Черт побери, почему она не пришла? Карл трясся в машине на изрытой колеями дороге и досадовал на собственное разочарование, сердился на самого себя за то, что, даже сообразив, что она не придет, прождал у реки еще почти час. Он сразу уловил ее сомнения, но, когда Хиллард согласилась, был уверен, что она придет. Почему же не пришла? Его присутствие будоражило ее, Карл это понимал. Он ясно помнил, как странно она откликнулась на его случайное прикосновение. Вся закаменела. Что это – страх, отвращение, что?

Он свернул на шоссе к дому, и неожиданно на него навалилась усталость: придется опять как-то общаться с женщинами. Они пробыли у него почти неделю и, за исключением Бартлетт, в основном его избегали и сидели в амбаре. Хотелось прорваться через их страх и недоверие, но, изредка заговаривая с кем-нибудь из них, в ответ он неизменно получал вежливое безразличие, которое так шокировало его при первой встрече с Хиллард. Как нелепо, что до сих пор приходится звать ее Хиллард. Карл спросил у Бартлетт, как ее зовут, а та устремила на него темные глаза, такие же пустые, как у Хиллард, и сказала:

– Просто Хиллард.

Карл не поверил, как не верил, что сама она просто Бартлетт. Как будто, скрывая имена, они защищались от общества, жили своей тайной жизнью под покровом безымянности.

За эту неделю он кое-как наладил отношения с Бартлетт, и оказалось, что ее почему-то проще расспрашивать, чем Хиллард. Карл запомнил их беседу, когда Бартлетт мыла за женщинами тарелки и на кухне воцарилось почти дружеское молчание.

– Почему вы постоянно прячетесь за этими пустыми лицами? – Вопрос выскочил у него сам собой, эхом повторил его мысли.

Бартлетт взглянула на Карла, и где-то за этой завесой пустоты промелькнула веселая насмешка.

– Почему вы думаете, будто мы что-то прячем? Может, кроме пустоты, ничего и нет.

Карл понимал, что Бартлетт над ним потешается, но еще понимал, что и это тоже ее защита. Он снова подумал о Хиллард – как она сидела на берегу реки и пыталась справиться с воспоминаниями, которые захлестнули ее по его милости. Удастся ли ему однажды убедить ее, что от него не нужно защищаться?

Карл свернул с шоссе на извилистую дорожку к домику, и неожиданно мысль о том, что придется еще один вечер провести в этой напряженной атмосфере, его ужаснула. Сами женщины никаких трудностей ему не доставляли. Бартлетт взяла на себя каждодневные хлопоты – готовила для них, мыла посуду и иногда даже готовила ему. Но Карла угнетало, что эти человеческие существа так близко и одновременно совершенно вне досягаемости. Ему требовалось общество, веселая необременительная компания.

Он въехал в ворота и удивился, увидев на подъездной дорожке трех женщин.

– Как она там? – По обыкновению, говорила за всех Бартлетт.

Карлом овладело непонятное раздражение. Беспокойство за Хиллард ненадолго пересилило их антипатию к нему. Он сразу же понял, что ведет себя по-детски, и от этого разозлился еще сильнее.

– Она не пришла. – Карл мимо них направился в домик, надеясь избежать расспросов: ответить ему было нечего.

Он собирался помыться, переодеться и на вечер куда-нибудь уехать. Нужен перерыв. К тому же, подумал Карл с издевкой, без него женщинам будет спокойнее.

Когда он вышел с ключами от машины в руках, перед домом все еще стояла Бартлетт:

– То есть Хиллард не явилась?

– Именно. – Он прошел мимо нее к машине, слегка стыдясь собственной сварливости. – Поеду на вечер в город. Позовите женщин в дом – может, захотят проигрыватель послушать. Буду поздно. Подумываю заглянуть в Оперу.

Карл выехал на тихую дорожку, и предвкушение приятного вечера полностью развеяло его плохое настроение. Он отужинает в том же ресторане – еда и обслуживание там просто первоклассные. Поворачивая на шоссе, Карл достал из кармана бумажный прямоугольничек и перечитал надпись. Странно как-то у них организован ночной клуб. Метрдотель сказал, что, раз Карл приезжий, карточка действует в течение месяца. Наверное, клуб очень популярный, раз приходится изобретать такие сложности с билетами, чтобы контролировать количество посетителей.

