Блейк был доволен жизнью. Вытянув коротенькие ножки, он заметил, что его несколько выдающееся брюшко немного подгорело на солнце. День выдался прекрасный, делать было нечего – оставалось только нежиться в саду да, может, потом еще поковыряться с цветочками. Блейк глянул на небольшую клумбу с розами и с мимолетной досадой нахмурился при виде коричневых пятен на поникших лепестках. Ни разу не удалось ему вырастить такие же идеальные цветы, как у Стайнера. Блейк выполнял все инструкции из книг по садоводству, но каждый раз при виде превосходных роз в кабинете Стайнера понимал, что у него снова получилась лишь посредственность. Нужно попросить у Стайнера совета – у них как раз вечером назначена встреча. Стайнеру Блейк, очевидно, нравился. Странно, с чего это Блейк годами боялся комиссара полиции. Очередное доказательство того, что не следует прислушиваться к сплетням. Эти разговоры о том, какой ужас внушает всем Стайнер, что́ он заставляет творить своих полисменов, как он якобы обходит пустующие днем общежития работниц – никого и ничего конкретного не ищет, просто ходит. Чушь собачья. Стайнер – настоящий джентльмен. У Блейка внутри потеплело при мысли о том, что он водит дружбу с самым могущественным человеком в стране – разумеется, после президента.

В тех редких случаях, когда Блейк отваживался быть честным с собой, он признавал, что все еще боится Стайнера, что за знаками дружеского расположения скрывается что-то другое. Но эти неприятные мысли он старался задвинуть подальше.

– Дорогой, тебя к телефону.

Блейк лениво посмотрел на свою уже немолодую жену: бедра раздались из-за бесчисленных беременностей, грудь обвисла из-за бесчисленного количества сосунков. Она хорошая жена. Правда, поначалу возражала против законов Горстона, которые обязывали ее рожать по ребенку в год и оставить место, где она работала, когда они только поженились. Но все это в прошлом – она постепенно сжилась с ролью матери и жены и теперь посвящала все свое время тому, чтобы пребывание мужа дома было комфортным, окружала его ненавязчивым вниманием, предугадывала любой его каприз. И все-таки раньше в ней было столько жизни. Блейк внезапно с удивлением вспомнил, как она смеялась, когда они в первый раз вместе отправились в отпуск – на морское побережье; она тогда еще в шутку жаловалась, что вода ужас какая холодная. Он совсем позабыл, что раньше она так смеялась. Как странно, что он вспомнил об этом сейчас.

Блейк вылез из шезлонга и спросил:

– Кто звонит?

– Из твоего департамента. Сказали, что-то важное.

Что, бога ради, могло им понадобиться в воскресенье? Кто вообще работает в воскресенье? После жаркого сада в комнате было зябко, и Блейк нетерпеливо схватил трубку, желая поскорее вернуться на солнце.

– Да, Блейк слушает. Кто? А, Торп. Да, в чем дело?

На него обрушился поток извинений. Исчезли шесть работниц. Каких работниц? В больнице, на «скорой»? Что Торп такое несет? Подопытные хомячки – вот кто исчез. Блейк раздраженно прервал пространные объяснения:

– Послушайте-ка, Торп, не могли шесть работниц просто так исчезнуть. Они же не безделушки какие-то, их нельзя потерять. Значит, в больницах что-то напутали. Разберитесь, и не надо каждый раз прибегать ко мне со своими ляпами.

Вот несносный. Побеспокоил его в воскресенье с такой чушью. Ну уж Блейк ему втолковал. В следующий раз хорошенько подумает, прежде чем его беспокоить. И пухлый коротышка Блейк, лучась самодовольством, вернулся в сад.

* * *

Теплый вечерний ветерок веял ароматом роз, двое мужчин смаковали бренди, и Блейк весь расцвел в лучах внимания Стайнера. Насколько он знал, нелюдим Стайнер никого к себе не приглашал, Блейк первым оказался в гостях у такого могущественного человека, и его страхи и чувство собственной неуместности отчасти поутихли. Они сидели в великолепной комнате, холодные зеленые тона изящно оттеняли тщательно подобранную мебель – безупречный образец хорошего вкуса, как первый слой превосходной акварели, ждущий, когда художник положит следующие мазки и вдохнет в свое творение жизнь. Потому что, несмотря на красоту, комната казалась мертвой – такой же безличной и пустой, как и большой кабинет в главном управлении: никаких картин, на стенах только гладкие деревянные панели и ноль украшений.

