчинам, работодатели не хотели увеличивать зарплату, а мужчины не хотели работать за гроши. Тогда Горстон внедрил отбор и запустил программу воспитания. В возрасте десяти лет девочек разделяли на потенциальных работниц и жен. Учредили специальные школы, где девочек готовили к будущей жизни, и там внушали, что женщины хуже мужчин и должны им прислуживать. Мальчиков учили, что женщина – порождение зла, ее главная цель – погубить мужчину, уязвить его мужественность, отвратить его от Господа.

Теперь Карл понимал. Страшно маленький шажок отделяет все это от того, что он всегда считал основополагающим законом жизни. Недавно пережитый ужас заставил его по-новому оценить собственные взгляды. Все, что Хиллард рассказала Бартлетт, было правдой. Он всегда твердо верил, что чем-то превосходит женщин. Что главное их предназначение – развлекать его. И до сего дня сам этого даже не сознавал. Карл полагал себя либеральным и просвещенным и однако, подобно всем мужчинам, которых знал, мыслил именно так. Итак, берем исконные предрассудки, подкрепляем их навязчивой программой воспитания, ставим во главе общества религиозного фанатика, обеспечиваем (хотя бы поначалу) поддержку церкви, подавляем сексуальность, опираясь на извращенные религиозные взгляды, – и вот она, Опера, а с ней и другие ужасы.

– Неужели никто не пытался его остановить? – спросил Карл. – А как же родители? Родители тех детей, которых забирали в специальные школы? Они же наверняка пытались.

– Я же говорю, у нас тут большие семьи. Так было всегда. Чаще всего детей слишком много – лишние рты, и всех нужно кормить. А власти пообещали родителям, что выберут одну или двух самых умных девочек, дадут им специальное бесплатное образование, и родители ни о чем не спрашивали. Радовались, что ребенку повезло. Почти такая же удача, как попасть в церковную школу или монастырь. А ведь это тоже часть традиционной культуры. Когда выяснилось, что именно подразумевается под специальным образованием, было уже слишком поздно.

– Ладно. Допустим. А сейчас как? Неужели и сейчас никто не пытается это остановить?

– Нет. Время от времени возмущается кто-нибудь из интеллигенции, но в основном их беспокоит то, что уровень умственного развития в стране понизится, потому что пятнадцать процентов самых умных женщин не могут иметь детей, а поскольку женщины вынуждены рожать уже не молодыми, растет риск генетических заболеваний среди младенцев. Тогда Стайнер арестовывает кого-нибудь, и протесты прекращаются.

– Стайнер?

– Глава тайной полиции.

Карла захлестнула беспомощность. Он сидел в своей уютной комнате, смотрел в бесстрастное лицо Бартлетт, которая объясняла устройство этого нездорового общества, и все казалось нереальным. А женщины? Бартлетт, остальные, которым приходится как-то существовать? Женщины из амбара? И эта отчаявшаяся, перепуганная женщина, которую он бросил в Опере? Нельзя просто сидеть и ничего не делать.

– Бартлетт, я должен что-нибудь предпринять. Не могу я просто сделать вид, будто ничего такого не видел. В Опере была женщина. Беременная, месяце на седьмом. Она была там, Бартлетт, а мне пришлось уйти и бросить ее. – Он вскочил. – Я должен что-нибудь сделать!

Бартлетт наблюдала, как он расхаживает по комнате, невозмутимая пред лицом его ярости.

– А что вы можете сделать? – тихо спросила она.

Карл остановился и посмотрел на нее. Внутри у него теснились отчаяние, злость, негодование.

– Не знаю. Можно спалить эту чертову Оперу. Можно уехать отсюда и привлечь внимание общественности по всему миру, заставить политиков надавить на местные власти.

– На все это нужно время. Как думаете, что будет здесь, если другие страны заинтересуются и захотят вмешаться? Хиллард говорит, что Горстоном движет страх перед женщинами. Ее доводы вполне логичны. Если его сильно припугнуть, он не успокоится, пока не уничтожит всех нас.

