Время как будто остановилось. Оно не двигалось. Получило лобовой удар и отправилось в нокаут. Когда я открывала дверь, мне чудилось, что там, у входа, меня ждет Марсо, он смотрит на меня, а я, как всегда, не могу описать его взгляд. Однако от него осталась только куртка, которая висела на вешалке в прихожей. Я гладила ткань, нюхала подкладку, где сохранился его запах. Когда друзья приходили меня навестить после трагедии, я замечала, как они бросают взгляд на куртку и не решаются повесить сверху свою одежду. А мне только хотелось, чтобы этого никогда не было. Лётная куртка с альпинистскими карабинами в карманах. Это Марсо, мой Марсо.
Я услышала рокот маленького туристического самолета над Леманом. Машинально высунулась в окно посмотреть, как он летит. Но его хвостовая часть выглядела не так, как у самолета Марсо. Это был не он, это уже был не он.
Мой любимый по-прежнему тайком совершал восхождения, а еще он летал, чтобы подчинить своей воле судьбу. Отвести ее удар, который тридцать лет назад лишил его отца. Это случилось в воскресенье. Разумеется, не сам Марсо рассказал мне об этом. Я прочла статью о происшествии, которую он сохранил. “Сэвидж Боббер” его отца рухнул в озеро ровно в 15:32. По словам одного яхтсмена, который в это время плавал по озеру, сначала, на подлете к аэроклубу, самолет начал проявлять признаки неисправности. Затем он, пройдя метрах в пятидесяти от его маленькой яхты, упал в озеро: “Все случилось очень быстро”. Эти слова свидетеля были подчеркнуты в газете простым карандашом. Несколькими минутами раньше “Сэвидж Боббер” видели над Морзином, потом он пролетел над горами в районе Аворья, повернул к долине Абонданс, затем взял курс на Тонон и Эвиан.
После трагедии Марсо иногда бывал на месте крушения: обломки самолета лежали на дне, на глубине тридцати метров. Я никому об этом не рассказывала, только Карен, моей подруге и деловому партнеру. Да, у моего мужа были секреты, из-за которых он становился таинственным, молчаливым и отстраненным. В особенности когда писал романы, замкнувшись в непроницаемой капсуле со своими персонажами, а я – в своей, с клиентами, лодками и агентством. Иногда, разговаривая с ним, я чувствовала, что он меня не слышит. Он нарочно держал между нами дистанцию? Нашу совместную жизнь определяла работа и воспитание детей, и мало-помалу изначальная страсть ушла. Несмотря ни на что, мы превратились в гармоничную пару. Внезапная смерть Марсо сразила меня наповал. Безмятежный еще две недели назад мир, мой мир, разом исчез. Воцарился оглушительный хаос, и этот груз я несла одна.
Одна, потому что никто не мог его заменить. Плеча, на которое я могла опереться, теперь не стало. Даже Карен была бессильна. Между тем много лет мы с ней делили все. Мы познакомились спустя год после исчезновения Жад. И сразу подружились. Как будто я отчасти перенесла на нее мою крепкую привязанность к Жад. Несколько лет спустя мы объединились и основали “Лок-Леман”, маленькую фирму, которая сдавала в аренду и ремонтировала маломерные суда. Поначалу приходилось тяжко, но мы могли рассчитывать на помощь наших парней – Марсо, Алексиса и Роллена. Нам удалось наладить бухгалтерию и даже нормально вести кассу. Несмотря на то что доходов Марсо нам хватило бы с лихвой, я дорожила своей финансовой независимостью. На Лемане прокат катеров и яхт – это состязание, которое не так-то просто выиграть. Конкуренция жесткая. С тех пор как я погрузилась во мрак, Карен работала за двоих. Я не представляла себе, как она могла бы мне помочь: этого не мог никто. Я должна была каждый день совершать над собой насилие и выбираться самой, возвращаться к прежним привычкам, выстраивать свою жизнь без Марсо.
Идя по дорожке к почтовому ящику, я невольно ускорила шаг. Ветер ласково гладил кожу, но это не доставляло мне удовольствия. Весна вывела сад из сонного оцепенения. Все вокруг зеленело, зеленело пышно, буквально сочась радостью, а я чувствовала себя виноватой за то, что живу без Марсо. Бордюры скрылись под разросшейся газонной травой, ветки липы, которые Марсо обещал подрезать, нависли над дорогой. Нужно будет все подстричь, подровнять: эта перспектива казалась мне невыносимой. Теперь уже ничего не будет нормальным. Я ходила в тех же вещах, что накануне, мои джинсы и футболка выглядели еще вполне сносно, но кроссовки покрылись грязными пятнами. Ночью я снова бродила вокруг дома. После смерти Марсо со мной такое случалось. Мне не удавалось уснуть, я видела кошмары.
