Рукопись

Я долго колебался, прежде чем написать эту историю. Прошло много месяцев после тех событий, прежде чем я решился сесть за эту рукопись. Месяцев, которые понадобились жандармам, чтобы закрыть дело и признать Жад пропавшей без вести. Я сразу же спустил в туалет всю дребедень, прописанную врачами, чтобы избавить меня от мрачных мыслей, и отравлявшую мой разум. Самое трудное было сделано: я осознал, что бесполезно ждать правды, которая никогда не выйдет наружу. Никому и в голову не приходило, насколько велико было мое потрясение. Я был на приеме у психолога, и она сделала вывод, что я ранимый и гиперчувствительный – какая новость! После потери отца десять лет назад у меня внутри образовалась трещина. Психолог и представить себе не могла, какого размера и по каким причинам. Она не могла, потому что я ни разу даже не намекнул, отчего моя боль так мучительна. Исчезновение младшей сестры, по ее мнению, усилило депрессию и погрузило меня в состояние полной инертности.

Тогда я решил бороться один, против своих демонов или вместе с ними, променяв сеансы у психолога на перо. Ради разнообразия выдумывать истории, чтобы забыться.

Правильно ли это – писать всю правду? Как предугадать, какое влияние окажет рассказ, который я не собираюсь обнародовать, пока я жив? Эта перспектива беспокоит меня. Можно вообразить – у меня самого это прекрасно получалось, – что это просто уловка, чтобы тайком избавиться от груза, не опасаясь посторонних взглядов. Однако я воспринимаю это как обязанность. Моя рукопись – это посмертная сенсация, чтобы правда меня пережила.

Многие судебные дела так и остаются нераскрытыми. Все до сих пор помнят ребенка из Вогезов и тех, кто продолжает наудачу докапываться до истины, чтобы выудить тайны, затерянные на дне Волони.

Я думаю о Cаре и детях. Уверен, если хоть одна ниточка выбьется из мотка, Сара за нее потянет. Потребность все понимать порой делает ее неуправляемой, непредсказуемой… Я надеюсь, что в этой рукописи я дам ей ответы, которых она ждет. Она подумает, что я мог бы сделать это раньше. Но я никогда не был на это способен. Я и сейчас не способен. Это все разрушит. Эта запоздалая исповедь – мой долг перед ней, как и перед нашими детьми, и я рискну предположить, что она поймет, почему я так поступил. Алексис и Роллен… Они всегда были безраздельно мне преданы. Если бы не они, не их поддержка, я бы давным-давно пропал. С тех пор как мы были подростками, наша дружба только крепла. Они в некотором роде неразрывно связаны с памятью о моей сестре, и благодаря им она никогда не сотрется. Настоящая дружба строится на испытаниях, а не на развлечениях. Наша с ними как раз такая – крепкая, нерушимая.

Я год за годом снова и снова правлю эту рукопись. Вопрос вовсе не в том, чтобы угодить писательскому воображению – а ведь какая неизведанная свобода могла бы открыться! – а в том, чтобы как можно тоньше отшлифовать правду. Сменяются времена года, с течением лет бремя вины становится все тяжелее, по-новому подсвечивая факты.

“Написать правду” – это еще и способ вернуть Жад ее историю, в том числе и ту, которую она не успела прожить. Моей обожаемой сестренке не суждено с радостью наблюдать, как растут ее дети. Я никогда не увижу белые нити в ее волосах, морщинки в уголках ее глаз. Я ее должник. Кстати говоря, писательство помогло мне жить. И стать тем, кто я есть. Обязанность добросовестно исповедаться послужила катализатором для моих эмоций, слипшихся в ком от горя, а они, в свою очередь, стали пищей для моих романов. Кровосмесительный круг, в котором реальность и вымысел пожирают друг друга.

Когда вышел мой первый роман, я сразу достиг успеха. Славы, которую многие считают большим достижением. Между тем в ее основе – скрытые раны, и с их помощью я перелицовываю правду, поскольку не в силах ее принять. Страх всегда служил мне двигателем. Страх остаться в одиночестве, страх осуждения. Страх мальчишки, который совершил ужасную глупость и молчит, оттягивая наказание.

Оттянуть, отложить. Я слишком много раз это делал. Пора наконец решиться.

Для того чтобы рассказать то, что я собираюсь рассказать, мне нужно начать сначала.