Он опустил стекло, наслаждаясь короткой поездкой. Нужно будет еще раз уточнить дорогу. Карл вспомнил страшную сцену на тихой ночной улочке, когда он искал Оперу в прошлый раз. Тот дом, перед которым он на миг погрузился в чужие страдания и ужас; отвращение, которое он испытал, когда Хиллард рассказала ему, почему нужно прятать женщин. Здешнее общество нездорово, и управляет им нездоровый человек. Но без народной поддержки Горстон не задержался бы у власти. Каким болезненным людским пристрастиям он потакал? Почему здесь расчеловечивают самых разумных представителей социума лишь потому, что те женщины? И чего все так зациклились на деторождении? Кое-что ему удалось вытянуть из Бартлетт. Женщины становятся либо женами, либо работницами. Жены выходят замуж в восемнадцать лет и должны рожать по ребенку в год, пока сохраняют фертильность. Контрацепция официально запрещена – так тут толковали Закон Божий и гласил закон человеческий. Это общество мужчин, созданное мужчинами для мужчин. Но даже для них действуют некие ограничения. Они должны жениться в двадцать лет и… Карла поразила неожиданная мысль. Если к двадцати годам все уже замужем или женаты, а жены постоянно ходят беременными, откуда такой ажиотаж с ночным клубом? Может, это какая-нибудь дискотека для подростков? Вот уж куда ему совсем неохота. Нет, вряд ли. Метрдотель явно понял, что требуется Карлу: приятная утонченная обстановка, приятная утонченная компания, желательно женская, умные привлекательные женщины, на которых приятно смотреть, с которыми есть о чем поговорить и, может… Перед его внутренним взором внезапно возникли большие серые глаза, опасливые, скрытные, хотя время от времени в них проглядывала личность. Нет, он устроит себе приятный беззаботный вечер. Карлу надоела эта неловкость, эти женщины, все эти ужасы, ему нужен перерыв от них, в том числе и от Хиллард.

Еда оказалась такой же вкусной, как он помнил, официанты неотступно и услужливо маячили поблизости, роскошный интерьер вселял благодушие, а метрдотель сочувственно выслушал историю о том, как гость заблудился, и снова скрупулезно объяснил дорогу.

Зорко глядя по сторонам, Карл проехал по главной улице и свернул в плохо освещенный переулок, где узенькими рядами тянулись дома ленточной застройки. Вот здесь он, наверное, в тот раз и напутал. Сбросив скорость, он сосчитал повороты, а потом вырулил в тот же новый район. Или, может, все-таки другой. Они все походили друг на друга. В конце улицы Карл свернул налево и уперся в темный тупик. Это здесь? Он четко следовал указаниям метрдотеля. В неподвижном теплом воздухе звенело церковное пение – хор мальчиков, высокие дисканты взмывали и падали прекрасными переливами, какие удаются лишь кристально чистым, юным мужским голосам. Карл остановился, завороженный этой красотой. Видимо, где-то рядом располагалась церковь, но на темной улице ничего не было видно, только несколько брошенных пустых домов, а прямо перед ними высокая ровная стена. Ни машин, ни пешеходов, никаких признаков жизни и никаких звуков, кроме потрясающего хора; старомодные фонари заливали мостовую тусклым светом, и от этого тени казались еще темнее. Похоже, Карл опять потерялся.

Он вышел из машины и зашагал на звуки пения. Пели как будто за стеной. Где-то здесь наверняка есть дверь. В тупике обнаружились ворота, большие и двустворчатые, а за ними парковка, наполовину заставленная автомобилями, – там суетились двое дежурных, преисполненные, как все мелкие служащие на всем белом свете, собственной важности.

– У вас нет машины? Тогда пройдите вон в ту дверь, пожалуйста, сэр.

– Нет. Извините. Я ищу Оперу.

Дежурный был занят – он помогал кому-то парковаться и явно досадовал, что Карл его отвлекает.

– Все верно. Я же говорю, вон в ту дверь.

