Рукопись

В первое лето нашей работы гидами Рейно посвятил несколько дней нашей подготовке. Он требовал, чтобы мы записывали в блокнот его наставления: “Чтобы стать проводником, нужно слушать, изучать, понимать горы”, “Вы сопровождаете группы, и вы за них отвечаете. Никогда не забывайте основные правила, даже на маршрутах, по которым ходите каждый день, – в особенности на них. Самые знакомые дороги – всегда самые опасные”. Мы не были уверены, что Рейно имеет в виду прогулочные маршруты.

Несмотря на то что нас увлекала эта работа, Сара, Жад и я не до конца оценили значение его слов. Преисполненные легкомыслия, мы только и ждали, когда сможем бросить блокноты и важные уроки, запреты и предостережения и наконец насладиться чудесами озера. Чтобы изучить и понять непостижимый Леман, не хватило бы целой жизни. Мы таскали наши каяки, в зависимости от места, по гальке, по песку, по траве. Потом в несколько взмахов весла отплывали от берега, перед этим хорошенько обрызгав друг друга. В этой игре я почти всегда побеждал, кроме тех случаев, когда Сара и Жад объединялись против меня. Думаю, эти союзы укрепляли отношения Сары и Жад. Дочери озера, дочери гор, а вскоре, благодаря моему летному удостоверению, – еще и дочери небес над Леманом. Я сдержал обещание, получил свидетельство. И мы с ними пролетели над озером.

В детстве я только и мечтал о том, что буду летать. Когда мы сидели на кухне, папа пускался вместе с нами в свои воздушные путешествия, пока мама не приказывала приземлиться. Папа делал вид, что интересуется содержимым своей тарелки, а покончив с едой, отправлялся в ангар холить и лелеять “Сэвидж Боббер”. У самолета были два широких колеса, и от него нельзя было ожидать ни высокой маневренности, ни скорости. Но его short take off – способность взлетать и садиться на низкой скорости и очень короткой дистанции – завораживала отца. Он столько раз брал нас с собой и мы облетали озеро и высоты Монблана, что у нас в головах отпечаталась рельефная карта местности. В тех редких случаях, когда мы с отцом летали вдвоем, он позволял мне класть мои детские руки на штурвал и управлять самолетом. По мне пробегала дрожь от кончиков пальцев к затылку и до самых глубин мозга: я по-настоящему летал. Маме, естественно, ни к чему было об этом знать. Но я в тот же вечер рассказывал все Жад. Некоторые детские клятвы превращаются в приятные воспоминания, другие – в тяжкий груз, калечащий душу. В те дни, я думаю, она мне завидовала. Но мы с сестрой всем делились – секретами, страхами, самыми сильными порывами, и никакие разочарования не могли это изменить.

Когда “Сэвидж Боббер” упал в озеро, вирус, которым я заразился от отца, никуда не пропал. Хуже того, мне хотелось, чтобы он остался со мной навсегда, чтобы мы с ним мирно уживались и я доказал бы, что я сильнее его. Это превратилось в манию. Мать запретила мне начинать полеты с инструктором в пятнадцать лет, хотя по закону это разрешалось. Мне пришлось ждать еще целый год и сдавать экзамен на лицензию пилота в семнадцать лет. Когда я вернулся с этим волшебным документом, в надвинутой на лоб фуражке и темных очках, в ее взгляде, несмотря на сомнения, я заметил гордость. Таким взглядом она раньше смотрела на моего отца. Я как будто снял с нас проклятие. По ее ощущению, я стал взрослым, и мы попытались перевернуть страницу. Мать выполнила свою миссию. Однако, как я ни старался, мне так и не удалось уговорить ее: она больше ни разу не поднялась на борт самолета. Она из дома наблюдала за тем, как мы облетаем озеро, и тревога не покидала ее до последнего вздоха.

Появление Сары в нашем маленьком сообществе было подобно порыву свежего ветра, того, что струится по альпийским ущельям ранней весной. Между Сарой и Жад возникла удивительная общность. Если бы не швейцарский акцент Сары, их принимали бы за сестер. Когда я брал с собой Жад полетать над озером и окружающими его горами, то порой закрывал глаза, чтобы она направляла меня, как в детстве, когда мы, завязав глаза, бегали по саду. Мы так хорошо знали друг друга, что ее глаза, ее слова, даже интонации голоса становились моими. Иногда она клала мне руки на плечи, чтобы через меня управлять самолетом. Не открывая глаз, я переносил на штурвал самолета движения рук Жад, лежащих на моих плечах. Сара вскоре тоже захотела поучаствовать в наших полетах. Жад искренне обрадовалась. Она боялась, что моя страсть к авиации установит невидимую преграду между Сарой и мной. Сара впервые смогла полюбоваться с высоты красотой своего края. Она полюбила его еще сильнее: кажется, часть этой любви тогда досталась и мне за то, что я помог наладить эту бесценную связь. Она показала мне новые места, куда можно слетать, рассказала их историю. Она уже в ту пору была открытой книгой, каждая глава которой неодолимо манила меня.

Спустя несколько недель после нашего первого совместного полета, когда мы шли купаться, я заметил рисунок у нее на лодыжке. Тогда я понял, почему они обе отказывались от моего предложения искупаться, хотя лето уже две недели как было в разгаре. Они ждали, пока татуировки заживут. Когда я наклонился к лодыжке Сары, у меня сжалось сердце. Рисунок был точно таким же, как у Жад, до последней точки. Жад уже вошла в воду и молча смотрела на меня.

Сара изложила мне свою версию:

– Мы так выражаем себя, Жад и я. Мы обе набили ее рисунок на правой лодыжке.

Двойной удар дубиной по голове. Я не показал вида Саре, но потом, немного позже, потребовал у Жад, чтобы она на этом остановилась. Она набила на их лодыжках часть нашей тайной истории. Это было рискованно. Сегодня ее хранилище – эта рукопись.

Связь между Сарой и Жад была так сильна, что я не мог противостоять всему сразу.

Они легко скользили в прозрачной воде, как серебристые форели или знаменитые леманские сиги, грациозно лавируя между невидимыми течениями. Сара несколько раз участвовала в состязаниях, переплывая Леман. Однако для нашей неукротимой подруги все могло закончиться очень рано. Когда ей было пять лет, однажды на швейцарском берегу озера она ускользнула от бдительных родителей. Она не сомневалась, что умеет плавать не хуже других, и спрыгнула с причала. Маленькое тело пошло ко дну, как гладкий камешек, почти беззвучно. Она говорила, что чувствовала только безмятежное спокойствие, даже на глубине нескольких метров. Озеро не могло ее забрать – только не ее.

Когда она пришла в сознание, то лежала на пляже, метрах в двадцати от причала. Все с облегчением вздохнули, увидев, что она вернулась в мир живых. У Сары только болела голова и кожа под волосами. Ей спасла жизнь собака: она вытащила ее на берег, держа за косичку. Отец Сары, потеряв голову от испуга, делал ей массаж сердца. Сара выплюнула воду и долго кашляла. И в конце концов пришла к выводу, что действительно умеет плавать.