Блейк взял протянутую сигару и, наслаждаясь привычным ритуалом, откинулся на спинку кресла, лениво наблюдая за дымными завитками. Стайнер – поистине очаровательный человек. Внезапно Блейк с отвращением вспомнил разнокалиберный хлам у себя дома. Хорошо бы выкинуть все и начать с чистого листа. Теперь он мог себе это позволить. Да уже давно мог. Давно следовало об этом подумать. Это его долг перед самим собой – положение обязывает. Дом должен соответствовать положению в обществе. Блейк представил, как его захламленное жилище превращается в такие вот изящные комнаты. Разумеется, детей нужно будет держать подальше. Нельзя, чтобы их барахло вторгалось в утонченную пустоту.

Сколько, интересно, детей у Стайнера? Странно, как мало Блейк знает о комиссаре. Если вдуматься, с женой Стайнера он никогда не встречался, а тот ни разу ее не упоминал. Может, она умерла. Блейк сделал мысленную пометку никогда о ней не заговаривать. Бедняга, вероятно, тоскует сильно, раз убрал все, что о ней напоминает.

– Я очень волнуюсь за Горстона, – тихо, тревожно и доверительно сказал Стайнер. На бледном лице эмоции не отражались, но Блейк видел волнение в темных глазах.

– За Горстона? Волнуетесь? Почему?

Стайнер аккуратно стряхнул с сигары пепел.

– Я думал, вы тоже заметили. Нынче ему нездоровится. Я очень беспокоюсь.

Блейк подался вперед: ему не терпелось услышать тайну, которая еще больше укрепит их дружбу.

– Ну конечно, – неловко согласился он. – Я заметил у него в последнее время признаки нездоровья, но решил, что это он, как обычно, переутомился. Горстон слишком много работает, ему вредно. Только на прошлой неделе я говорил ему, что нужно позволить министрам взять на себя часть нагрузки. Конечно, никто из нас не справится с по-настоящему важными делами, но мелкие повседневные задачи… вы же понимаете?

– Вы очень наблюдательны, Блейк, – без запинки ответил Стайнер. – Он, знаете ли, очень на вас полагается.

– Ну что ж. – Блейк пренебрежительно взмахнул ручкой, но не смог скрыть удовольствия. – Делаю что могу. Он великий человек. Какие чудеса ему удалось сотворить с нашей страной за последние тридцать лет… – Блейк восхищенно покачал головой.

– Верно. Его невозможно заменить.

– Невозможно. Никак невозможно, – быстро ответил Блейк. – Конечно, в один прекрасный день нам придется об этом подумать, но еще не скоро, правильно?

– Вот это меня и беспокоит. – Стайнер поднялся из-за стола – воплощение внимательного хозяина. – Давайте пересядем поближе к огню. После жаркого дня вечер как будто прохладен.

Блейк неуклюже уселся в кресло, стараясь не касаться блестящих отполированных подлокотников.

– Да, – продолжал Стайнер, – меня это, повторяю, беспокоит. Боюсь, что со здоровьем у него гораздо хуже, чем все мы думаем. – Он покрутил в руках бокал с золотистой жидкостью и взглянул на примостившегося на краешке кресла Блейка. – Боюсь, нам следует озаботиться тем, что нашему великому президенту, возможно, недолго осталось нас возглавлять.

– Но это же ужасно! Вы уверены? Может, вы ошибаетесь?

Элегантно положив ногу на ногу, Стайнер посмотрел на взволнованного Блейка:

– Нет, боюсь, не ошибаюсь. Это стало для меня большим потрясением. Как вот сейчас для вас. Похоже, у него нелады с сердцем. Уже было два серьезных приступа. А как вы сами заметили, никому из нас не удалось уговорить его сбавить темп.

