Стайнер сидел в кабинете, невидящим взглядом уставившись в никуда. Прошла уже неделя с тех пор, как из больницы бесследно исчезли шесть женщин, и почти две недели с тех пор, как появилась газетенка, а он все еще не взял след. Его люди прочесали десятки общежитий, пока работницы были на службе, около пятидесяти серых находились под постоянным наблюдением, и все равно ничего. На лице Стайнера мелькнуло раздражение, когда он вспомнил свой разговор с Горстоном. Если бы ему удалось забрать еще шесть, как он и намеревался, сегодня вечером все зачинщицы уже были бы схвачены. Но Горстон зациклился на том, что программа должна запуститься по графику, и, несмотря на все увещевания Стайнера, не соглашался возобновить подготовку лаборантов. Горстон считал, что никакой подготовки и не требуется. Пока что марионетка Стайнера все еще действовала самостоятельно.

Комиссар снова открыл папку, нашел результаты химической экспертизы. В лаборатории почти на всех экземплярах газеты обнаружили следы гермицида. Это о чем-то говорило. Но о чем? Его люди проверили все возможные места, где могли бороться с заражением, но он что-то упускал. Уже совсем скоро в расследовании должна всплыть новая, ключевая зацепка, но времени у Стайнера не было. Женщины написали, что выпустят новый номер через две недели, а две недели заканчивались в среду.

На столе тихонько звякнул телефон.

– Да.

– Сэр, случилось нечто важное, – сказал в трубке голос Эрлинга.

– Уже еду.

Его люди что-то обнаружили. Возможно, в броне женщин образовалась первая трещинка. Стайнер сунул папку обратно в кейс, внезапно уверившись, что встреча с той, которая осмелилась бросить ему вызов, случится уже совсем скоро.

Он вышел в коридор и застыл, увидев на пороге комнаты напротив женщину. Она с опаской смотрела в его бесстрастное лицо. Высокая, стройная, классическая красавица, платье подчеркивало ее стать и осанку, а еще она очень боялась человека, который сейчас разглядывал ее, и, казалось, не могла отвести глаз. Еще мгновение тянулась пауза, потом Стайнер отвернулся, скривившись в брезгливой злости. Нужно принять меры, она слишком небрежна. Ей предоставили право заниматься домом, она пользовалась определенной свободой и могла развлекать своих жалких подружек. Единственное, что от нее ожидалось, нет, требовалось, – сделать так, чтобы Стайнер никогда не встречался с детьми, которых по закону обязан был произвести в браке, и чтобы ему никогда не приходилось видеть или слышать ее. Нужно напомнить об их соглашении, хотя даже это больше не доставляло ему удовольствия. Ему было скучно.

В приемной Стайнера уже поджидал Эрлинг, и вместе они прошли в пустой кабинет.

– Сэр, поступило сообщение из центра. Сегодня утром произошла авария, пострадала старушка, которая дежурила в общественной уборной для работниц в Грин-парке. Туда послали замену, новая дежурная доложила, что, когда она подошла к туалету, там были мусорщицы. Она утверждает, будто заметила у них что-то подозрительное, а потому доложила начальству.

– Где она?

– Я велел доставить ее сюда.

– Вы знаете, что она увидела? – Голос Стайнера не выдал его волнения.

– Нет. Когда в полиции ее стали допрашивать, она перепугалась и начала лепетать что-то невразумительное.

– Сообщите мне, когда ее доставят. И, Эрлинг, пусть там все тщательно обыщут.

Конечно же, подумал Стайнер, гермицид. Общественный туалет. Он встал и быстро подошел к окну; внутри поднималось ликование. Вот та трещинка, которую он искал, во всей своей красе. Он вернулся к рабочему столу и представил стоящую перед ним серую. Сначала он приведет ее сюда. И посмотрит, как она запоет, когда увидит, насколько беспомощна. Когда ей совершенно откроется, какая участь ей уготована. Интересно, какое у нее лицо. Она молода? Может, это пожилая женщина, которая до сих пор помнит прежнюю жизнь. Такой легче было бы противостоять обработке. Стайнеру никогда не нравилась экспресс-программа, которую запустили, когда Горстон принял свой первый закон. Комиссар хотел ввести систему повторных курсов для женщин постарше, но президент отмел эту идею, сочтя ее напрасной тратой времени и денег. Но хватило бы пожилой женщине энергии и силы воли бросить ему вызов? Стайнер снова вспомнил статьи. В них чувствовался почерк идеалистки, непрактичной мечтательницы.

– Она здесь, сэр, – доложил Эрлинг.

– Пусть ее допросит Стедмен. Я желаю знать все, что там произошло. Все, что она видела: внешность женщин, все до единой мысли, которые возникли у нее в голове. И мне нужен рапорт о результатах обыска, как только его доставят.

– Предварительный рапорт вот-вот будет, сэр.

– Принесите мне, как только его напечатают.