Почтовый ящик был набит письмами, как и обычно в последние две недели. Его слегка перекосило, и он немного шатался. Я стала его пинать. На сей раз любой удар мог оказаться для него роковым. Как-то утром при виде всех этих писем с соболезнованиями я не выдержала и стукнула ногой по опоре, потом еще и еще раз. Я колотила по стойке, утопленной в бетон. Мне кажется, я при этом кричала и плакала. В конце концов, когда я привязала его к пикапу буксировочным тросом и дернула, ящик не устоял. На следующий день почтальон приладил его на место. Он ничего не сказал, но я видела в окно кухни, как он с ним возится.
С тяжелым сердцем я разгрузила проклятый ящик. Вернулась с письмами в дом. Этот дом, наследство моей бабушки Луизы, был нашей с Марсо гордостью. Уютное и светлое жилище с широкими окнами, выходящими в сад. Рай на самом берегу Лемана, обращенный к величественным горам, между Францией и Швейцарией. Отныне рай опустел.
Я захлопнула за собой дверь. Мне казалось, что я вошла в золотую тюрьму, волоча на себе свое горе: оно прочно пристало ко мне и потихоньку просачивалось внутрь. Я бросила письма на журнальный столик в гостиной. Они рассыпались по кубинскому подносу из редкой и дорогой древесины кешью. Марсо не скупился, покупая предметы обстановки, их цена была порой неприлично высока. Мне невыносимо было читать свое имя на каждом конверте: Сара, Сара, Сара… Я отвернулась. Не думать, забыть, несмотря на то что все в этой комнате напоминало мне о Марсо. Например, макет остроносого парусника, гоночной яхты класса “Дракон”, стоящий на почетном месте, на покрытом патиной старом шкафчике эпохи ар-деко. Марсо смастерил эту модель незадолго до рождения Бенжамена. Мои мысли на секунду спутались, я увидела себя плывущей посреди океана. Мой корабль повернул, пересек линию горизонта и сгинул. В этом видении отразились мои ощущения: я тону, и ничего не исправить. Чтобы успокоиться, я сказала себе, что не смогу упасть еще ниже. И все-таки каждый понедельник оборачивался новым кошмаром.
Мой взгляд машинально уперся в книжный шкаф, занимавший простенок между двумя широкими окнами. Книжки… они в этом доме повсюду. Марсо любил читать не меньше, чем писать. Мой взгляд задержался на бутылке виски, которую Марсо бережно хранил за стеклянными дверцами главной секции. Эта бутылка там стояла давным-давно. Ее подарил Марсо его издатель в честь первого литературного успеха десять лет назад. Книга моего мужа побила рекорды продаж. До сих пор помню первую страницу “Нувель обсерватёр” с заголовком “Кто такой Марсо Миллер, автор бестселлера-миллионника?” и фотографией Марсо, с загадочной улыбкой смотревшего в объектив. Его голубые глаза на снимке были ярче, чем в жизни, наверное, постарались фотохудожники.
