Я услышала, как отъезжает пикап. Я представляла себе за рулем не Сару, а Марсо. Он любил эту старую развалюху с неубиваемым движком и помятым, исцарапанным кузовом. Глухой рев мотора словно вонзил мне лезвие в живот. Я подняла глаза и через лобовое стекло увидела Сару в темных очках на носу. Погода была не то чтобы солнечная. Обычное дело для Сары: она предпочитает ничего не видеть. Я ее не осуждаю. Она такая, живет инстинктами.
Страдание заразительно; оно бродит вокруг, втыкает в вас невидимые электроды и бьет разрядами тока. Сара знала, что я понимаю ее боль. Но не могла себе представить насколько. Не ей одной выпало наказание. Я просто лучше умею скрывать свои зоны тьмы. Сколько еще придется это делать? Я не могу излить душу ни ей, ни кому-либо другому – потеряю контроль. Она имеет право на истерику, а я нет. Она его жена, его вдова.
У меня все внутри сжимается, когда я день за днем наблюдаю, как горе поглощает ее. Она еще не утонула, не достигла дна. Когда это случится, когда она увязнет в своем психозе, то начнет бездумно рисковать. Это ее фишка, ее сила и слабость, и это неизбежно. И мне от этого боязно, потому что я знаю: мне тоже придется за это заплатить, так или иначе.
Она выплывет на поверхность. Она всегда выплывает на поверхность. Сара – дикий зверь, у нее в крови инстинкт выживания. Я почувствовала это с нашей первой встречи. По ее венам течет неукротимая, неистовая, бушующая сила. Сегодня в ней образовался комок гнева – я это почувствовала, поняла по ее лицу, – и это не предвещает ничего хорошего.
Из глубины памяти всплывают картинки. Однажды мы прибыли с буксиром, чтобы вытащить одну из наших лодок, стоявшую посреди озера. Очаровательный, но легкомысленный клиент не пожелал соблюдать правила навигации. Он протаранил другой прогулочный катер. Ущерб на кругленькую сумму. Сара, словно гепард, перепрыгнула на пострадавшее судно. Схватила швартовый конец, который клиент с большим трудом привязал к пострадавшему по его вине катеру. Она с такой силой потянула за трос, что выдрала кнехт из палубы. Я никогда не забуду ее полыхающий взгляд. Ее голубые глаза стали серыми, как озерные воды перед грозой.
В этом сила нашего дуэта, мы дополняем друг друга. Она, в отличие от меня, всегда была способна на поступки; в таком деле, как наше, это бывает иногда совершенно необходимо. Я не сомневалась, что с ней у нас все заработает. Она была так уверена в себе, с такой решимостью воплощала в жизнь наш проект. Это стало залогом надежного будущего. Я стараюсь окружать себя только людьми, которые на что-то способны, мне трудно мириться с другими. Я хорошо себя чувствую только тогда, когда дела идут в гору. Я научилась защищать свою территорию и, если необходимо, забирать у других то, в чем нуждаюсь. Всегда в рамках закона, ну, или почти всегда. Я не такая чистюля, какой кажусь. А кто сегодня абсолютно чист?
Для меня стало делом чести прикрывать Сару, которая не в состоянии работать, к тому же это позволяло мне меньше думать о том, что Марсо умер и ничто уже не будет прежним. Без него и Сара никогда не будет такой, как раньше. И я буду другой. Роллен уже изменился, стал отчужденным, рассеянным, раздражительным. Смерть Марсо, да еще в таком возрасте, страшно потрясла Зоэ. Для ребенка девяти лет это слишком жестоко. По ночам ее будят кошмары. Я хотела бы рассказать ей, каким светлым и в то же время таинственным был Марсо, каким он был на самом деле, но не могу. Зоэ борется по-своему. Стоит мне открыть дверь в ее комнату, как она уже улыбается и показывает мне свои самые красивые рисунки. Однако мелодии, которые она постоянно слушает на YouTube, выдают ее тревожное настроение. Это никуда не годится.
Я всегда умела улавливать настроение окружающих, даже если они хорошо его скрывали. Я унаследовала от матери эту способность и не пыталась ее осмыслить. Мать не раз терпела побои от отца. На этой почве у нее выработалась невероятная бдительность, она подмечала его малейшее движение бровью, самое незначительное изменение настроения. До того дня, когда в ответ тоже отвесила ему оплеуху и ушла, оставив отцу все, кроме меня. Я училась на том, что видела и слышала, даже зажимая ладошками уши, когда была еще маленькой. Я не совершила такую же ошибку, как мать. Я сумела выбрать отца моей дочери.
