Согласно наспех придуманной легенде, Илья Афанасьевич играл роль богатого повесы, решившего повеселиться за границей, а потому, оказавшись в Европе, ему полагалось сорить деньгами. Перед отъездом штабс-ротмистра снабдили внушительной пачкой ассигнаций, хотя и предупредили, что средства эти не от папаши достались, а казенные, и потому транжирить и вообще жизнь прожигать следует с умом. Разумеется, он и без подобных наставлений не собирался закатывать в шикарных ресторанах кутежи с битьем хрусталя и купанием дорогих кокоток в шампанском. Такой загул можно было устроить и поближе к дому.
Весь день Барбашин, наняв автомотор, колесил по Вене, обзавелся прекрасной одеждой и штиблетами, а также добротным спортивным костюмом для охоты. Отправив эти покупки в «Асторию», он посетил несколько оружейных магазинов, придирчиво перебирая всевозможные модели, и в конце концов остановил выбор на великолепном штуцере-бокфлинте чешского фабриканта Ивана Новотны. Ружье было – просто мечта любого ценителя. Верхний ствол – гладкий, двенадцатого калибра, нижний – нарезной под одиннадцатимиллиметровый винтовочный патрон старого «Манлихера». В придачу к прочим достоинствам, двустволка имела идеальную центровку, а ствольную коробку и курки украшала серебряная инкрустация.
Ближе к вечеру штабс-ротмистр покинул гостиницу, предупредив портье, что уезжает на несколько дней – поохотиться в Карпатах. Слежку он обнаружил прямо возле подъезда. Пара филеров, не слишком заботясь о конспирации, сопровождала Барбашина на вокзале. Затем один остался на перроне, а другой сел в прицепленный вслед за локомотивом вагон второго класса. Жандарм с улыбкой подумал, что австрийским коллегам средства на агентурную работу выделяются в обрез. Еще сильнее Илья Афанасьевич развеселился, представив, как вытянулись лица шпиков, когда он заплатил за ружье сумму, раз в двадцать превышающую их месячное жалованье.
Агент, ехавший через два вагона от барбашинского «люкса» не мог доставить больших хлопот. Штабс-ротмистр знал, что при необходимости сумеет избавиться от слежки. Сверившись с картой, он даже определил, когда именно возникнет такая необходимость – завтра утром. Он плотно поужинал в ресторане и вернулся в свое купе. Состав мерно катился по рельсам вдоль дунайского берега, направляясь к Будапешту.
Было уже довольно темно, когда поезд прибыл на вокзал городка Татабанья. Барбашин вышел на перрон и сразу заметил в толпе агента, следившего за ним от самой Вены. Вероятно, филер выскакивал из своего вагона на каждой станции, чтобы не упустить дичь. «Поглядим, кто из нас на кого охотится», – азартно подумал штабс-ротмистр.
Барбашин заглянул в вокзальную лавку, купил коробку сигар и три бутылки пива, а сам исподтишка наблюдал за агентом – тот шептался о чем‑то с кондуктором вагона-люкс. «Значит, и кондуктор будет за мной присматривать, – равнодушно резюмировал Илья Афанасьевич. – Как только пожелаю выйти – сразу предупредит шпика. Знать бы только, чего им от меня нужно…» С момента приезда в Вену он ни в каких шпионских делах не участвовал и ничем особенным внимания привлечь не мог. Разве что австрийцы раскрыли его инкогнито и знают, что в Карпаты направляется офицер Девятого отделения…
После долгой стоянки в Будапеште штабс-ротмистр вызвал звонком кондуктора, дал крону и сказал, громко зевая:
– Мне нужно сойти в Сибиу. Когда прибываем на эту станцию?
Глаза человека в синем железнодорожном мундире радостно заблестели – еще бы, может доложить филеру, что удалось установить пункт назначения опасного русского шпиона. Небось ему за такие сведения вознаграждение обещано.
– В десять двадцать, майн херр, – сообщил кондуктор. – Если, конечно, в пути не случится задержек.
– Разбудите за полчаса до приезда, – распорядился Барбашин. – Где‑нибудь на предыдущей станции.
– Может быть, пораньше постучать, мой господин? – засуетился вагонный служитель, явно рассчитывая получить мзду с обоих участников этой охоты. – Если я подниму вас в половине девятого, то успеете побриться и позавтракать.
– Завтракать буду на месте, – отмахнулся тот, кого австрийцы опрометчиво считали дичью. – Командир уланского полка обещал приготовить что‑то необычное, из местной кухни.
Захлопнув дверь купе, он откупорил очередную бутылку пива. Воображение живо нарисовало приятнейшую картину – предупрежденный кондуктором агент с ближайшей станции отбивает своему начальству телеграмму: дескать, командир расквартированного в Сибиу 97‑го уланского уличен в сомнительных связях с вражеской разведкой. Впрочем, это была обычная мелкая пакость, какие частенько устраивают друг другу шпионские ведомства. Впереди, у подножья Трансильванских Альп, его ждало куда более важное дело – охота на необычную дичь… Которой, возможно, там вовсе и нет.
Илья Афанасьевич прилег на койку, мысленно вернувшись к «сказанию» дьяка Курицына – первого путешественника, принесшего на Русь известие о человеке, привлекшем столь пристальное внимание IX отделения. Барбашин так часто перечитывал эти записи XV века, что помнил отдельные места едва ли не наизусть.
«Был в Мунтьянской земле воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему – Дьявол. Так жесток и мудр был, что каково имя, такова была и жизнь его.
Однажды пришли к нему послы от турецкого царя и, войдя, поклонились по своему обычаю, а колпаков своих с голов не сняли. Он же спросил их: «Почему так поступили: пришли к великому государю и такое бесчестие мне нанесли?» Они же отвечали: «Таков обычай, государь, наш и в земле нашей». А он сказал: «И я хочу закон ваш подтвердить, чтобы крепко его держались». И приказал прибить колпаки к их головам железными гвоздиками, и отпустил их со словами: «Идите и скажите государю вашему, он привык терпеть от вас такое бесчестие, а мы не привыкли, и пусть не посылает свой обычай являть другим государям, которым обычай такой чужд, а у себя его блюдет»…
…Дракула же, собрав все войско… углубившись в Турецкую землю на пять дневных переходов, внезапно повернул назад и начал разорять города и села, и людей множество пленил и перебил, одних турок на колья сажал, других рассекал надвое и сжигал, не щадя и грудных младенцев. Ничего не оставил на пути своем, всю землю в пустыню превратил, а бывших там христиан увел и поселил в своей земле…
…И так ненавидел Дракула зло в своей земле, что, если кто совершит какое‑либо преступление, украдет или ограбит, или обманет, или обидит, не избегнуть тому смерти. Будь он знатным вельможей, или священником, или монахом, или простым человеком, пусть бы он владел несметными богатствами, все равно не мог откупиться он от смерти, так грозен был Дракула.