Повисла долгая пауза; Блейк одним глотком допил бренди и теперь молча сидел, уставившись на пустой бокал.

Наконец Стайнер снова заговорил:

– Уже совсем стемнело. Пожалуй, нужно зажечь свет.

Наблюдая, как Стайнер шагает по комнате, Блейк завидовал его выдержке. Вероятно, комиссар тоже переживал из-за ужасных новостей, но, аккуратно поправляя лампу, чтобы теплым светом заливала кресла у камина, ничем не выказывал волнения. У самого Блейка в голове царила сумятица. Он не мог представить, что станется со страной без сильной руки Горстона. Кто сможет его заменить? Кому хватит сил на такую работу?

Стайнер снова уселся в кресло.

– Разумеется, мы должны сделать так, чтобы ничто из его трудов не пропало, и дальше поддерживать его курс, развивать страну согласно его замыслам. – Стайнер подался вперед и внимательно посмотрел на Блейка. – Вы согласны, что мы должны в первую очередь думать об этом, а не предаваться печали?

– Конечно-конечно, – торопливо ответил Блейк. – Я просто очень потрясен. Такое трудно переварить. Вы правы. Мы должны сделать так, чтобы дело его жизни продолжилось, воздвигнуть вечный памятник его величию.

И Блейк покрутил в руках пустой бокал, размышляя, что бы такое вдохновляющее добавить, и чувствуя, что в смысле глубины понимания ему до Стайнера очень далеко. Никто не смог бы занять место Горстона.

– Именно поэтому я пригласил вас сегодня – чтобы обсудить ситуацию, – продолжал Стайнер. – Мне совершенно ясно, что единственный человек, способный продолжить дело Горстона так, как он бы того пожелал, – это вы.

Блейк молча вытаращился на комиссара, совершенно сбитый с толку. Заменить Горстона? Он неотрывно смотрел на губы Стайнера, надеясь, не осмеливаясь надеяться, что правильно расслышал.

– Конечно, понимаю, вы никогда не задумывались о такой возможности, – непринужденно продолжал Стайнер. – Ваша преданность президенту безоговорочна и не вызывает сомнений, как и моя собственная. Но ради блага страны мы должны подумать, что делать в этих печальных обстоятельствах. А у вас, мой дорогой Блейк, если и имеется какой-то изъян, так это чрезмерная скромность.

Значит, Блейк расслышал правильно. Стайнер считал его подходящей кандидатурой на должность президента. Блейк представил, как входит в зал заседаний, занимает большое кресло во главе стола, а остальные министры торопливо рассаживаются в креслах поменьше.

– Позвольте, я еще вам налью. – Стайнер уже стоял рядом, такой заботливый, вселяющий уверенность.

Душонка Блейка развернулась во всю ширь, когда он отдал бокал другу – человеку, которого боялась все страна, – откинулся в кресле и в восторге вытянул ножки. Подумать только, а он-то еще думал перестраивать свой глупый домишко. Скоро Блейк будет жить в президентской Резиденции. Но он торопливо прервал поток мечтаний.

– Это ведь еще не сейчас. В смысле, нам нужно позаботиться о том, чтобы президент почаще отдыхал, больше думал о здоровье. Можно долго прожить и с больным сердцем, если не забывать о себе.

Блейк не понимал, насколько очевидны его мысли. Стайнер между тем подошел к окну и посмотрел на синий в сумерках сад.

– Разумеется. Нам обоим следует молиться, чтобы время для наших планов наступило еще очень не скоро. Но нужно быть готовыми. Это наш долг перед президентом.

Так Стайнер снял вину с предавшегося восторженным грезам Блейка, и тот дал себе волю. Он произведет несколько изменений – вовсе не радикальных. Всегда было обидно, что Горстон категорически не поощрял международные визиты на государственном уровне. Резиденция – превосходные декорации для приема глав иностранных государств. К тому же тогда начались бы ответные визиты. Блейк, как наяву, увидел себя на взлетной полосе зарубежного аэродрома: его приветствуют, вокруг выстроился почетный караул, оркестр играет национальный гимн. Возможно, нужно чуточку подправить текст. Сейчас там практически через слово поминается Горстон – не то чтобы Блейк хотел умалить это великого человека, но у других государств сложится неправильное впечатление, если страна будет жить только памятью о великом покойнике.

