Эрмиона и Бенжамен смотрели на меня из пикапа. Мне никогда не забыть их лица. Они все видели. Когда я вернулась к ним, они ни о чем не спросили. Моя ярость, ядовитая, радиоактивная, наполняла всю кабину. Я вела машину, они молчали. Лучи фар разрезали пополам глубокую ночь.
Все шло не так.
В таком состоянии мне лучше было избегать болезненных тем. Но рано или поздно все равно пришлось бы вскрыть гнойник. Говорят, что ночь – лучший советчик. А мне ночи приносят кучу неприятностей, я сама в них попадаю, как будто забредаю на минное поле.
Когда мы приехали домой, я бегло осмотрела окрестности, пока дети готовились ко сну. Я не обнаружила в темноте никаких подвижных теней. Я не могла избавиться от стойкого ощущения опасности, и это превратилось в навязчивую идею. Если верить врачу, такое часто случается после стресса. Ночь все укрывала черным одеялом. Когда я тоже вошла в дом, мои сомнения остались при мне. Эрмиона ушла к себе и заперлась. Прежде чем Бенжамен выскользнул из моих объятий, я успела поцеловала его в лоб и погладить по голове.
– С-с-спокойной ночи, м-мама.
Я оставила его дверь приоткрытой. Это был последний осколок его детства, оно разбилось вдребезги после смерти Марсо и всего того, что мы пережили. Я не была к этому готова. Даже в обычное время это тяжело осознать, а в такое – вообще невыносимо. Импульс гнева, исходивший от меня уже несколько часов, внезапно породил нечто иное, отчего у меня перехватило горло. Я убежала в ванную, еле сдерживая слезы, и занялась поисками в аптечном шкафчике, забитом коробками со снадобьями, прописанными врачом. Я пренебрегала лечением, так что лекарства остались. Я приняла одновременно снотворное и средство от тревожности, коктейль из производных бензодиазепина, золпидема и ксанакса. Может, не самое удачное сочетание, зато я не стала запивать его алкоголем. Я растянулась на кровати, которую не застилала несколько дней. Кажется, я уже забыла, что такое чистое, выглаженное белье. На меня почти сразу навалилась сонливость: наркоз подействовал быстро. Я не нашла в себе сил встать и раздеться. И провалилась в сон, c опаской поглядывая на свое внутреннее окно, открытое для кошмаров. Через два-три часа они будут тут как тут. Я могла рассчитывать только на короткую передышку.
И опять это помутнение рассудка, и снова я полетела в пропасть следом за Марсо. Мое сердце оборвалось, и я резко села в кровати. Голова кружилась. Я посмотрела на расплывчатые цифры на радиобудильнике: 4:42. Я задыхалась. Встала, сделала несколько шагов, пошатываясь, держась за дверную раму и за стены. Мне, как обычно, не хватало воздуха, и я, как обычно, вышла наружу. Небо еще было усыпано звездами. На нем угадывались первые признаки рассвета. Я медленно перемещалась между двумя мирами в состоянии затуманенного сознания. Я прошла по лужайке по направлению к маленькому леску. Мое внимание привлекло какое-то свечение между деревьями. Как будто среди веток плясал луч карманного фонарика. Я вошла в этот лесок, который хорошо знала: время от времени я собирала здесь хворост – зимой для растопки камина, летом для барбекю. До моих ушей донесся какой-то шепот, как будто приглушенный детский голос. Эрмиона и Бенжамен иногда здесь играли, прячась за стволами деревьев или наблюдая за белками. Я углубилась в лес, следуя за шепотом. Я его действительно слышала, он не был плодом моего воображения. Мне показалось, что я слышу: “Мама…” Внутри взметнулась тревога. Я почти ничего не могла разглядеть. Потом раздался хруст сломанной ветки. Здесь кто-то был, и мое беспокойство переросло в страх. Я повернула назад и остановилась как вкопанная. В нескольких метрах от меня я заметила у ствола дерева неподвижный силуэт. Или даже два, если только я не бредила. Звери? В это время года сюда заходили олени, а иногда и кабаны. Я задышала прерывисто. Мне казалось, что мое дыхание слышно на весь лес и что я сама превратилась в светящуюся, всем заметную точку. Я бросилась бежать к дому. Моя левая нога зацепилась за корень, я споткнулась и упала на живот. Правое колено ударилось о что-то твердое. Боль пронзила меня, но изо рта не вылетело ни звука, и тут я стукнулась головой о ствол дерева. Короткий миг, вспышка перед глазами. Я отключилась. Темнота.