Был в земле его источник и колодец, и сходились к тому колодцу и источнику со всех сторон дороги, и множество людей приходило пить воду из того колодца и родника, ибо была она холодна и приятна на вкус. Дракула же возле того колодца, хотя был он в безлюдном месте, поставил большую золотую чашу дивной красоты, чтобы всякий, кто захочет пить, пил из той чаши и ставил ее на место, и сколько времени прошло – никто не посмел украсть ту чашу.
Однажды объявил Дракула по всей земле своей: пусть придут к нему все, кто стар, или немощен, или болен чем, или беден. И собралось к нему бесчисленное множество нищих и бродяг, ожидая от него щедрой милостыни. Он же велел собрать их всех в построенных для того хоромах и велел принести им вдоволь еды и вина; они же пировали и веселились. Дракула же сам к ним пришел и спросил: «Чего еще хотите? …Хотите ли, чтобы сделал я вас счастливыми на этом свете, и ни в чем не будете нуждаться?» Они же, ожидая от него великих благодеяний, закричали разом: «Хотим, государь!» А Дракула приказал запереть хоромы и зажечь их, и сгорели все те люди. И сказал Дракула боярам своим: «Знайте, почему я сделал так: во‑первых, пусть не докучают людям, и не будет нищих в моей земле, а все будут богаты; во‑вторых, я и их самих освободил: пусть не страдает никто из них на этом свете от нищеты или болезней»…
…Если какая‑нибудь женщина изменит своему мужу, то приказывал Дракула вырезать ей срамное место, и кожу содрать, и привязать ее нагую, а кожу ту повесить на столбе, на базарной площади посреди города. Так же поступали и с девицами, не сохранившими девственности… И в таком виде, нагая, стояла, привязанная к столбу, пока не истлеет плоть и не распадутся кости или не расклюют ее птицы…
…Как‑то обедал Дракула среди трупов, посаженных на кол, много их было вокруг стола его, он же ел среди них и в том находил удовольствие. Но слуга его, подававший ему яства, не мог терпеть смрада и заткнул нос и отвернулся… Дракула тотчас же велел посадить его на кол, говоря: «Там ты будешь сидеть высоко, и смраду до тебя будет далеко!»
Пришел однажды к Дракуле посол от венгерского короля Матьяша, знатный боярин, родом поляк. И повелел Дракула сесть с ним обедать среди трупов. И лежал перед Дракулой толстый и длинный кол, весь позолоченный, и спросил Дракула посла: «Скажи мне, для чего я приготовил та- кой кол?..»
…Был такой обычай у Дракулы: когда приходил к нему неопытный посол от царя или от короля и не мог ответить на его коварные вопросы, то сажал он посла на кол, говоря: «Не я виноват в твоей смерти, а государь твой, либо ты сам. На меня же не возлагай вины. Если государь твой, зная, что неумен ты или неопытен, послал тебя ко мне, многомудрому государю, то твой государь и убил тебя; если же ты сам решился идти, неученый, то сам себя и убил». И тогда готовил для посла высокий позолоченный кол и сажал его на кол, а государю его посылал грамоту с кем‑либо, чтобы впредь не отправлял послом к многомудрому государю глупого и неученого мужа…
…Однажды пошел на него войной венгерский король Матьяш; Дракула выступил ему навстречу, сошлись и сразились, и выдали Дракулу изменники живым в руки противника. Привели Дракулу к королю, и приказал тот бросить его в темницу. И провел он там, в Вышеграде на Дунае, в четырех верстах выше Буды, двенадцать лет… Рассказывали о нем, что, сидя в темнице, не оставил он своих жестоких привычек: ловил мышей или птиц покупал на базаре и мучил их – одних на кол сажал, другим отрезал голову, а птиц отпускал, выщипав перья. И научился шить, и кормился этим в темнице…
…послал король к Дракуле в темницу сказать, что если хочет он, как и прежде, быть в Мунтьянской земле воеводой, то пусть примет католическую веру, а если не согласен он, то так и умрет в темнице. И предпочел Дракула радости суетного мира вечному и бесконечному, и изменил православию, и отступил от истины, и оставил свет, и вверг себя во тьму. Увы, не смог перенести временных тягот заключения, и отдал себя на вечные муки, и оставил нашу православную веру, и принял ложное учение католическое. Король же не только вернул ему Мунтьянское воеводство, но и отдал в жены ему сестру родную, от которой было у Дракулы два сына. Прожил он еще около десяти лет и умер в ложной той вере…
…В год 6994 февраля в 13 день описал я это впервые, а в году 6998 января в 28 день еще раз переписал я, грешный Ефросин».
Убаюканный уютными качаниями мягкого вагона, Барбашин прекрасно выспался, но глаза сами собой открылись, как он и приказал себе – около семи часов утра. За окном серели предрассветные сумерки, детали пейзажа драпировала дымка. В коридоре стояла мертвая тишина – остальные пассажиры проснутся через час-полтора, не раньше. Штабс-ротмистр незамеченным проскользнул через дверь в хвостовой вагон и осторожно спрыгнул на насыпь, когда состав начал замедлять ход, подъезжая к Себешу.
Остававшиеся до станции Барбашин полверсты преодолел пешком и оказался на перроне, когда его поезд уже отправился дальше. Примерно час спустя кондуктор попытается разбудить подозрительного пассажира, неизбежно потребуется какое‑то время, чтобы обнаружить его отсутствие, так что австрийский коллега сумеет сообщить по инстанции об исчезновении объекта наблюдения не раньше, чем доберется до Сибиу.
Между тем Барбашин плотно заморил червячка жареными мадьярскими колбасками и сел в поезд, следовавший по совсем другой ветке. Около полудня он сошел на вокзале города Шегешвар и растворился в толпе. Убедившись, что от слежки удалось оторваться, он со спокойной душой взял в кассе билет до истинной цели своего путешествия. Времени в запасе оставалось изрядно, поэтому штабс-ротмистр, повесив на плечо футляр с ружьем, отправился бродить по городку.
Это была легендарная Трансильвания, что означает по-венгерски «страна за лесами», хотя прежде местные жители называли свою землю именем Ардял. Северную часть страны захватили мадьяры, которые в прошлом веке сами оказались под властью австрийцев. На юге заслоняли горизонт отроги Трансильванских Альп, разделивших древний край на австро-венгерскую и румынскую половины. Там, за горами лежала Валахия, делившаяся в прошлом на две части – Мунтению и Олтению. Восточная часть этой области – Мунтения или Великая Валахия – и была той самой Мунтьянской землей, о правителе которой четыре с лишним столетия назад поведал соотечественникам посольский дьяк Федор Васильевич Курицын, чью историю переписал Ефросин, знаменитый монах-грамотей из Кирилло-Белозерской обители…
Булыжная мостовая вывела Илью Афанасьевича на Кузнечную улицу, где Барбашин без труда отыскал добротный старинный дом. Если верить легендам, именно в этих хоромах у господаря (то есть князя) Влада Дьякула родился сын, тоже названный Владом и заслуживший в зрелые годы прозвище Цепеж – Сажающий На Кол. Похоже, в этой семье не было принято утруждаться поиском имен для сыновей – наследник Цепежа отмечен в летописях как Влад Монах.