Ярость Карла обратилась против этой спокойной и рассудительной женщины.

– А вы что предлагаете? Сидеть сложа руки, пока это продолжается? Неужели Горстон настолько проштамповал вам мозги, что вы согласны жить вот так, пока он не выдумает очередной закон, который изведет вас всех?

Бартлетт очень долго молча смотрела на кипящего от злости Карла. Наконец она сказала:

– Мы кое-что делаем.

Карл понял, как пугающе важны эти слова; он снова сел, не сводя с нее глаз.

– Я расскажу, потому что мне кое-что от вас нужно, а еще – чтобы вы не наделали глупостей и не пустили прахом наши планы. – Бартлетт умолкла, подбирая правильные слова. – Мы собираемся устроить мятеж, уже совсем скоро. Участвуют почти все работницы. Именно поэтому нас так быстро вытащили из больницы. Наша сеть охватывает весь город.

– Но как? Как вы раздобудете оружие? Кто будет вам помогать? – Все это взволновало Карла, однако поставило в тупик.

Бартлетт посмотрела на него в легком недоумении:

– Никто не будет нам помогать.

– Но вы не сможете сами захватить целое государство. Вы же все женщины.

Его слова повисли в тишине.

– Да, мы все женщины. И мы не будем пользоваться оружием.

Карл разозлился на себя из-за этих своих слов, и тем сильнее ему захотелось доказать, насколько безумна их затея.

– Вы спятили? Чего вы рассчитываете добиться без оружия? Что собираетесь делать? Уговорить Горстона уйти с поста президента?

Ему показалось, что во взгляде Бартлетт промелькнул гнев. Она встала.

– Будет восстание, без оружия, без никакой поддержки. И мы верим, что у нас все получится.

Карл тоже встал и подошел к ней:

– Послушайте, простите, я неудачно выразился, но без оружия вам Горстона не победить. Вас перебьют, или же вы остаток дней проведете там, где я побывал сегодня.

Лицо Бартлетт стало бесстрастным, и Карл мысленно проклял свою неловкость. Она снова от него отгородилась.

– Мы все знаем, что будет, если наша попытка провалится, и на этот случай тоже подготовили план. Я сказала, что мне от вас кое-что нужно. Отвезите меня в город.

– Но вам же туда нельзя. Вас ищет полиция.

Да что с ней такое? Хиллард подставилась, чтобы вытащить Бартлетт из больницы, а та преспокойно собирается поехать в город и рискнуть собственной шкурой и жизнью Хиллард.

– Мне туда необходимо. – Бартлетт была непреклонна. – Если вы меня не отвезете, пойду пешком. У меня есть карта. Вы поэтому меня и поймали – я вернулась за ней.

Карл еле подавил внезапное желание схватить ее и хорошенько встряхнуть. Бартлетт снова смотрела на него как на пустое место.

– Зачем вам возвращаться? Может, я съезжу вместо вас?

Она молча посмотрела на него, потом сказала:

– Я волнуюсь за Хиллард. Она не пришла на встречу с вами, а говорила, что придет. Возможно, она попала в беду.

Карла охватил страх, и в эту минуту он внезапно постиг, насколько важна для него Хиллард. Бартлетт говорит, в этом безумном восстании принимают участие почти все работницы. И Хиллард тоже? Он никак не мог заставить себя спросить прямо.

– Из-за вашего побега из больницы? Но она сказала, что ее невозможно вычислить.

– Нет, не думаю, что дело в побеге.

– Тогда в чем? – И сам удивился, когда с его губ слетел вопрос, ответ на который он не хотел знать: – Она же не участвует в этом вашем восстании?

Бартлетт надолго умолкла, сверля его взглядом, и взгляд этот уже не был бесстрастен.

– Это она его спланировала.