Когда мы уехали из Ниццы, мне было восемь лет. Моей матери предложили хорошую работу в отделении радиологии Медицинского центра Шабле в Тононе, в Верхней Савойе. Отец, которому свободная профессия позволяла находиться где угодно, увидел в этом возможность облететь новые территории на своем маленьком самолете, знаменитом “Сэвидж Боббере”. Для меня это стало важным открытием: я получил свободу ходить, сколько пожелаю. Это была встреча с великой Природой. Светлое время суток я проводил вне дома, бродя по окрестностям. Видя такое ненасытное желание, мать записала нас с Жад в “Дом леса”. Эта организация представляла собой местный филиал туристической фирмы и предлагала множество занятий для детей. Мы с Жад нашли там то, что хотели. Более того, это стало нашим убежищем после несчастного случая, стоившего жизни нашему отцу.

Мне было тогда десять лет, Жад – на одиннадцать месяцев меньше. Мы прошли через эту трагедию так, как проходят дети в этом возрасте. Мы хотели быть такими же детьми, как другие, несмотря на то что несчастье пришло, а отец ушел. Впрочем, годы летели, и наша боль утихала. Мы жили бок о бок с призраком, рассчитывая, что скоро вырастем, избавимся от него и нам откроются новые горизонты.

В то лето, когда мне исполнилось семнадцать, “Дом леса” нанял меня на весь сезон. Это была моя первая летняя работа. В этом приключении Жад присоединилась ко мне: мы стали горными гидами на самых простых, доступных и легких маршрутах. Там мы и встретили Сару. Она тоже работала гидом. Мне сразу же понравились и ее легкий акцент уроженки швейцарского кантона Во, и ее соблазнительная манера слегка раскатывать “р”. А еще больше мне нравились ее швейцарские словечки, непривычные для нас, а потому очень забавные. И то, как она всякий раз напоминала, что я “француз”, а не местный житель.

В ту пору меня завораживала сила Сары. И ее потребность в свободе. Она жила ожиданием лета, благословенного, вольного времени, когда она могла пересечь швейцарскую границу и приехать в дом к своей бабушке Луизе, тот самый, который стал нашим домом, где мы создали семейный очаг, растили наших детей. Сара не хотела другого дома.

Профессии гида нас обучал жандарм Ив Рейно. Ему тогда было лет сорок, и он помогал ассоциации, чем только мог. Этот старый лис, как и положено настоящему местному сыщику, знал горы как свои пять пальцев. Сара вела себя с ним как дикарка. Он тратил кучу времени на то, чтобы удержать ее от крайностей. Теперь я понимаю, что она, скорее всего, таким образом снимала напряжение прошедшего года, ведь у родителей в Лозанне она просто задыхалась.

Мне сразу понравилось работать с ней в одной команде. С первого дня совместной работы ее присутствие стало для меня необходимостью. Она обладала особым обаянием: эта девушка была способна выжить во враждебной среде. Бескрайние леса и озеро были ее королевством. Уже тогда я понимал, что если рискну ее приручить, это перевернет мою жизнь навсегда. Поэтому я сделал над собой усилие и включил внутренний тормоз. Чтобы избежать аварии со смертельным исходом. Мы дружили, но нередко ругались. Однако каждая ссора не отдаляла нас друг от друга, а еще больше сближала. Каждое слово, произнесенное на повышенных тонах, позволяло нам лучше понять язык другого. И создать наш общий. Мы постоянно виделись, но наши отношения не перешли на романтический уровень, иначе все изменилось бы. Мы оба знали, что время еще не настало.

Понадобилось три года и одна трагедия, чтобы мы решились впервые поцеловаться. Надо думать, присутствие моей сестры воздвигало между нами невидимый барьер: только после ее исчезновения наши с Сарой отношения стали более близкими. Я называю это “исчезновением”, потому что на данный момент мне так удобнее. Действительность теперь совсем другая, поэтому я об этом пишу. Судьба этого текста не будет зависеть от издателя. И он не упокоится навеки в ящике стола или банковской ячейке. Он – подушка безопасности, которая ждет столкновения, чтобы надуться и лопнуть.

Перескочу через несколько лет. Итак, исчезновение Жад. Дело по ее розыску было поручено старику Рейно. Он организовал облавы, лез из кожи вон и, как безумный, дни и ночи напролет прочесывал горы, которые, как ему казалось, он так хорошо знал. Его бесило, что они ему не поддаются. Ему, между прочим, учившему нас покорности перед стихиями: “Помните, что во все времена года, при любом изменении погоды лес, горы и озеро меняются”. Итак, после облав, собак, вертолетов, поисков там и сям команда Рейно впала в уныние, а дело моей сестры постепенно стало терять позиции в списке приоритетных. После этого расследования Рейно как будто угас. Когда много лет спустя он уходил на пенсию и уносил последние коробки с вещами, у него за плечами словно балласт висело это дело.

Мне очень жаль.

Все должно было быть по-другому.