Не знаю почему, но Марсо берег эту бутылку как зеницу ока. Он ни за что не хотел ее открывать. Ну что ж, я его попробую, этот виски “Далмор” 1980 года! Витрина была закрыта на замок, ключей в нем не было. Я попыталась взломать замок, но он не поддавался. Я очень хотела ее достать, эту бутылку за две тысячи евро. В ней был виски крепостью 51,2 градуса, изготовленный на одном из самых старых в Шотландии перегонных аппаратов и выдержанный в бочке из-под хереса. Один из самых редких. Это с гордостью сообщил издатель гостям праздничного вечера. Я помню, что сочла это признаком самодовольства, как будто он, делая подарок Марсо, хотел доставить удовольствие прежде всего самому себе. “Отныне тебе будут постоянно льстить. Прислушивайся к моим советам, я помогу тебе сохранить ясность рассудка”, – сказал он ему, глядя на меня. Посмотрим, сможет ли этот сингл молт смягчить мою боль. Стеклянная дверца шкафа не желала открываться. Нет Марсо – нет ключей. Я трясла шкаф, толкала, все дрожало. На что я надеялась? Нет, этот проклятый замок меня не остановит. Разбить – это единственное, что мне оставалось. Я сбегала на кухню, схватила тряпку, обернула ею руку и вернулась в гостиную. Неловко стукнула кулаком по витрине. Даже с этим я не справилась. Я перестала сдерживаться и снова ударила по дверце, помогая себе всем телом. Осколки стекла разлетелись по ковру, по паркету, попали под мебель. Шумно дыша, я инстинктивно оглянулась, чтобы удостовериться, что не поймана с поличным. Я была одна, дети ушли в школу. И Марсо не выскочит из кабинета и не возмутится, увидев этот бардак. Я схватила бутылку за горлышко и попятилась. Наступила на осколки стекла и со скрежетом вдавила их в пол своими подошвами. На паркете появилась огромная царапина. Я сдержала нервный смешок: мне было почти приятно, что я испортила свой красивый паркет. Я попыталась открыть бутылку, но пробка не откручивалась. Я старалась изо всех сил, пока не заболели пальцы, принялась трясти бутылку, потом зажала ее между коленями, и наконец раздалось долгожданное “чпок”. Дрожащими руками я достала стакан из растерзанного книжного шкафа, вытряхнула осколки стекла и налила себе щедрую порцию виски. От паров алкоголя у меня закружилась голова, мне пришлось за что-то схватиться, чтобы не упасть. Я выпила все залпом и, стиснув зубы, уселась на журнальный столик. Я долго смотрела сверху на разбросанные конверты, не решаясь ни открыть их, ни отправить прямиком в помойку. Одно из писем привлекло мое внимание. Оно отличалось от десятков писем с соболезнованиями, которые я получала после смерти Марсо. Я вытащила его из общей кучи и заметила напечатанный справа вверху логотип: HSBC. Женевское отделение международного банка. У нас там не было никаких счетов. Может, управляющий нашими активами что-то от нас скрыл? Чего они от нас хотят, эти акулы из HSBC? Денег? Я открыла конверт. В нем лежало письмо из банка, и еще один неподписанный конверт. Озадаченная, я достала письмо, выпила еще глоток виски и начала читать.
Мадам, от имени HSBC позвольте выразить Вам мои самые искренние соболезнования. Информирую Вас, что Ваш покойный супруг открыл в нашей фирме счет, управляющим которого я являюсь, а также арендовал у нас депозитарную ячейку. Кроме того, он оставил мне этот конверт, поручив отправить его Вам в случае его преждевременной кончины. Согласно его пожеланиям ставлю Вас об этом в известность. Мадам, примите уверения…
Далее шли длинные, обычные в таких случаях любезные фразы. Я не стала дочитывать, лихорадочно схватила конверт, распечатала и достала маленькую стопку листков. У меня по спине пробежал холодок. Это был почерк Марсо. Я его сразу узнала. И у меня перехватило дыхание. Я не могла унять дрожь, и листки перемешались в моих трясущихся руках. Марсо и его секреты… У меня появилось плохое предчувствие.
Сара, Алексис, Роллен,
Если вы получили это письмо, значит, вероятно, мое увлечение (или мания?) – скалолазание c голыми руками, без снаряжения и страховки – обошлось мне слишком дорого, и когда я взбирался на один из скалистых откосов, которые так любил покорять, то однажды не сумел удержаться. Я понимал, чем рискую, но всегда сознавал, что у свободы не может быть цены. Могу себе представить, как вы горюете, особенно Сара. Я глубоко сожалею, поверьте. Тем более о том, что теперь мне придется кое-что вам рассказать. Я не говорил об этом раньше, потому что… просто не мог. Тайна, которую я скрывал все эти годы, связывает нас четверых.
У меня по щекам текли слезы, я слышала его дыхание и голос, как будто он сидел рядом и читал вслух это письмо. Я подумала об Алексисе и Роллене: наверное, они тоже уже получили такие же письма. И тоже наверняка подумали: Жад. Все с нее началось и ею заканчивается. Сестра Марсо. Моя лучшая подруга. Нам было двадцать.
14 августа 2001 года. Вторник. Разве можно забыть этот день? Как ни удивительно, я думаю, что именно в этот день я почувствовал свое призвание – стать писателем. Убегать и скрываться. Как будто, сочиняя истории, я смогу найти ответы на вопросы, которые будут преследовать меня, пока я жив. Все мои успехи, один за другим, были тесно связаны с потрясением, которое мы испытали в тот день; он стал спусковым механизмом нашей жизни. Уверен, вы всё помните. Простите, что снова напоминаю о том, что случилось. Но одна частица этой истории – моя, только моя ноша. Всегда.
Простите.