Нетерпение росло, хотя на бесстрастном лице никак не отражалось; Стайнер прошел через стеклянные двери в свой сад.

– Сэр?

Стайнер забрал у Эрлинга рапорт и быстро проглядел страницу. Значит, они действительно напечатали газету там. В уборной обнаружили частички вещества – по всей видимости, чернил, лабораторный анализ должен это подтвердить; в одной кабинке поцарапана стенка – вероятно, там двигали что-то тяжелое; в каморке дежурной нашли остатки изолирующего материала. Они не печатали газету в шумном месте, чтобы заглушить печатный станок. Они его просто-напросто звукоизолировали. Вероятно, печатали ночью, когда туалет был закрыт. Но – станок, печатный станок. Неужели рискнули оставить его там после первого номера? Печатали, очевидно, в каморке дежурной, а станок, судя по царапинам, держали в кабинке. Довольно смело. Но можно было повесить на дверь табличку «Не работает» – уборная предназначалась для работниц, которых специально обучали не задавать лишних вопросов, а значит, риск был небольшой. Станка нет. Выходит, второй номер уже отпечатан. Три дня. У Стайнера оставалось всего три полных дня, а потом, если верить их обещаниям, должен выйти второй номер.

Он сидел на скамейке в маленькой, увитой зеленью беседке, машинально обрывал листья и бросал их на землю. По всей вероятности, они собирались хранить номера в туалете до самого конца, а потом уже распространить, но старуха попала в аварию, и им пришлось действовать в спешке. Куда они отвезли газету?

– Сэр. – Перед ним снова стоял Эрлинг. – Эта женщина, сэр. Она что-то рассказала Стедмену, но он полагает, что не все.

Вспыхнула досада. Стедмен лучше многих умел проводить допросы. Почему же он не смог вытащить информацию из перепуганной старухи, которую специально обучали подчиняться любому приказу мужчины?

– Она насмерть перепугана, сэр. Стедмен думает, что-то ее пугает больше, чем он.

Стайнер встал и вернулся в кабинет. Что может быть страшнее Стедмена?

– Приведите ее сюда. Я сам с ней побеседую.

Женщину под локоть ввел в кабинет полицейский в форме. На вид ей было лет семьдесят; морщинистое лицо перекосилось от ужаса, жидкие волосенки в беспорядке падали на глаза, огрубевшие руки, прижатые к груди, тряслись, на старческой пятнистой коже ярко алели маленькие ожоги.

– Имя? – спросил Стайнер.

Она молча шевелила губами, и жилка на тонкой шее спазматически дергалась. Стедмен просто дурак. Слишком надавил. В таком состоянии она ничего не скажет. Стайнер легонько кивнул на свободное кресло и подождал, когда полицейский усадит старуху.

– Похоже, мои люди порядком вас перепугали, – спокойным и ясным голосом сказал Стайнер. – Я с ними разберусь. – Он подался вперед и посмотрел женщине в глаза, не давая отвести взгляд. – Не надо меня бояться. Я же сказал, что накажу тех, кто дурно с вами обошелся. – Он обернулся к полицейскому. – Принесите кофе. Вы же наверняка выпьете кофе… Боюсь, я не расслышал ваше имя.

– Лолер, сэр, – прошептала она.

– Лолер, прекрасно. И прихватите мазь от ожогов.

Стайнер сел в кресло и взглянул на перепуганную женщину. Ее руки тряслись от ужаса. Нужно действовать аккуратно, если он хочет прямо сейчас что-то у нее выведать. Что могло ее напугать больше, чем Стедмен? Он глянул в листок с ее показаниями. Мусорщицы выносили мешки с мусором из комнаты дежурной, один мешок упал, из него что-то вывалилось. Старуха поняла, что это газеты. Мешок был набит газетами, и она увидела фотографию на первой полосе.

Стайнер дождался, когда она глотнет кофе, а потом написал коротенькую записку Эрлингу и вручил ее стоявшему навытяжку полицейскому. Пусть всех, кто был связан с погибшей дежурной, немедленно отправят на допрос. Она тоже была старухой, то есть жила в общежитии поменьше, из тех, что предназначались для женщин старше шестидесяти, в общественном туалете работала весь день до самой ночи и вряд ли общалась с кем-то за пределами общежития. Но как могла такая вот старуха связаться с мятежницами? Неудачно, что ее сбила машина.

Лолер допила кофе, и Стайнер махнул на тюбик с мазью, появившийся на столе.

– Помажьте ожоги. Мазь снимет боль, а потом я отправлю вас к врачу.

Она сделала, как было велено, а он внимательно наблюдал. Старуха уже почти не дрожала.

– Вы сразу заметили, что с этими мусорщицами что-то не так. Расскажите. Почему у вас возникли подозрения?