Я по-прежнему внимательно прислушиваюсь к своей интуиции и все так же восприимчива ко всяким волнам, переходящим в ощущения. Волны, исходящие от Сары, предвещали перемены к худшему. Торнадо, которое в перспективе нанесет огромный ущерб. Надо сказать, Марсо унес с собой немало секретов. Надеюсь, он их и правда унес.
В кармане завибрировал телефон: пришло сообщение.
Я вернулась. А где папа?
Роллен собирался быть дома. Он знает, что я не люблю, когда Зоэ остается одна. Она для этого недостаточно взрослая.
Он скоро придет. Пока перекуси.
Я успокоила ее, чтобы выиграть время, и позвонила Роллену. Послышались гудки, а за ними – голос на автоответчике. Я не дослушала, отключилась, перезвонила раз, другой. Потом решила отправить сообщение. Мои пальцы машинально барабанили по деревянному столу. Я рассеянно ответила вошедшей клиентке и протянула ей буклет с перечнем услуг агентства. Пока она разворачивала его и читала первую страницу, я торопливо написала Роллену. Вечно у него ветер в голове, я надеялась, что хотя бы телефон у него при себе. Сообщение было отмечено как доставленное, но подтверждение, что оно прочитано, так и не появилось.
Где его носит? Если в течение часа он не появится, я все ему выскажу. Мы часто ссорились по поводу дочери. У нас были разные взгляды на ее воспитание. У него на одной стороне монеты было: “папа крутой”, а на другой – “делай что хочешь”. Когда Зоэ оставалась с ним, она была предоставлена самой себе. А я защищала ее, как львица, стараясь осторожно направлять. Однажды, когда с ней сидел Роллен, я, вернувшись с работы, обнаружила, что ее волосы провоняли табачным дымом, и отправила его ночевать в фудтрак. Зоэ даже на следующий день жаловалась, что у нее першит в горле. Мне порядком надоела бесконтрольная, неуправляемая свобода Роллена, впрочем, как и его куцые амбиции. Я хотела мечтать, мечтать с размахом. Марсо так умел и вдохновлял на это остальных. Несмотря на то, что порой его молчание омрачало картину.
Сара довольно обстоятельно рассказала мне о темной стороне мужа. Зря она это сделала. Она, конечно, не знала, но между мной и Марсо многое изменилось. Теперь я смотрела на него другими глазами. Говоря с ним, находила другие слова. Я понимала, что вступаю в серую зону, однако не остановилась. Я часто вызывала Сару на откровенность, выжидая подходящего момента. Иногда она позволяла себе разговориться, но не в агентстве, а на катере, когда причал оставался позади и мы, плывя по озеру, ненадолго замолкали. В окружении стихий, под плеск воды о борта, вдали от берегов, над глубинами Лемана она словно сбрасывала балласт. То же самое происходило с ней и в горах. Отправляясь в поход по лесистым склонам, пробираясь сквозь кустарники, она становилась другой. Этим она и пленила Марсо: он однажды мне это сказал. Удивительной связью с природой, которая делала ее непостижимой, неуловимой, неукротимой. Как-то раз Марсо мне прямо заявил, что она в конце концов его бросит. У него, разумеется, и в мыслях не было, что он уйдет первым, так рано, так внезапно. Он гадал, будут ли дети достаточно веской причиной, чтобы она осталась, но понимал, что с их взрослением эта страховка закончится. Поэтому он мало-помалу отдалялся от своей жены, почти незаметно, но абсолютно реально. Чтобы было не так больно, когда настанет этот день. Но он ее любил. И она его любила.
Марсо тоже был откровенен со мной, когда мы качались на волнах Лемана в нескольких сотнях метров от берега. Вдвоем, на их катере, который они с Сарой швартовали у своего причала в конце сада. Однажды, перед тем как надеть маску и зажать зубами загубник регулятора, он произнес слова, которые до сих пор не дают мне покоя:
– Опасно погружаться в прошлое. Окажешься слишком близко, и уже никогда от него не отделаешься.
Люди всегда винят себя в трагедиях, которых можно было избежать.
Потом он, как обычно, упал в воду спиной вперед, как аквалангисты. Я оставалась одна в старенькой посудине Миллеров. Смотрела, как гибкие ласты Марсо исчезают в глубине кристально чистых вод Лемана. Я включала таймер на сорок пять минут. Сорок пять минут, за которые Марсо подплывал к отцовскому самолету, лежащему на дне, в нескольких десятках метров от поверхности.