Разумеется, Барбашин не рассчитывал узнать здесь что‑нибудь новое о Владе Цепеже. Прошло слишком много столетий, чтобы жители Сигишоары (так валахи называли этот город до завоевания Трансильвании мадьярами) могли сообщить что‑либо, кроме легенд, обросших романтическими красивостями. Сигишоара-Шегешвар был всего лишь случайной остановкой на пути к главной цели, а родовое гнездо Влада Дьякула помогло ему ощутить аромат той эпохи.
В последний раз взглянув на замшелые камни старинного дома, он прошел мимо и на ближайшем перекрестке обнаружил довольно чистый трактир «У витязя Яноша». В заведении чинно потягивали пиво несколько просто одетых аборигенов – не иначе, мастеровые. Появление незнакомца в дорогом охотничьем костюме сразу привлекло внимание. С подбежавшим хозяином Барбашин заговорил по-немецки, но трактирщик сразу узнал в нем иностранца.
– У вас не австрийский выговор, – сказал слишком догадливый старый мадьяр. – Наверное, вы русский или англичанин?
Не хватало еще, чтобы по округе пошел слух о появлении русского путешественника. Вскоре обманутый филер поднимет тревогу, и полицейские участки по всей Трансильвании получат циркулярный приказ искать ускользнувшего от наблюдения шпиона. Штабс-ротмистр поспешно прикрылся запасной легендой:
– Нет, мон шер, я – француз. Позвольте представиться, Антуан Гарро, приехал из Парижа, чтобы поохотиться в вашей прекрасной стране.
Оказалось, что к французам тут питали больше симпатий, нежели к немцам или австрийцам. Взгляды посетителей сразу сделались теплыми и приветливыми, только один беззлобно заворчал: дескать, знаем мы этих парижан – небось, будет за нашими девками волочиться. Замахав на брюзгу обеими руками, просиявший трактирщик вскричал:
– Ах, месье, какое счастье, второй удачный посетитель за утро! Настоящий француз в нашей глуши… – он суетился, усаживая дорогого гостя на лучшее место возле окна с видом на все ту же Кузнечную улицу, и без умолку тараторил. – Месье, мы с вами – тезки, меня тоже зовут Антон… О-ля-ля, месье, какая жалость, сегодня эти мужланы не привезли лягушек, а ведь моя старуха готовит потрясающее рагу из лягушачьих лапок…
«Ну и слава Богу, что не привезли, – возрадовался Илья Афанасьевич. – Я этих жаб даже в лучшем французском ресторане побрезговал бы…»
– Не беспокойтесь, месье Антон, – успокоил он трактирщика. – Я бы предпочел что‑нибудь типично мадьярское.
Обсудив с «месье Антоном» небогатое меню, жандарм выбрал рыбный студень с гренками и жаркое по-трансильвански. Смакуя заливного судака, Илья Афанасьевич не забывал поглядывать по сторонам на случай, если появится опасность. Впрочем, улица была пустынна. Только в полусотне шагов вверх по Кузнечной, напротив ворот дома Дьякула, стоял в задумчивости невысокий худощавый человек, одетый по последней лондонской моде. Опасности он явно не представлял, и мысли Барбашина вернулись к предыстории трансильванского вояжа.
Главной задачей IX отделения профессор Лапушев считал нахождение способа проникнуть в пресловутую бхагу, она же кереметь, она же маниту, она же мулунга. Не так давно, изучая историю ереси, он обнаружил упоминание о новгородско-московских «жидовствующих» – еретиках, которые в конце XV века утверждали, будто человек способен непосредственно общаться с богом. На первых порах великий князь Василий III, желая ограничить влияние боярства и церкви, даже опирался на членов этой секты, но затем, укрепив свою власть, жестоко с ними расправился. Еретиков подвергли проклятию, отлучили от церкви, а лет десять спустя, в 1504 году кое-кого даже сожгли в деревянных клетках на льду Москва-реки.
Дальнейшие архивные изыскания вывели профессора на личность посольского дьяка Федора Васильевича Курицына. Долгое время этот человек играл важную роль в русской дипломатии, но в конце столетия возглавил московский кружок еретиков. Именно он убеждал единомышленников в возможности разговаривать с высшими силами, то есть, как полагал Лапушев, с бхагой. Заинтересовавшись, Тихон Миронович тщательно изучил рукописное наследство Курицына и обнаружил «Сказание о Дракуле-воеводе». Имя персонажа было более чем знакомо – с недавних пор вся Европа зачитывалась мистическим романом «Дракула», вышедшим из-под пера ирландского писателя Брэма Стокера.
Чутье подсказало профессору, что они, пусть даже случайно, попали точно в яблочко: Курицын впал в ересь сразу после возвращения из Трансильвании, где познакомился с рассказами о Дракуле. Самым же загадочным в этой истории оставалось подозрительное умолчание дьяком о сверхъестественной сущности Влада Цепежа, хотя русский посол не мог не слышать ходивших по карпатским странам легенд про то, как мунтьянский воевода баловался человеческой кровушкой. Более того, Курицын писал о Цепеже с явной симпатией, не осуждая жестокие деяния господаря Валахии. Лишь однажды он позволил себе резкое замечание – когда говорил о вероотступничестве Дракулы. Это было странно и наводило на известные раздумья.
Охотничий азарт научного руководителя передался остальным офицерам Девятого отделения, включая даже вечного скептика Сабурова. Они засели за исторические фолианты, изучая ту эпоху, и вскоре начала складываться весьма занятная картина европейских событий середины XV столетия.
Будущий воевода Мунтении родился в Сигишоаре около 1430 года. Отцом его был князь Влад II, принимавший участие в крестовых походах против Турции, а позднее вступивший в рыцарский орден Дракона, чем и заслужил прозвище Дьякул, что означало Дракон, а вовсе не Дьявол, как писал Курицын.
В 1444 году турки разгромили при Варне польско-венгерское войско, которым командовал воевода Трансильвании Янош Хуньяди, а спустя 4 года Хуньяди был снова бит турками на Коссовом поле. Победители потребовали в заложники старших сыновей разгромленных карпатских воевод, и наследник Влада Дьякула отправился в плен. Позже он поведает друзьям, что именно плен научил его жестокости. Был такой случай: паша, у которого жил молодой князь, обнаружил пропажу с грядок нескольких огурцов. Заподозрив в краже своих садовников, паша повелел поочередно вспороть им животы, и не то в пятом, не то в восьмом желудке действительно обнаружились непереваренные плоды.