Он обогнул машину, громко выкрикивая совершенно излишние указания, а Карл остался стоять, сердитый и недоумевающий. Не может быть, что это ночной клуб, разве что за этой дверью переход в основную часть. Может, тут у них черный ход с парковки.

– Пожалуйста, сэр, ваш билет.

– Я ищу Оперу, – объяснил Карл.

Мужчина весело ухмыльнулся:

– Все верно, сэр. Прямо по этому коридору. У вас есть билет?

Карл, все еще недоумевая, вручил ему билет, но коротышка уже занялся другими посетителями. Наверняка черный ход. Вероятнее всего, на улице проблема с парковкой и завсегдатаи заходят в клуб прямо отсюда. Карл споткнулся в темном коридоре – лампы светили еле-еле. Странно, что не позаботились об освещении, если клиенты пользуются этим входом как основным. Какое необычное место для ночного клуба. Пение слышалось все отчетливее. Наверное, церковь совсем рядом. Карл снова споткнулся, на сей раз о ступеньку в конце коридора, и пришлось схватиться за ручку двери, чтобы не упасть. Раздражение мигом угасло, когда он, поднявшись по лестнице, открыл дверь и увидел внизу большой зал с высоким потолком. Темноту подчеркивали причудливые световые узоры – это сотни поющих мальчиков несли в руках свечи. Карл оказался на галерее (там огни не горели, но снизу дотягивался свет) и с трудом различал силуэты других мужчин, которые выстроились вдоль балюстрады, вперившись в калейдоскоп огоньков внизу и совершенно не замечая друг друга.

Наверное, он все-таки не там свернул. Очевидно, здесь проходила репетиция какой-то важной церковной службы. Карл снова посмотрел вниз; детские дисканты звенели торжествующими колокольчиками, и звук эхом отражался от стен. Хористы шли медленно, с горящими свечами в руках, отсветы этих свечей нимбом обнимали их головы, творя иллюзию дивной ангелической красоты под стать ангельскому пению. Уже не замечая, до чего грязен и обшарпан зал, Карл облокотился на перила, захваченный красивым спектаклем.

– Скоро уже священники, – приглушенно зашептались остальные мужчины, и Карл понял, что слышит финальное крещендо хвалебного гимна.

Он повернулся к соседу, собираясь спросить, где же здесь все-таки ночной клуб, но не спросил, заметив устремленный вниз жадный взгляд. Соседа так поглотило зрелище, что он не видел и не слышал ничего. Карл заметил, как тот взбудоражен, и огляделся в поисках кого-нибудь еще. На всех этих почти невидимых в полумраке лицах читалось то же напряженное предвкушение. Тут сосед Карла задышал отрывисто, словно ему не хватало воздуха, и Карл снова посмотрел вниз. Ничего не изменилось. Свечи все так же плыли во мраке, а мальчики выстраивались огромным треугольником, и торжествующий гимн летел ввысь.

Карл снова оглянулся на мужчин, и внезапно ему захотелось уйти, очутиться подальше от этой смеси красоты и… Он сам не знал чего. Было в этом что-то нездоровое. Что-то ужасно неправильное. Напряжение и ожидание сгустились почти осязаемо, сомкнулись, удушали. Внизу по-прежнему виднелись только живописные огоньки свечей, слышалась только величественная церковная музыка. Но вот-вот что-то случится. Карл не сомневался в этом ни секунды и не хотел оставаться и выяснять, что же это будет. Хотелось уйти. Карл попятился к двери и тихонько повернул ручку – что-то помимо разума говорило, что надо бежать, не привлекая к себе внимания. Дверь была заперта. Он дернул сильнее, поднажал. Ничего. Карла заперли в этом дурдоме.

– Как отсюда выйти? – спросил он ближайшего мужчину, от досады позабыв про вежливость.

В звенящей тишине его голос прозвучал громко. Ответа Карл не получил, и тут по толпе мужчин, неотрывно глядящих вниз, словно прокатилась волна. Проследив за их взглядами, он понял, что пение смокло и возле вершины треугольника из хористов неподвижно стоят трое людей в блистающем церковном облачении. В огромном зале воцарилось безмолвие, и вместе с остальными Карл смотрел, ожидая развязки этого дикого спектакля.