Я пришла в себя. Наверное, я была без сознания всего несколько секунд. В мгновенье ока вернулся страх. Вскочив на ноги, я поискала глазами силуэты, но не сумела найти. Повернулась вокруг себя и наткнулась взглядом на маленький колеблющийся силуэт в метре от большого дуба. Как будто детскую фигурку. На сей раз меня толкнула вперед стихийная внутренняя сила.
– Бенжамен!
Никакой реакции. Я присмотрелась, и от внезапного ужаса у меня засосало под ложечкой. У фигуры не было ног, она как будто висела на дубе. На сей раз я истошно завопила. Кровь бросилась мне в лицо, и я закричала что было мочи:
– Бенжамен!
Я устремилась к маленькой фигурке, забыв про ушибленное колено и больную голову. Я обхватила ее, но она сдулась, как продырявленный воздушный шарик. Ткань с треском порвалась. У меня в руках было пальто Бенжамена, подвешенное на ветку за капюшон. Я задыхалась и была близка к обмороку. И вдруг подумала, как будто придя в сознание, что я в лесу, а мои дети дома одни. Мне нужно к ним, я должна их защитить, удостовериться, что они спят в своих кроватях. Какая мать бросает своих детей посреди ночи?
Я бежала так, как не бегала никогда. Несколько раз падала, выбивалась из сил, выглядело это ужасно. Заметила в доме свет, слишком много света для нормальной ночи. И движение. Посреди двора стояла машина. Я опять побежала. Бенжамен стоял снаружи рядом с каким-то мужчиной. Это был Рейно.
– Где ты была? Сара, что ты делала в лесу?
Мне хотелось только покрепче обнять сына, я хотела почувствовать его в своих объятиях, глубоко вдохнуть его запах.
– Это что, мое п-пальто?
Я сообразила, что по-прежнему держу его в руках.
Эрмиона подошла и тоже обняла нас. Мы простояли так очень долго. Рейно тоже шагнул к нам. Я протянула руку и, сверкнув глазами, остановила его. Я была готова его укусить, убить.
– Сара…
– Не подходи!
– Мне позвонил Бенжамен… Сказал, что видел, как ты уходила в лес. Я приехал так быстро, как только смог. Сара… Нам нужно поговорить.
– Не здесь, не сейчас!
Рейно грустно кивнул. Он достал из кармана конверт и отдал его мне. Потом прошептал:
– Я хотел бы быть рядом ради нее… Так же, как я здесь сегодня ночью ради тебя. Сара, я только хочу вам помочь.
Потом он махнул детям рукой, развернулся и ушел. Я смотрела ему вслед, совершенно потерянная.
Я поцеловала детей и попросила их вернуться в дом.
– Сейчас приду.
Я открыла конверт и увидела фото Жад: она улыбалась в объектив и вся сияла. На обороте было написано от руки: С тобой навсегда. Она и правда его любила. Ива Рейно. Я уже ничего не понимала.
Дети стояли рядом в гостиной. Они, похоже, были совершенно растеряны, и у меня сжалось сердце.
– М-мама, что ты д-делала в лесу?
В этот момент обнажилась истина. Вопрос Бенжамена повис в воздухе, но не он, а взгляд Эрмионы причинил мне сильную боль. Она ошеломленно взирала на то, во что я превратилась. На мои кеды в земле, на заляпанную грязью одежду, царапины на руках, синяки. На мои ночные блуждания и сумасбродное поведение. Я прочла в ее взгляде нечто среднее между отвращением и стыдом. Я втянула и прикусила щеки, безуспешно пытаясь сжаться и стать незаметной.
– Ты знаешь, что говорят мои подруги в коллеже? Что все это расследование – ради денег. Потому что страховку не выплачивают, когда происходит несчастный случай с альпинистом, не соблюдающим правила безопасности.
– Эрмиона, ты уверена, что они и в самом деле твои подруги?
Мой ответ прозвучал довольно колко. Вот и все, на что я оказалась способна.
– Ну да, ты же хорошо разбираешься в подругах! Например, у тебя есть Карен, которая нас в чем-то подозревает и считает, что мы плохо влияем на Зоэ!
– Карен… обеспокоена. И не без причин. Мелкий придурок, с которым ты тусуешься, прячет траву на яхтах нашего агентства! Чтобы я больше его с тобой не видела, ты поняла?
– В любом случае я больше в коллеж не вернусь!
Выкрикнув это, Эрмиона ушла к себе в комнату. Я редко видела, чтобы она так злилась.
Неужели все начало рушиться еще до гибели Марсо? Внезапная потеря контроля пугала меньше, чем неуверенность в том, что я его когда-нибудь снова обрету. Я не могла спасти детей и придать смысл своему существованию до тех пор, пока не найду источник трагедий, преследовавших нас два десятка лет. Все было связано так или иначе, я в этом не сомневалась.