И больше никогда не придется терпеть надоедливых мелких чинуш. Министры его оградят. Мысли Блейка резво перепрыгнули к телефонным звонкам, которые сегодня так испортили ему настроение, – впрочем, оно исправилось, когда он приехал сюда. В компании Стайнера к нему тут же вернулось достоинство. Хотя стоит признать, что в этом деле Блейк проявил твердость, особенно с врачом. Каков нахал – звонить министру прямо домой и жаловаться на какой-то банальный бардак, устроенный его же собственными подчиненными. Блейк взглянул на застывшего напротив мужчину, который успел вернуться в кресло и теперь молча наблюдал за гостем. Блейк расскажет Стайнеру, как ловко справился с надоедами. Он поболтал бренди в бокале, неосознанно подражая манере хозяина.

– Забавный сегодня приключился случай. Хотя, признаюсь, поначалу он меня разозлил. Позвонил один помощник, Торп, и понес какую-то чушь о шести потерявшихся работницах. Конечно, я ему ответил, что нельзя вот так потерять работниц, они слишком большие. Но потом позвонил врач. Вот уж наглец. Я намерен принять относительно его меры. Заявил, что из-за недочета в моем департаменте нарушилось расписание обучения. Скажу откровенно, такого я не потерплю. Программа работала как часы. Как раз на прошлой неделе я говорил президенту, что по сравнению с первоначальным планом мы выгадали целую неделю. А тут этот врач со своими выдумками сваливает вину на меня. Я ему так и сказал: «Если из-за бардака в вашей собственной организации вы умудрились потерять предоставленных вам работниц, предлагаю обратиться в соответствующий департамент и затребовать еще шесть. Я не позволю задерживать образовательную программу потому, что вы не сумели вовремя подготовить лаборантов». И тут он, надо сказать, унялся.

Блейк откинулся на спинку кресла, ожидая похвалы за ловко улаженное дело. Но Стайнер молчал. Забавная история его, похоже, не развлекла.

– Отмените все, – прорезал тишину его голос, холодный, суровый, мрачный.

Блейк опешил. Вероятно, Стайнер плохо его расслышал.

– Нет-нет, нельзя ничего отменять, – выпалил Блейк. – Речь идет о тренировочном этапе образовательной программы. С помощью шести работниц мы должны подготовить лаборантов. Сама программа запустится где-то через три недели.

Блейк посмотрел на Стайнера. При виде такой напряженной неподвижности где-то в животе зародился червячок страха. Руки неожиданно стали влажными и холодными.

– Нельзя ничего отменять, – затараторил Блейк. – Понимаете, Горстон настаивает, чтобы я уложился в график, последние несколько месяцев я работал не покладая рук, чтобы поспеть к сроку. Это было почти невозможно, но у меня получилось. Горстон был доволен.

Стайнер все смотрел на него, и молчал, и не шевелился. Теплый мирок Блейка стал холодным и страшным, а он и не понял, как так вышло. Неподвижный мужчина напротив, в чьем обществе Блейк еще совсем недавно буквально цвел, теперь внушал страх, от которого сжимались мышцы в животе, а во рту появлялся сладкий привкус.

Пауза все тянулась, и наконец Блейк не выдержал:

– Да-да. Конечно. Вам лучше знать. Я отменю тренировочный этап немедленно. – Нужно выбраться из этих давящих стен на воздух, подальше от этого ужасного человека. – Приеду домой и все отменю. Из постелей их повытаскиваю, если потребуется.

Стайнер – лицо пустое, взгляд бесстрастный – поднялся и проводил гостя до двери. Когда Блейк вышел в теплый вечер и обернулся, готовый пересохшими губами извергнуть обычный поток любезностей, Стайнер его прервал:

– Мы продолжим наш разговор в другой раз, уже скоро.

Слова замерли на губах у Блейка, и он молча направился к воротам. Руки дрожали – не терпелось поскорее открыть дверцу машины и уехать прочь от стоявшего на крыльце человека.