Тишина все тянулась, а затем фигуры в блестящих мантиях развернулись и медленно взошли на помост, размахивая кадильницами, из которых неторопливыми струйками поднимался благовонный дым. Мальчики со свечами расступились, и между двумя шеренгами образовался темный коридор, обрамленный мерцающим светом. Что-то мелькнуло у дальней стены, и Карл сощурился, пытаясь различить, кто там, во мраке.

Господи, это женщина. Теперь свечи бесстрастных хористов осветили ее лицо: глаза распахнуты, губы шевелятся, но с них не срывается ни звука, руки и ноги в ужасе дергаются, но тщетно – двое мужчин выволокли несчастную вперед и бросили под ноги священникам.

Тишину нарушали лишь прерывистое дыхание распростершейся на полу женщины да металлическое позвякивание качающихся кадильниц; но вот стоявший в центре священник шагнул вперед.

– Помолимся, собратья. – Такой величественный в своем церковном облачении, он простер руки в молитве и глубоким мелодичным голосом начал: – Господи, ниспошли нам силу нынешней ночью, дабы мы могли наставить эту женщину и увести ее с пути порока, дабы наставления наши открыли ей зло, которое она свершает, дабы, сознавшись в грехах, она принесла своим сестрам истинное покаяние.

– Покайся в грехах, – грянуло эхом во всем зале, и все до единого мужчины, не отрываясь, смотрели вниз.

Карл отступил от перил, озираясь в поисках другого выхода. Надо выбираться отсюда. Краем уха слыша, как монотонно гудит мелодичный голос, Карл вернулся к двери и отчаянно подергал ручку, больше не заботясь о скрытности.

– Покайся! – снова грянуло в зале.

Еле сдерживаемая истерика грозила вот-вот вырваться на волю. Карл развернулся и протолкался в другой конец галереи. Должна быть еще дверь. Он пробирался мимо мужчин, но они его не замечали.

– Покайся!

Напряжение вокруг закручивалось, сжималось, стремилось к крещендо; Карл наконец одолел галерею и в конце действительно обнаружил еще одну дверь.

Молитвенные речитативы прервал крик, и Карл снова посмотрел вниз – на этот внезапный тошнотворный звук откликнулся каждый нерв в его теле. Женщина была обнажена, ее разорванная одежда валялась на полу, кровь сочилась из алеющей на груди раны. На глазах у застывшего Карла кнут медленно поднялся, и на запрокинутом лице женщины – ее держала за волосы мужская рука – отразился животный ужас.

– Покайся! – снова зазвучал со всех сторон истерический вопль, богохульный отклик на богохульную молитву, и снова опустился кнут, и крик эхом отразился от стен.

– Да, да! Я каюсь. Каюсь! – кричала она, захлебываясь словами, так что уже ничего было не разобрать, а Карл все смотрел на серые волосы в мужской горсти.

По толпе на галерее пронесся вздох; все зашевелились и уже теснили Карла, проталкиваясь ближе к двери и к нему.

– Я нечиста.

Мужской голос был спокоен, лишен эмоций. Женский прерывался, она глотала слова, отчаянно торопясь успеть до неизбежного удара кнутом.

– Я скверна земная. Я сосуд зла. Мое тело несет в себе семя погибели для всех мужчин. Только через боль и мучения надеюсь я спасти свою душу.

Мужчины вокруг Карла напирали все сильнее, притискивая его к двери, и тут она распахнулась, и его понесло вместе с толпой вниз по лестнице; он задыхался, его мутило от вони похоти, которая исходила от них всех, его корежило от отвращения и ужаса в предчувствии грядущей сцены. Неожиданно лестница закончилась, и они вбежали в зал прямо за спинами священников; хористы шагали вереницей, вдоль стен ставили свечи, и те озаряли все вокруг приглушенным трепещущим светом. Женщина стояла – ее держали за волосы; глаза у нее были закрыты, она тихо стонала, а позади нее стояли другие женщины. Карл видел гримасы ужаса; несчастные сбились в кучу, кто-то не сводил взгляда с мужчин, другие локтями прикрывали лица.

Священник воздел руки, и все затихли, воцарилась полная предвкушения тишина, и по всему залу пронесся зычный голос:

– И услышал я иной голос с неба, говорящий: выйди от нее, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее. Ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее. Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам ее; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое[2].