Она несколько раз открыла и закрыла рот, потом наконец хрипло прошептала:

– Мистер Шайрер, мой начальник, дал мне ключи – отпереть уборную, но я пришла, а она была открыта, и женщины выносили мусор. – Стайнер молчал, вынуждая ее продолжать. – Они сказали, что, когда пришли, уже было открыто, но я работаю в общественных туалетах с шестидесяти лет и знаю, что мусор никогда не вывозят по субботам.

Стайнер ободряюще кивнул.

– А потом одна уронила мешок. И там лежали вроде как газеты. Не старые – новые.

– И вы хорошо их разглядели?

Старуху снова охватил страх. Стайнер ясно видел это по глазам.

– Не очень.

– Но разглядели фотографию?

– Да. Несколько женщин, пять или шесть.

Те шесть, которые исчезли из больницы. Они напечатали статью о спасательной операции. Старуха очень перепугалась. Стедмен прав, она видела что-то еще, но не говорит что. Заголовок над фотографией? Скорее всего, что-нибудь об искусственном осеменении. Но не могла же она решить, что программа затронет и ее, в таком-то возрасте?

Стайнер решил отвлечь старуху от того, что так ее напугало.

– Как выглядели эти женщины? Сколько их было?

Она явно перевела дух.

– Я видела только двух, но, может, еще одна сидела в грузовике – водительница. Те две – им под тридцать или, может, чуть за тридцать. В комбинезонах мусорщиц. – Она умолкла, поразмыслила, что бы еще рассказать. – Больше я ничего особенного не заметила.

– Ну конечно. Трудно описывать работниц. Они ведь все на одно лицо, да? – И Стайнер продолжил тем же ровным голосом: – А какой был заголовок над фотографией?

Старуха мгновенно сжалась. В глазах паника, руки трясутся.

– Я… Я не видела заголовка, сэр.

Значит, он прав. Все дело в заголовке. Искусственное осеменение? Вряд ли она бы так перепугалась. Чего она боится? Подставиться сама? Но она не связана с мятежницами, иначе не стала бы докладывать о своих подозрениях. Заголовок был как-то связан с ним, со Стайнером? Логично, пожалуй. Старуха побоялась бы говорить, опасаясь его гнева. Стайнер продолжил, подпустив в голос ласкового упрека:

– Но ведь это не все? Вы видели заголовок, но не хотите сказать, что там было написано. Очень глупо. Боитесь, что я рассержусь? Ну полноте, неужели я вас так напугал?

Пауза затянулась, лицо у старухи сделалось нерешительным. Стайнеру почти удалось. Она уже раздумывает, не сказать ли ему. Помолчит еще чуточку, а потом решится. Он бережно поправил розы в вазе.

– Там… – прошептала она едва слышно; слова застревали у нее в горле.

Стайнер ждал.

– Там… Там было про президента.

Не про него. Про Горстона. Неудивительно, что она так перепугалась.

– И что же там было написано про президента? – мягко спросил Стайнер.

Старуха склонила голову на грудь, избегая смотреть ему в глаза; руки у нее ходили ходуном.

– Там было написано…

Стайнер видел, как запульсировала жилка у нее на шее, когда она попыталась это выговорить.

– Там было написано, что владычеству Горстона пришел конец.

Вот оно. Это не кучка недовольных, которые печатают всякую изменническую чепуху. У них боевая группа. Такой заголовок мог означать лишь одно. Они собираются убить Горстона.

Стайнер с отвращением посмотрел на старуху.

– Уберите ее отсюда, – холодно приказал он.

– Она под арестом, сэр? – после секундного раздумья неуверенно уточнил полицейский. – Что с ней сделать?

– Мне плевать, делайте что хотите. Уберите ее отсюда.

Владычеству Горстона пришел конец. Конец. Газета выйдет через три дня. То есть покушение должно состояться в ближайшие три дня, а Стайнер все еще не вышел на них.

– Эрлинг, вы задержали старух из общежития?

– Да, сэр. Скоро будут здесь.

– Допросите их о женщине, которую сбили сегодня утром. Узнайте, известно ли им что-нибудь о ее связи с мятежницами.

– Сэр, – промямлил голос Эрлинга в трубке, – двум женщинам уже за восемьдесят, они не встают с постели.

– Их везут?

– Да, сэр. На «скорой».

– Так в чем проблема?

На мгновение в трубке воцарилась тишина.

– Ни в чем, сэр.

– И еще, Эрлинг, уже доставили рапорт из мусороуборочного центра?

– Да, сэр. Тамошний управляющий уверен, что сегодня ни один грузовик не брали.

Стайнер проглядел рапорт Стедмена. Старуха была совершенно уверена, что это был настоящий мусоровоз, упомянула городской герб на дверце.

– Привезите его сюда. Возможно, он врет. Постарайтесь вытрясти из него правду. Отправьте патрульных опросить людей. Кто-то наверняка заметил мусоровоз – по субботам их не бывает. И, Эрлинг, мне нужно расписание президента на следующие три дня.