Влад вернулся из неволи в 1452 году, вскоре после окончательного разгрома таборитов в Чехии. В тот же год султан Мехмет II начал подготовку к штурму Константинополя: турки блокировали столицу Византии, построив крепость на Босфоре. На следующий год завершилась Столетняя война, турки взяли Константинополь, а Польша вступила в войну с Тевтонским орденом. Еще через два года в Англии разгорелась гражданская война Алой и Белой Розы.
Таким образом, в 1456 году, когда Влад III сменил отца на троне Великой Валахии, карпатские народы оставались одни против огромной османской империи – остальные европейские народы увлеченно занимались собственными делами. И валахи совершили маленькое чудо: безжалостный правитель уничтожил в своей земле преступность, создал непобедимую армию, успешно отразил несколько вторжений. А противники у него были нешуточные – с юга грозила многократно превосходящая армия янычар, а на севере подняла голову Венгрия, королем которой был избран 15‑летний Матьяш Корвин, сын помершего от чумы Яноша Хуньяди. Хроники того времени сохранили память о казнях, коими Влад III заслужил свое прозвище, означающее Сажатель На Кол или Пронзитель: на кол были отправлены тысячи пленных турок, мадьяр, воров, убийц, а также бояр, пытавшихся перечить грозному и многомудрому государю.
Однако в начале 60‑х годов бояре отомстили воеводе, выдав Влада Цепежа королю Корвину. Именно в темницах вышеградской крепости случилось что‑то, после чего Цепежа стали называть отцовским прозвищем – Дракон. По прикарпатским городам и селам поползли мрачные слухи о вампире, который пьет кровь и стал неуязвим для клинка или пули.
За время его заточения тевтонские рыцари признали себя вассалами Польши, а венгры с папского благословения вторглись в Чехию, где король Иржи Подебрад пытался ограничить произвол панов. Между тем турки завоевали Крымское ханство и вновь обратили взоры на Карпаты. Испуганный угрозой османского вторжения Матьяш вернул Влада III в Валахию. Не приходилось верить в искренность перехода Дракулы в католичество: власть стоит дороже мессы, и Цепеж понял это раньше Генриха Наваррского.
Он уже перестал считать себя человеком, и, сделавшись стократно свирепей, вновь правил страной, простершейся от замка Бран на севере до крепости Поэнари на Тихутском перевале. Теперь молодой Дьякул был непобедим в битвах, но его потусторонняя мощь пугала не только врагов. И вот в день триумфа, когда великий господарь наголову разгромил очередное турецкое войско, он был сражен предательским ударом в спину. Согласно летописям, случилось это в 1477 году, причем труп вампира разрубили на множество частей, каждую из которых закопали в разных концах страны.
От воспоминаний штабс-ротмистра отвлек трактирщик, поставивший на стол блюдо с большим куском свинины, покрытым хрустящей корочкой и посыпанным мелко нарезанной петрушкой. Кроме мяса и картофельного гарнира, блюдо украшали стручки красного перца. Барбашин даже забеспокоился, не слишком ли острым получился этот деликатес, на что услужливый хозяин поведал местное предание.
Много веков тому назад, рассказывал Антон, в гарем одного паши попала прекрасная Илонка, по происхождению венгерка. Однажды венгерские воины, заняв тот город, освободили бедовавших в гареме девушек. В знак благодарности Илонка подарила соотечественникам семена жгучего красного перца. И вот с тех самых пор губы венгерских девушек источают божественный огонь.
Закончив свое повествование, Антон зачем‑то оглянулся и неожиданно добавил совсем тихо:
– Еще поговаривают, будто отрядом гайдуков, освободившим тех пленниц, командовал сам Господарь.
От неожиданности Барбашин чуть не поперхнулся, но сумел притвориться, что закашлялся от перца.
– Кто командовал? – настороженно переспросил он.
Кажется, трактирщик уже и не рад был, что проболтался. Однако другие посетители принялись подбадривать хозяина, и тот нехотя пояснил:
– Воевода Влад… в Европе его называют Дракулой.
– Вампир? – Илья Афанасьевич сделал удивленное лицо. – Это же сказка.
Возмущенные его скептическим настроением сигишоарцы загалдели хором. На протяжении нескольких минут Барбашин получил о Дракуле больше сведений, чем удалось собрать всему Девятому отделению за месяцы кропотливой работы. Влада Цепежа здесь явно помнили, а также почитали и продолжали побаиваться. Оказывается, среди трансильванцев незыблемо держалось убеждение, что жестокий, но справедливый воевода Мунтении вовсе не погиб в битве 433 года назад, а сумел волшебным образом спастись и даже наплодил многочисленное потомство вампиров, которые по сей день свирепствовали в Карпатах.
Старик, назвавшийся егерем, поведал вполголоса:
– Недавно снова стали на людей нападать. И все там же, возле Брана. Народ совсем напуган. Бросают дома и скарб, спешат в городах укрыться, пока вампиры не насытятся.
Сообщение обеспокоило Барбашина, но одновременно вселило определенные надежды. Для того он и пробирался в окрестности Брана, чтобы выведать побольше о таинственном носферату, то бишь «немертвом». Если же удастся не только разузнать подробности, а вдобавок подстрелить или, того лучше, взять живьем кого‑нибудь из потомков Дракулы – это будет самой большой за шесть лет удачей IX отделения.
Он размечтался, представляя неизбежные награды, внеочередное чинопроизводство, а может быть, даже дворянское звание. Однако, приятные мысли были грубо прерваны голосом трактирщика Антона.
– Граф Ласло, помогите убедить месье Антуана, – подобострастно кланяясь, попросил хозяин. – Наш парижский гость не верит, что в горы вернулись внуки Господаря Влада.
Графом оказался тот самый юнец в щегольском костюме, который только что вошел в трактир и устраивался за соседним столиком. Только теперь Барбашин сообразил, почему Антон назвал его «вторым удачным клиентом» этого дня. Первым, несомненно, был этот самый Ласло.
– Говорят, – лаконично произнес граф, отвечая трактирщику. – У нас в Трансильвании вообще много говорят. Здесь много легенд о странных и страшных существах. Не всем рассказам следует верить.
– Вот и я не верю, – парижанин был упрям и немного туповат.
Взгляды местных обывателей наполнились осуждением. Граф же почему‑то заинтересовался иностранным гостем, хотя и прикидывался, будто поддерживает беседу из чистой вежливости. Не на того напал, голубчик. Жандармский офицер с десятилетней выслугой способен разглядеть подобные уловки сквозь три версты стальной брони.
В свою очередь притворившись простодушным болтуном, Барбашин поведал, что любит странствовать по миру, изучая всяческие чудеса и тайны. Удочка была закинута без промаха, и теперь горячий трансильванский патриот граф Ласло должен был обрушить на французского путешественника поток историй про вампиров, облюбовавших горные леса вокруг Брашова. Однако реакция молодого дворянина оказалась неожиданной: он стал молчаливым и, насупившись, задумался.
Разочарованный штабс-ротмистр торопливо доел прожаренную свинину и, поглядев на часы, поспешил расплатиться. До отправления его поезда оставалось не так уж много времени.