Мужчины напружинились, застыли, а трое священников медленно прошествовали по залу, миновали перепуганных женщин, не глядя, будто те пустое место. Колеблющееся пламя свечей играло на металлических нитях вышивки на их одеяниях – такая неуместная здесь роскошь. В дальней стене беззвучно распахнулись и так же беззвучно закрылись за тремя фигурами двойные двери. Еще один бесконечный миг в воздухе висела напряженная тишина, а потом мужчины хлынули толпой, пихаясь и сквернословя. Каждый в нетерпении пробивал себе путь к женщинам: блестели глаза, шевелились губы, гремела непристойная брань, порожденная бешеной похотью. Карл отвернулся, чувствуя во рту сладкий тошнотворный привкус, желудок свело от ужаса, разум пытался отстраниться от этого шума, от запаха, от царившего вокруг ада. Нужно выбираться. Прорваться через этот кошмар к дверям в дальнем конце зала.

Он снова повернулся и начал протискиваться сквозь бурлящую толпу, замечая, что она постепенно убывает. Мужчины волокли женщин по одной, по две к дверцам, опоясывающим зал, и приглушенные рыдания то и дело прерывались криками ужаса. Пробиваясь сквозь свалку, Карл старался смотреть под ноги, чтобы не видеть лиц, которые наделили бы этот ужас человеческими чертами. Он почти добрался до двери, когда прямо перед ним сбили с ног рыдающую женщину; отчаянно пытаясь избежать столкновения, Карл пошатнулся и замахал руками. А спустя миг уже смотрел в перепуганные умоляющие глаза, видел руки, тщетно пытавшиеся прикрыть огромный живот. Господи. Она беременна. Карл подал ей руку, помог подняться, не замечая жалких попыток сопротивления. Куда ее спрятать? Ему ни за что не удастся вывести ее через главный вход. Он потянул ее к одной из маленьких дверей, торопливо дернул ручку, втолкнул женщину в скудно освещенную комнатку и захлопнул дверь. Все это происходило не на самом деле. Не по-настоящему. Карл привалился спиной к двери.

Постоял немного, а потом шагнул к женщине, сжавшейся в комочек в углу; ее всхлипы вырывались из груди сухими резкими вздохами, а когда Карл коснулся ее, она тихо вскрикнула.

– Пожалуйста, не надо. Я не причиню вам вреда.

Его слова не пробили завесу страху, окутавшую ее разум. Карл придвинулся ближе, и она еще дальше забилась в угол.

– Пожалуйста, послушайте. Я не причиню вам вреда. – Он опустился на колени и нерешительно дотронулся до ее руки, пытаясь достучаться. – Я привел вас сюда, чтобы защитить. Слышите? – Он повторил медленно, так, чтобы она поняла: – Я не причиню вам вреда.

А потом сел на пол под стенкой рядом с женщиной и подождал, когда выровняется ее прерывистое дыхание, – может быть, если не двигаться, она успокоится. Как вытащить ее отсюда? Он прислушивался к звукам в зале, но там было тихо – слишком тихо. Почему не слышно других мужчин? Карл оперся рукой на стену, чтобы встать, и так получил ответ. Комната была звукоизолирована. Неожиданно его придавило тишиной, зловещей и скрытной, страшнее гвалта в зале.

– Что вы хотите, чтобы я сделала? – едва слышно прошептала женщина.

– Ничего. Я ничего от вас не хочу. Хочу вытащить вас отсюда.

Она медленно повернула голову и в первый раз посмотрела на Карла, и в ее глазах он прочел ужас, готовый снова на нее обрушиться.

– Я не причиню вам вреда, поверьте мне, – повторил он. – Я ничего от вас не хочу. Как нам отсюда выбраться?

Она смотрела на него без тени мысли.

– Вы же хотите отсюда уйти? Мне нужна ваша помощь.

Ее взгляд выбивал из равновесия. Может, у нее шок и она не в состоянии говорить, но без ее помощи Карлу не найти пути прочь из этого кошмара.

– Я не могу отсюда уйти, – прошептала она.

– Нет, можете. Я помогу. Мы выберемся вместе.

– Это тюрьма.

