Рукопись

У всех есть тайный сад, побольше или поменьше.

Но кто знает, сколько времени она проживет, эта тайна? Сара знает, где вход в мой сад. Я выбросил ключ, но калитка открыта.

Меня с ранних лет манили просторы, мне хотелось вдохнуть свежего воздуха где-то в дальней дали. Когда я почувствовал это в первый раз, то не знал, что с этим делать, и тем более не хотел столкнуться с запретом, а потому просто убежал. Это было спустя несколько месяцев после гибели отца. Мне было десять с небольшим. Я оставил на своей кровати короткую записку: “Вернусь завтра”. И мать первый день ждала. На второй, само собой разумеется, пошла в жандармерию. Найти меня поручили Рейно, тогда еще не капитану. Рейно, в те годы молодому жандарму, не было и сорока. Он разыскал меня меньше чем за сутки: это было довольно обидно. Я нарочно держался подальше от нанесенных на карту троп и забрался очень глубоко в лес и горы. Но Рейно, похоже, обладал шестым чувством. Мать правильно сделала, что пошла в жандармерию. К тому времени я уже заблудился.

Вместо того чтобы читать мне нотации, Рейно поделился со мной своими знаниями. Он не осудил меня. Он вел себя как лес: был готов принять меня, не заботясь о том, чей я и откуда, и это мне нравилось. Я взял с собой “ручную кладь” – на чем спать, что поесть, попить и почитать. Как настоящий скаут. Но я не подумал о том, что наступило лето, а с ним пришли полчища мошкары. Так и началась моя наука.

В лесу, по крайней мере, мы не говорили о смерти отца, как будто ее и не было. Такое облегчение. Рейно обучил меня самым азам – тому, чему обычно учат десятилетнего мальчика. Вот только я усваивал все очень быстро. Мало-помалу лес стал моей территорией. С годами мать перестала беспокоиться, когда я время от времени исчезал, она знала, что мне это необходимо. Я оставлял постоянно одну и ту же записку: “Я вернусь” – и возвращался. Мать никогда не обсуждала это ни со мной, ни с кем-либо еще.

Жад оставалась дома. Оставалась одна, зная, почему я ухожу. Но у нас не было потребности говорить об этом вслух. Начиная работать в “Доме леса” и готовясь стать гидом, я скрыл от всех, что знаю лес лучше самого Рейно. Даже Жад не подозревала, насколько хорошо я его знал. Я изображал изумление, чтобы никто ни о чем не догадался, и делал вид, будто испытываю те же затруднения, что Жад или Сара. Я скрупулезно записывал все в блокнот, как и мои товарищи. Между тем я сгорал от желания одобрить одни слова Рейно, другие подтвердить, третьи опровергнуть. Но держал это при себе.

Еще один секрет.

Но лес знал. Мы с ним как будто вели безмолвный диалог. Он ни разу меня не выдал. Наоборот, стал для меня самой надежной опорой.

У каждого из нас где-то есть родственное нам дерево. Свое я нашел после нескольких лет скитаний. Лес живой, как и мы, но его разум превосходит наш. Лес живет в своем ритме. Он приспосабливается к окружающему миру, а мы, напротив, хотим приспособить его под себя. Мы не замечаем и сотой доли живых существ, которые бродят по лесу вокруг нас, если только нас специально не обучили. Наши чувства покрылись ржавчиной цивилизации. Скоро наши пальцы разучатся касаться чего-либо, кроме продукции промышленного производства. Первобытные способности нашего обоняния спят, парализованные сильными химическими запахами, которые обманывают наше восприятие. Острота нашего зрения уменьшается и реагирует только на пиксели, на мощный впрыск искусственного света, бьющий по сетчатке, на обманчивую информацию. Мы утратили контроль над бесценными способностями – готовностью к защите и умением ориентироваться.

В Саре это есть, мы с ней как будто заражены одним вирусом. Только мой недуг тяжелее, чем у нее. Это та самая бездна, которую она иногда замечает в моем взгляде, толком этого не понимая. Я принадлежу к этому миру, но не совсем.