Мы устроили поход в лес, Жад ушла далеко вперед, так что мы за ней не успевали. Потом она исчезла. Отряд горной жандармерии искал ее несколько дней, но напрасно. Гора забрала нашу Жад, забрала ее тело, не оставив и следа. Я не сумел уберечь мою сестренку. Мы не решаемся принять неизбежное; вы, как и я, помните те дни, когда все прочесывали огромную территорию, пытаясь ее найти. Я был в шоке, как и вы, но в еще большем отчаянии, чем вы. Однако я точно знал, что произошло.
В противоположность выводу, к которому, за неимением другой версии, в конце концов пришло следствие, Жад никто не похищал. Она умерла. И ее тело все еще лежит там…
Сара, Алексис, Роллен, я все видел.
Да, все.
Я знал, где находится Жад, но ничего вам не сказал.
Не заблуждайтесь на мой счет. Я много лет занимался скалолазанием, на свой страх и риск выбирая самые опасные склоны, и искал забвения в работе только для того, чтобы вынести это бремя, быть честным с самим собой и во имя справеливости дать судьбе шанс забрать меня. Успех никогда не ударял мне в голову. После 14 августа 2001 года моя голова была забита не всей этой бессмысленной пеной, а совсем другим. За мою голову, распухшую от секретов, которыми я не мог поделиться, незаметно для всех уже была назначена цена. Я запутался во лжи, вернее, в недомолвках, но у меня не было выбора. Я мог только молчать, если хотел спасти свою шкуру. Сегодня судьба решила иначе, так что мой долг – сказать вам правду.
События того рокового дня я изложил в рукописи. На ее страницах описано все, что было на самом деле. Я вас не разыгрываю: я просто не знал, как поступить иначе. Писательское ремесло стало для меня выходом – и моим приговором. Единственным средством, которое дало мне возможность выжить. Рукопись я положил в свою ячейку в HSBC в Женеве. Вместе с ней хранится некоторая сумма денег, которую Сара сумеет поделить между вами, если вы захотите начать новую жизнь в других местах. Я часто обдумывал возможность исчезнуть, чтобы со всем покончить. В том случае, если меня настигнет прошлое. Ведь именно так поступают некоторые преступники, да? Жад умерла, разве мог я в полной мере наслаждаться успехом, построенным на цепочке трагедий?
Между тем я так и делал. До сегодняшнего дня.
Я обращаюсь к вам троим потому, что несчастье с Жад мы пережили вместе. Каждого из нас оно чего-то лишило. И теперь, когда я недостижим для вашего осуждения, когда мы с вами не смотрим друг другу в глаза, можно сказать правду.
Я долго просидела неподвижно. Не могла выпустить из рук письмо. Теперь меня тошнило от запаха виски. Марсо, черт бы тебя побрал, что ты пытаешься нам сказать? Что еще за рукопись? Как я могла все эти годы жить рядом с тобой и ничего не понимать? Жад пропала, и точка. Что еще это могло быть? Это была моя идея – пойти в поход впятером, чтобы отметить наше двадцатилетие. Какая же я была дура! Если бы я не предложила отправиться в этот дурацкий поход, ничего не случилось бы. И ты сидел бы сейчас рядом со мной в этой гостиной или у себя в кабинете. Наверняка в кабинете: ты всегда любил работать по утрам. У меня тряслись руки, в голове все перепуталось. Меня страшило то, что я могла узнать, что мы могли узнать. Получалось, что все твои тайны были только предвестием бури, последствия которой заранее меня пугали. Я уже давно подсознательно догадывалась о ее приближении, когда ты запирался на долгие часы в своем кабинете, а потом неожиданно возвращался к нам, и дети выскакивали из своих комнат, требуя причитающейся им порции твоего внимания, которого ты уже не мог им дать – нам дать…
Меня охватила паника. Я отбросила от себя письмо, листки закружились в воздухе и медленно опустились на паркет. Но мне нужно было больше, чтобы успокоить нервы. Я окинула испепеляющим взглядом бутылку “Далмора”, как будто в ней сосредоточилось все мое горе. Мне нужно было иметь под рукой что-нибудь, все равно что, причем немедленно, и чтобы это могло разбиться, поранить, исчезнуть с глаз. Пусть это будет виски. Я схватилась за горлышко, как за последнюю надежду, и изо всех сил швырнула бутылку в другой конец гостиной, целясь в горы, видневшиеся в окно. Одинарное стекло не выдержало. “Далмор” прочертил дугу в наэлектризованном воздухе и приземлился на лужайке. Разве это преступление – ненавидеть всю планету за то, что внезапно теряешь под ногами почву и остается только ковер лжи, старый, как твоя история?