На полпути к вокзалу Барбашина догнал по-прежнему мрачный Ласло. Сосредоточенный вид графа возбуждал легкие подозрения, что этот юнец подослан австрийской контрразведкой.
– Позвольте, месье Гарро, проводить вас до вокзала.
Подозрения сразу усилились, так что Барбашин начал прикидывать, как избавиться от занудливого попутчика. Видимо, догадавшись о его чувствах, граф ухмыльнулся и сообщил:
– Я был на вокзале и видел, как вы брали билет. А поскольку вы торопитесь, то нетрудно сообразить, что билет взят на поезд, который отправится через полчаса в сторону Брашова.
Пару десятков шагов они прошли молча, после чего Ласло принялся рассуждать вслух: дескать, ежели месье Гарро назвался искателем диковин, то не исключено, что целью его поездки является замок Бран, вотчина прославленного Дракулы.
– Лучше бы вам туда не ездить, – посоветовал сопливый аристократ. – В замке не осталось ничего интересного, одни прокопченные голые стены. И леса вокруг полны опасностей. В трактире говорили правду.
– Как видите, я вооружен, – офицер с трудом подавил улыбку.
– Оборотня трудно убить свинцом. Или вы запаслись серебряными пулями?
– Простите, граф, поначалу вы производили впечатление современного образованного человека. Как можно верить таким суевериям? Свинец убивает даже слона.
– Послушайте доброго совета, – мрачно повторил Ласло. – Там очень опасно. Крестьяне покинули свои дома и бежали в города. И вообще – что вы рассчитывали узнать в развалинах трижды горевшего замка?
Искренне отвечать на этот вопрос Барбашин не собирался по длинному ряду причин. Однако счел возможным сказать часть правды: дескать, давно интересуется историей придунайских стран и хотел бы выяснить, не в родстве ли состояли валашские князья Дьякулы и мадьярские короли из династии Хуньяди. Ласло, казалось, не слушал его, продолжая бормотать себе под нос всякую тарабарщину. Тем не менее, вопрос таинственным образом просочился в сознание графа, и тот рассеянно подтвердил: да, мол, Янош Хуньяди, а вернее Гуниади, доводился отцу внучатым племянником, а потому и пощадил сына…
Ласло осекся. Его скуластое монголоидное лицо приобрело выражение, в котором злоба перемешалась с обидой. Впрочем, даже такая свирепая маска не способна была смутить, а тем паче напугать жандармского офицера со столь богатым послужным списком. Илья Афанасьевич невозмутимо возобновил допрос:
– Очевидно, фамилия Хуньяди, или, как вы уточнили, Гуниади, должна означать, что род ведет генеалогическое древо от гуннов. Иными словами, предки Дракулы пришли в Карпаты откуда‑то из гималайских окрестностей. Я прав?
– Вы и так узнали больше, чем следует, – сердито огрызнулся мадьяр. – Поэтому извольте, в свою очередь, ответить мне.
– К вашим услугам, граф.
Карие, чуть на выкате глаза тяжело сверлили Барбашина. Ласло медленно произнес:
– Вы говорили, что разъезжаете по миру в погоне за чудесами. Не приходилось ли вам слышать о необычных существах, которые спускаются с неба на огненных машинах?
– На аэропланах? – машинально переспросил штабс-ротмистр, чтобы выиграть время.
Этот юнец знал слишком много для провинциала. Барбашин был абсолютно уверен, что о небесных гостях во всем мире осведомлены не больше сотни людей: вожди великих держав, известные ученые, а также некоторые журналисты и писатели. Графу Ласло наверняка не полагалось быть в курсе этих сведений.
Между тем венгерский дворянин, неверно истолковав молчание собеседника, пустился в объяснения.
– Они бывают самой разной внешности, – тихо говорил граф. – Есть похожие на людей, но обычно они страшнее самого уродливого зверя.
Еще граф поведал о сокрушительном оружии, которым располагают порождения неведомых миров, о их стремительных машинах, о радиостанциях размером с портсигар. Терпение жандарма лопнуло, когда Ласло упомянул целый поселок, одетый в толстую броню и летающий высоко-высоко, где нет воздуха, и куда эти демоны время от времени увозят людей, чтобы совершать дьявольские ритуалы.
– Вот об этом я слышал, – осторожно сказал штабс-ротмистр. – Одна польская крестьянка рассказывала, как ее похитили и держали в очень необычном месте.
– Кто похитил? – несдержанно выкрикнул граф. – На кого похожи похитители?
– Она их не видела. Говорит, в том месте ее тело и другие предметы были легкими, даже летали по комнате.
К Ласло снова вернулось апатичное настроение. Отмахнувшись, он проворчал:
– Какой вздор… Крестьяне слишком тупы, всегда болтают чушь… Значит, она не говорила о тварях, которые похожи на больших нетопырей с почти человеческими лицами?
Илья Афанасьевич с виноватым видом развел руками и отрицательно покачал головой. Разумеется, он не пожелал признаться, что видел подобных чудищ на барельефах Шамбалы, но не упустил возможности поинтересоваться, откуда взялась у Ласло столь странная фантазия.
К этому времени они уже стояли на перроне около готового к отправлению состава. Граф, бесспорно, остался недоволен его ответом и на глазах растерял остатки интереса к малознающему собеседнику. Однако назойливый француз оказался непонятлив, а потому продолжил занудливо сетовать: как жалко, мол, что не сохранилось ни одного прижизненного рисунка с изображением князя Влада Цепежа. Пожав плечами, Ласло фыркнул:
– Почему же не сохранилось… Есть портрет, который писал богомаз из числа подданных самого Влада Третьего. Сейчас эта картина висит, если не ошибаюсь в замке Амбрас.
– Где это?
– В Тирольских Альпах… – граф задумался, потом неуверенно добавил. – Кроме того, портрет Дракулы писал великий Дюрер. Не уверен, что сохранилось само полотно, но было много репродукций. Не так давно я видел эту картину в каталоге лондонского издательства под названием «Портрет молодого дворянина в красном». И еще Дюрер изобразил Цепежа на одной из своих гравюр цикла «Апокалипсис».
Барбашин даже опешил, но быстро взял себя в руки, сопоставил даты и не смог скрыть разочарования. Когда был убит Дракула, напомнил он, Дюреру было всего шесть лет. Ласло презрительно бросил: дескать, если Цепеж погиб в том сражении, то почему спустя три года испанцы были вынуждены создать инквизицию? Сказав это, он сухо попрощался, еще раз посоветовал отказаться от посещения страны оборотней и поставил ногу на ступеньку вагона.
– Вы тоже едете в Брахов? – поразился Барбашин. – Мы могли бы продолжить беседу в дороге.
Не оборачиваясь, Ласло бросил через плечо:
– Нам больше не о чем беседовать, месье Гарро.