Карл снова встал перед ней на колени и поглядел в застывшее лицо. Она сама понимает, что говорит? Он медленно и легонько накрыл ладонью ее руку – отчаянно хотелось успокоить ее, унять сотрясавшую ее крупную дрожь.

– Не понимаю. Это не тюрьма.

А что тогда? Женщины так боялись – совершенно очевидно, что они очутились здесь не по своей воле. Тогда почему они здесь?

– Тюрьма.

Она смотрела ему в глаза, в ее взгляде читались страх и изумление, но паника отступала. Карл совсем запутался. Женщина, похоже, знала, о чем говорит.

– Простите. Я все равно не понимаю.

Теперь в ее взгляде было недоверие.

– Вы правда не понимаете, где находитесь?

Реальность размывалась, расплывалась.

– Послушайте. Я в этой стране чужой. Пришел сюда, потому что искал ночной клуб.

Она смотрела непонимающе.

– Ночной клуб. Такое место, где можно выпить, потанцевать, найти хорошую компанию. – Какая-то вялая банальщина. Что она может знать о таких безобидных развлечениях? – Давайте выбираться.

Она потрясла головой – она тоже старалась понять:

– Это женский исправительный центр. Меня приговорили к четырем неделям.

– Но… – Карл махнул рукой на дверь, имея в виду творившийся там ужас.

– Они приходят сюда три раза в неделю, – медленно сказала женщина. – Это тоже такое наказание. Они наказывают нас за наши преступления.

Карл вскочил на ноги, обвел взглядом комнатушку и лишь теперь заметил матрас на полу и аккуратно разложенные на полках предметы.

– Но что вы такое сделали?

– Я… Я украла кольцо. – Она отвернулась, Карл молчал, и женщина снова посмотрела на него. – Ненастоящее. В смысле, недорогое. Настоящее я бы красть не стала. – Ее голос стал еще тише. – Просто дешевое колечко, но оно было такое красивое. Я его взяла, и меня поймали.

– И вас привезли сюда из-за колечка?

Все это не укладывалось в голове.

– Всех арестованных женщин отправляют в такие вот места.

– А мужчины? Кто они такие?

Мозг работал медленно, никак не желал понимать, принимать.

– Просто граждане. Каждому мужчине раз в три месяца полагается один билет. Они приходят три раза в неделю, но к ним выводят разных женщин. Иногда женщины слишком больны, и их долго не выводят. Это мой первый раз. Еще где-то неделю меня не будут выводить.

Карл уперся локтями в стену, уронил голову на руки. Что делать? Он заперт в крошечной комнатушке посреди сгущающегося кошмара вместе с беременной женщиной, которая рассказывает такое, чего просто не может быть. Он снова посмотрел на нее. Он даже ей не может помочь. Не может вытащить ее отсюда. Сегодня обошлось, но что с ней будет через неделю?

– Я могу помочь? – взмолился он, изо всех сил желая, чтобы она рассказала ему, как остановить этот ужас.

– Нет. Вы были ко мне очень добры. Теперь можете идти. Сегодня ко мне больше никто не придет.

Она просила его уйти. Как и в тот раз. Карл вспомнил женщину, истекавшую кровью на бетонной дорожке, и как ее подруга просила его уйти. И он ушел. Ушел, отвернувшись от их горя, и точно так же уйдет сейчас. Он как будто только и делал, что поворачивался спиной к чужим страданиям.

– А власти знают, что тут творится? Может, обратиться к кому-нибудь… К министру юстиции? – Карл знал, что вопрос нелеп, и прочел ответ в ее ошеломленном лице.

– Вам лучше уйти.

Она хотела, чтобы он ушел. Все равно боялась его, боялась, что Карл внезапно поведет себя как все прочие мужчины. Он снова протянул к ней руку, не находя слов. Карл ненавидел себя за беспомощность – ненавидел, потому что понимал, что сейчас уйдет от нее, как ушел от той избитой. Она все сидела скорчившись в углу и глядела с опаской, хотя во взгляде уже не было прежнего глубинного ужаса. Его рука безвольно упала. Карл молча посмотрел на женщину, а потом резко отвернулся, вышел в опустевший зал, выбрался на невзрачную улочку и отправился искать автомобиль, который увезет его подальше отсюда.