У нас с ним была особая связь, потому что я не застала ни его отца, ни его сестру Жад. Я была посторонней в их стае. Непричастной к их истории. В отличие от Сары, Роллена и Алексиса, меня лично эти трагедии не коснулись. Минуты шли, и пузырьки исчезали на поверхности воды. Он погружался в мир теней и горя. Я была единственной, кто мог сопровождать его, он выбрал меня. Сама я старалась, наоборот, избегать своих навязчивых воспоминаний. И эта его сторона пугала меня и в то же время притягивала. Он никогда не рассказывал мне о том, зачем спускается на дно озера. Эти вылазки мы хранили в секрете, может быть, Сара о них догадывалась, но никогда об этом не говорила. Он всегда нырял с целым мешком инструментов. Я воображала, что он приводит в порядок останки самолета, очищает его от планктона и водорослей, может, даже залезает внутрь, например, чтобы помедитировать в тишине и одиночестве, ощущая давление толщи воды. Я никогда не пыталась что-то у него разузнать, боясь, что чары рассеются. Кроме того, для меня воображение всегда было важнее фактов. Я представляла себе его на глубине и терпеливо ждала, чтобы помочь ему забраться на борт после его таинственных погружений, о которых он предпочитал не распространяться. Через сорок пять минут он всегда поднимался. Сначала появлялись пузырьки – следы его дыхания, потом в мутной синеве озерных глубин все четче вырисовывался его силуэт. Нашел ли он то, что искал? Оставил ли на дне невыносимое бремя страдания, которое я замечала в его взгляде? Верно одно: из своих одиноких путешествий он возвращался более молчаливым, чем прежде. Чтобы вернуть его к действительности, шума мотора не хватало. Его глаза заволакивал туман, взгляд становился отрешенным, мысли витали где-то далеко. Он напоминал мне ребенка, который потерялся или находится в состоянии посттравматического шока. И я отвозила его на берег.
Я слышала выступления Марсо на телевидении, он блистал в литературных передачах и интервью, а когда ведущие задавали ему вопрос: “Марсо Миллер, где вы черпаете вдохновение?” – он делал паузу, прежде чем ответить. Секунды две-три. Однажды пауза затянулась. Критики не упустили это из виду и использовали, чтобы уколоть его, обвинив в тщеславии, в желании покрасоваться, выпендриться. Я знала, что это не позерство. В эти моменты, как и в те, когда он через силу произносил несколько слов о Жад, у него на лице появлялось выражение растерянности, такое же, как после всплытия. Казалось, с него падала маска, которую он обычно носил на публике. Да, он постоянно врал журналистам, надо признать, талантливо врал, он их дурачил. У него был острый язык и отличное чувство юмора, но он лгал. Он поразительно умел притворяться обезоруживающе искренним, потому что отчасти таким и был – но только отчасти. В тайне, которую он свирепо охранял, которая была источником его творческого вдохновения и, может быть, самой сокровенной его частицей, было что-то пугающее.
Каждый раз после выхода очередного романа Марсо Сара, Роллен, Алексис и я смотрели в прямом эфире самую популярную литературную передачу: это стало чем-то вроде ритуала. Роллен и Алексис вели себя как мальчишки, с готовностью смеялись над каждой шуткой приятеля, сидевшего перед камерами и купавшегося в потоках света. Только Сара и я были способны истолковать почти незаметное смятение Марсо. Истолковать – это чересчур громко сказано, ведь ни она, ни я не могли понять его истинного значения. Правда заключалась в том, что Марсо был нам дорог и что его нежданная слабость нас беспокоила. Теперь мне не хватало воздуха. Я никогда больше не увижу, как на поверхность всплывают пузырьки. Дыхание Марсо исчезло из моей жизни.
Я вырвала из ежедневника листки с датами наших будущих встреч: они уже не состоятся. Листки со словом “Манурева”: мы дали такое название нашим вылазкам, позволявшим сбежать ото всех, впрочем, это уже не имеет значения. Поначалу я не знала, что это имя дал своему судну моряк Ален Кола. Путешественник пропал в 1978 году в районе Азорских островов, в оке циклона. Ни его тела, ни единого обломка судна так и не нашли. Последним его следом на Земле был сигнал бедствия – отчаянный призыв Mayday, Mayday, Mayday![6] Теперь, когда я оглядываюсь назад, кодовое слово, которое выбрал Марсо, кажется мне мрачной шуткой.
Я жирно заштриховала черной шариковой ручкой слово “Манурева”: встреча планировалась на ближайшей неделе. Я с такой силой нажимала на ручку, что на двух следующих страницах остался глубокий след, похожий на шрам. Если подумать, в этом слове было что-то пророческое. Имя незаслуженно проклятого судна. Капитан, герой моей запретной песни, ушел навсегда.