Кондуктор взял под козырек, приветствуя важного пассажира. Сквозь оконное стекло Илья Афанасьевич видел, как кондуктор, проводив графа в купе, поставил на столик бутылку красного вина и стакан. Да, этого мальчишку здесь хорошо знали – видать, был он родом из семьи богатых землевладельцев.
Хотя их разговор преждевременно оборвался на интересном месте, штабс-ротмистр остался доволен итогами. Удалось узнать немало важных подробностей, а несколько раз граф проговорился о вещах, которые вовсе не были известны IX отделению… Весело посвистывая, Барбашин нашел свой вагон и заперся в купе. Следовало срочно записать самые важные сведения.
Догадка о возможности родства между Дракулой и Корвином принадлежала, конечно же, профессору Лапушеву. Никто другой не сумел бы найти столь простое объяснение причине, по которой венгерский король не четвертовал пленного воеводу, а содержал в относительном комфорте, позволяя развлекаться с мышками, птичками и прочей мелкой живностью.
– Вы должны тщательно осмотреть руины замка, – наставлял он перед поездкой Барбашина. – Никаких документов там, само собою, давно нет, но обратите внимание на орнамент стен и прочие мелочи. Возможно, вы обнаружите узоры, характерные для культуры гуннов.
– Я все понял, вы уже десятый раз мне это говорите, – взмолился утомленный штабс-ротмистр. – Требуется подтвердить, что предки Дракулы пришли в Европу из тех мест, где они могли иметь какие‑то контакты с прежними хозяевами Шамбалы.
Идея была вполне симпатичная. Согласно легендам, сделавшись вампиром, Дракула одновременно стал оборотнем и умел превращаться в волка и летучую мышь. С другой стороны, от Махатмы Раджаяна они знали, что оборотни – потомки демонических монстров, чьи скульптуры украшали стены Шамбалы. Сопоставив два этих факта, несложно заключить: когда‑то давно, многие тысячелетия назад какой‑то гунн попал в лапы то ли пернатых змеев, то ли крылатых обезьян, которые совершили над его человеческой сущностью некие чародейские процедуры. И вот через много поколений в их потомках просыпается дьявольское умение изменять телесную оболочку, принимая звериные обличья.
Не останавливаясь на этих выводах, Тихон Миронович дерзнул предположить, что один из замков Влада Цепежа мог иметь связь с тем астральным пространством, где находилась Шамбала. Ведь говорил же Махатма, что магические врата потустороннего мира открываются в диких горах. Заповедная природа Карпат вполне могла сохранить достаточно энергии для поддержания тоннеля в Шамбалу.
Теперь, казалось бы, на все лапушевские вопросы получены пусть двусмысленные, но очевидные ответы. Во-первых, Цепеж был потомком гуннов. Во-вторых, возможно, Цепеж не был убит в 1477 году. В-третьих, появилась надежда найти портрет главного объекта охоты, хотя Барбашин сильно сомневался, что знаменитый вампир жив до сих пор. Наконец, провинциальный франт Ласло, который слишком много знает о Дракуле, вдобавок существами из Шамбалы интересуется. Последний факт, впрочем, оставался не вполне понятным и нуждался в дальнейшем расследовании.
И еще одну любопытную мысль подсказал болтливый молодой человек. Действительно, папа Сикст IV назначил изувера Торквемаду главой испанской инквизиции в 1480 году, то есть вскоре после даты, когда якобы погиб князь Влад III Цепеж. Простое ли тут совпадение, или ставший неуязвимым вампиром господарь перебрался на Пиринейский полуостров и крепко насолил там Ватикану? Наверное, в самом деле обзавелся многочисленным потомством – не зря же потом вся Европа больше двух столетий развлекалась массовым сожжением ведьм и оборотней…
На последней станции перед Брашовом, выглянув в окно, Барбашин увидел, как Ласло садится в тарантас. Графа встречали два свирепых с виду брюнета в цветастых кафтанах. Один из них сел на козлы, второй стал на запятки, и экипаж стремительно исчез за деревьями.
В Брашове было шумно. Похоже, здесь действительно собрались перепуганные жители окрестных деревушек. Крестьянские повозки и скот заполняли все улицы и площади этого заштатного городка. «Оно и к лучшему, – рассудил штабс-ротмистр. – В такой суматохе полиции будет не до поисков шпиона».
Первым делом он нашел почту и отстучал в Париж длинную телеграмму, составленную кондовым эзоповым языком. Если даже Барбашин не вернется, парижский резидент Департамента полиции сегодня же перешлет на Фонтанку все сведения, которые он успел собрать за первый день своего путешествия.
Затем штабс-ротмистр потратил больше часа, пытаясь найти возницу, который согласился бы подбросить его до Брана. Услышав о поездке через лес, дюжие усачи моментально становились молчаливыми и только махали руками. Время клонилось к вечеру, когда Барбашин сумел выторговать за безумную цену разболтанную бричку. Продавший упряжку крестьянин показал ему направление, как ехать к замку, но при этом стыдливо отводил глаза. Видимо, испытывал угрызения совести, отправляя богатого охотника на верную погибель.
Затянутое тучами небо то и дело принималось капать противным холодным дождиком. Смеркалось, и в полутьме Барбашин начал чувствовать себя не слишком уютно. На всякий случай он положил на колени заряженный штуцер, швырнув пустой ружейный чехол на дно экипажа. Затем офицер принялся набивать патронами карманы плаща.
В разгар этой работенки он услышал позади знакомые звуки погони. Только преследовали его не когтистые лапы волка-оборотня, а вполне прозаичные конские копыта. Охота на шпиона продолжалась – хоть какое развлечение. Барбашин хлестнул поводьями, кляча побежала резвей, и цокот чужой лошади отстал.
Вскоре штабс-ротмистр въехал в пустую деревню – ни людей, ни скота, ни домашней птицы. Даже собак и кошек не было видно. Мертвую тишину изредка прерывал тоскливый крик вороны да скрип незапертой калитки.
Свернув на боковую улочку, Илья Афанасьевич спрыгнул с брички и спрятался за углом забора. Прошло не больше трех-четырех минут, и рядом остановился другой экипаж, единственный ездок которого подбежал к развалюхе, на которой приехал Барбашин. Шагнув из укрытия, штабс-ротмистр взял неизвестного на прицел и скомандовал:
– Хальт! Хенде хох!
Преследователь вздрогнул от неожиданности, но руки послушно поднял и медленно повернулся. Не узнать его было сложно – тот самый агент, который сопровождал лазутчика IX отделения от Вены. Настиг‑таки, мерзавец! Барбашин ударил филера прикладом в челюсть, повалив на землю, затем велел встать на колени и сложить руки за спиной. Вскоре запястья шпика из контрразведки были стянуты веревкой, и штабс-ротмистр приступил к допросу:
– Как зовут?
– Зикмунд Ганзелка. Подпоручик.
– Чех?
– Да, чех, – подтвердил филер.
– Почему преследовал меня?
Пленный сделал вид, будто не намерен отвечать, но быстро передумал упрямиться, когда ему в висок уперлись спаренные стволы.
– Мы ждали связника вашей разведки, который приедет за материалами совещания. Вы появились как раз в этот день…
Барбашин ничего не понял, потребовал объяснений и узнал, что на прошлой неделе в Вене состоялось австро-германское совещание по новым методам ведения разведки. Материалы этой встречи попали в руки некоему майору Плугаржу, который, как установила контрразведка, работал на русский Генштаб. Плугаржа арестовали, но документов при нем не нашли. После тяжелого допроса майор сознался, что бумаги спрятаны в условном месте. Когда контрразведчики нашли это самое условное место, тайник был уже пуст. Начались поиски русского шпиона, который забрал материалы, и вскоре агенты вышли на Барбашина.
– Вас опознал офицер, который раньше бывал в Петербурге, – сказал Ганзелка. – Он вспомнил, что вы служили в жандармерии.
– И поэтому решили, что я приехал за шпионскими сведениями… – Илья Афанасьевич был раздосадован. – Придется огорчить твоих начальников. Я не имею к разведке никакого отношения. У жандармского корпуса совсем другие задачи.
Он обыскал агента, отобрал уродливый пистолет «Рот-Штайр» кавалерийского образца и две запасные обоймы. Пистолет сунул себе за пояс, после чего развязал руки удивленному Ганзелке и разрешил убираться на все четыре стороны. Шпик не заставил себя упрашивать.
Барбашин продолжил путь к замку, а Ганзелка поехал в обратном направлении. Едва штабс-ротмистр немного отъехал за околицу, как у брички отвалилось колесо с левой стороны. Сочно выматерив трансильванского негодяя, продавшего эту рухлядь, Илья Афанасьевич зажег фитиль керосинового фонаря. Мастером он был никудышным и сразу понял, что починить экипаж своими силами не сможет. Между тем на фоне заката отчетливо выделялась вершина холма с развалинами замка. Возвращаться в Брашов под дождем, да к тому же на ночь глядя, заведомо не имело смысла. «Лучше уж переночую в Бране, – решил Барбашин. – Там хоть какая крыша найдется».
Он прошел почти половину пути, когда за спиной снова зацокали копыта. Стало ясно – дисциплинированный подпоручик Ганзелка отважился продолжить слежку. Внезапно тишину разорвал звериный рев, отчаянное ржание и полный ужаса крик. Потом все стихло.
Похолодев, Барбашин стоял в центре дрожащего круга света, сжимая одной рукой штуцер, а другой – фонарь. Наконец рассудок подсказал: сейчас эти волки или оборотни дожрут Ганзелку вместе с лошадью и вполне могут броситься по свежим следам. «Это всего лишь звери, – успокаивал он себя. – Обыкновенная охота, ничего особенного». Самообладание вернулось на удивление быстро. Барбашин повесил керосинку на толстую ветвь орешника, а сам отбежал на десяток шагов и присел под другим деревом, направив штуцер на тропу.
Вскоре послышались новые звуки – по грязи мощно шлепали мягкие лапы тяжелого зверя. Мохнатая туша в прыжке пересекла освещаемый фонарем участок, но охотник ждал этой секунды и без промедления нажал на спусковой крючок верхнего ствола. Густой перегар дымного пороха заволок пространство перед стрелком, но было слышно, как взвыл хищник, пораженный зарядом крупной картечи. Пороховое облако быстро рассеялось, и Барбашин увидел силуэт огромного четвероногого непонятной породы. Приглядываться не было времени – руки сами совместили мушку с серединой прорези. Выпустив пулю из нижнего ствола, он немедленно переломил ружье, чтобы перезарядить штуцер новыми патронами. А подстреленный хищник уткнулся мордой в лужу и слабо дрыгал задними лапами.
Вдруг совсем рядом кто‑то тяжело засопел. Илья Афанасьевич резко обернулся, но не смог закончить движения – правая рука возле локтя была зажата словно кузнечными клещами. Ударил резкий запах пота, и нечеловеческий голос прорычал:
– Я же говорил – не ходи в эту сторону.
В темноте возле его лица яркими угольками горели красные глаза, выглядывавшие сквозь длинные пряди шерсти, пониже шевелились большие влажные ноздри, под которыми желтели длинные клыки. Монстр со страшной силой оттолкнул человека, и Барбашин, пролетев сажени полторы, ударился спиной о ствол дерева.
Ружье куда‑то подевалось, но штабс-ротмистр выхватил из-за пояса трофейный «Рот-Штайр». Хотя разум был наполовину парализован страхом, пальцы машинально давили спуск. Пистолет дергался и грохотал. Офицер не сомневался, что по меньшей мере дважды поразил эту сутулую человекообразную фигуру – точную копию тибетской твари, провожавшей их через врата Шамбалы. Только непохоже было, чтобы восьмимиллиметровые пули причинили заметное действие. Монстр только пошатнулся, тронул волосатой лапой простреленный бок и твердо шагнул к Барбашину.
Из пасти чудища снова потекли звуки, лишь отдаленно напоминавшие членораздельную речь:
– Свинец нам не опасен… у тебя нет серебра… – оборотень был уже совсем рядом. – Нужна кровь, тебе не повезло…
Очередного выстрела не последовало, он выпустил все десять патронов. Бросив взгляд на существо, которое уложил минуту назад, охотник не обнаружил лежащего зверя. Со стороны фонаря к нему приближались еще двое человекообразных. А ближайший пригнулся, словно для прыжка, и жадно оскалил клыки.
– Граф Ласло, это вы? – пролепетал человек.
Он упирался кулаками, пытаясь встать, но руки скользили по размокшей от дождя земле. Наконец Илья Афанасьевич сумел принять устойчивую позу, и в этот момент его пальцы нащупали ремень потерянного штуцера. Обострившаяся в минуту смертельной опасности интуиция подсказала: серебряная насечка!
– Нет, – оборотень издал жуткое подобие смеха. – Но стану им после рассвета.
Выпрямившись, штабс-ротмистр перехватил ружье за стволы и изо всех сил ударил монстра ствольной коробкой. Взревев, оборотень отпрянул, на его плече возле шеи тлела шерсть. Барбашин нанес второй удар, целясь по голове противника, но тот подставил лапы и отбежал на несколько шагов. Теперь шерсть «графа» горела уже в двух местах.
– Убью, сволочи! – заорал человек.
Краем глаза он увидел движение сбоку и успел повернуться лицом к прыгнувшему оборотню. Вероятно, это был один из слуг графа Ласло, также превратившийся в мохнатое чудовище. Барбашин выставил перед собой штуцер, держа оружие обеими руками – за цевье и ложу приклада. Оборотень налетел на человека всей тяжестью, повалил на землю и сам упал сверху, но при этом покрытые серебром ушки курков глубоко вонзились в нечеловеческую плоть. На лежащего Барбашина потекла горячая кровь. Противник с воем ретировался на четвереньках, зажимая рану в животе. Потом главный оборотень выкрикнул неразборчивую команду, и все три оборотня, убежав по тропинке в сторону Брана, скрылись в зарослях.
Илья Афанасьевич с трудом поднялся, опираясь на приклад. Все тело болело от множества ушибов. Было уже совсем темно, лишь узкая полоска заката догорала над вершинами гор. Барбашин стоял, прислонившись к стволу дерева, и раздумывал, что ему следует делать в такой ситуации. Не приняв никакого решения, он побрел обратно, тяжело передвигая ноги, и подобрал свой фонарь.
Внезапно стало светло почти как днем. С неба упал на лес столб света – словно где‑то высоко над головой включился мощный электрический прожектор. Затем прожекторный луч погас, и сверху плавно опустились на тропинку две фигуры, сверкающие черной гладкой кожей. Когда они приблизились, Барбашин узнал неземных гостей и, собрав последние силы, проговорил:
– Вы были правы, доктор Лямпе. У вас действительно маленькая голова…
Про себя же он отметил, что голова второго пришельца могла бы сравниться размерами с котлом, вмещающим ведро воды. Лямпе, хохотнув, сказал:
– Вы еще и шутите. Могли бы хоть поблагодарить, что мы спугнули этих тварей.
– Вы тоже охотитесь на них? – сообразил Барбашин.
Второй большеголовый весело подтвердил:
– Вот именно. Хочу поблагодарить вас, коллега, вы очень оригинально выводите нас на феномены своей планетки. А теперь вам придется сделать шаг в сторону и уступить место более компетентному разуму.
– Это еще зачем? – Илья Афанасьевич невольно сжал кулаки.
– А затем, что в ближайшие минуты нашей добычей станет сам Влад Дракула.
– Неужели это был он? – к штабс-ротмистру постепенно возвращались профессиональные навыки. – Полагаете, вампиры способны жить так долго?
– Скоро мы это узнаем, – пообещал Лямпе. – А вы возвращайтесь в деревню. Такая охота – не для жителей вашей планеты.
– Хоть объясните, что из себя представляют вампиры, – потребовал Илья Афанасьевич. – Тоже мне, завели себе привычку – воровать феномены у нас из-под носа!
– Скорее уж, мы у феномена из-под носа обед украли, – Лямпе засмеялся. – А насчет вампиров точно сказать не могу, но ясно, что много веков назад кто‑то ставил эксперименты над земными людьми, – задумчиво сказал Лямпе. – И вот спустя много поколений в потомках этих подопытных существ проявляются необычные свойства. Они не боятся ранней старости и болезней, они способны менять облик, превращаясь в уже знакомых вам тварей. Но иногда в их наследственном материале повторяется ошибочный код – и тогда рождается вампир, организм которого нуждается в свежей крови… Ну, простите, нам пора.
Пришельцы нажали кнопки подвешенных к поясам устройств, после чего беззвучно взмыли в воздух и полетели над верхушками деревьев по направлению к замку. Не раздумывая, штабс-ротмистр зашагал следом. Он вовсе не был настроен делать шаг в сторону и уступать поле битвы большеголовым бестиям, кем бы те ни были – демонами или пришельцами из глубин Мироздания.
В Бране он никого уже не застал, развалины были безлюдны и безмолвны. Дождь наконец‑то полил в полную силу, так что Барбашину пришлось, кутаясь в плащ, просидеть всю ночь под каменной аркой. На рассвете проглянуло солнышко, и он часа три бродил по развалинам, однако не обнаружил никаких следов вампиров или большеголовых.
Около полудня возле руин показался кавалерийский разъезд. Штабс-ротмистр неторопливо вышел навстречу, но предварительно сжег свой блокнот со всеми записями. Командовавший небольшим отрядом лейтенант пограничной полиции поведал, что его зовут Имре Ковач, и что послали его с приказом задержать охотника-иностранца, подозреваемого в шпионаже, и доставить на ближайшую станцию разведки.
– У меня на дороге бричка без колеса осталась, – сварливо ответил жандарм.
– Бричка осталась, и колесо рядом лежит, а лошадь волки задрали, – лейтенант снова заулыбался.
Трое пограничников остались возле Брана – искать спрятанные Барбашиным протоколы шпионского совещания. Самого штабс-ротмистра разоружили, тщательно обыскали и посадили на лошадь одного из полицейских.
– Что за пепел у вас по плащу размазан? – строго спросил Ковач.
– Я уничтожал документы, – честно сознался Барбашин. – Можете не искать свои протоколы.
– Так я и поверил, – жизнерадостный лейтенант погрозил ему пальцем. – Лучше расскажите, откуда кровь на одежде.
– На меня волки-оборотни напали. И еще они съели какого‑то беднягу, который ехал следом за мной.
Услыхав про оборотней, Имре Ковач хохотал до слез и едва смог прошептать сквозь взрывы смеха:
– Вы еще скажите, что встретили самого Ласло Тепеши.
– Такого не знаю, – решительно заявил штабс-ротмистр. – Кто он?
Отмахнувшись, лейтенант поведал, что местные крестьяне весьма суеверны и всерьез убеждены, что в развалинах замка Бран до сих пор скрывается знаменитый правитель этих мест Ласло Тепеши, он же граф Дракула… «Ласло… как же я сразу не догадался! – подумал Барбашин. – Полное имя Сажателя На Кол наверняка было Владислав. Румыны сократили его до Влада, а венгры называют на свой лад – Ласло…»
Ехавший рядом с Барбашиным немолодой вахмистр мрачно пробормотал:
– Зря вы, господин лейтенант, не верите. У того подпоручика и обоих коней раны на шее были. Какие же это волки, если мяса не тронули, а только кровь выпили…
Самоуверенный Ковач не удостоил ответом суеверного унтер-офицера.
Арестованного штабс-ротмистра долго допрашивали сначала в Сибиу, потом в Вене. Ничего не добившись, австрийцы выслали Барбашина, вернув все имущество, кроме ружейного чехла, который затерялся где‑то в Карпатских лесах.
Коллеги по Девятому отделению уже знали некоторые детали его приключений и встречали Илью Афанасьевича как героя. Однако даже они были ошеломлены, услышав подробный рассказ о схватке с Цепежем. А Барбашин эффектно завершил отчет, достав из саквояжа одежду, пропитанную кровью вампира. Профессор даже схватился за сердце, а Сабуров приказал Кавуну немедленно отправить окровавленный костюм в лабораторию для самого тщательного анализа.
Тут зазвонил телефон, и полковник Путятин из Генштаба горячо поблагодарил Барбашина за помощь. Оказывается, пока австрийская контрразведка охотилась на штабс-ротмистра, настоящий связник благополучно перевез через границу бесценные документы венского совещания.
Положив трубку, жандарм проворчал: дескать, не нужны мне ваши благодарности, предпочитаю что‑нибудь посолиднее, вроде ордена или капитанского звания. Между тем Лапушев, успевший выпить валерианы, разложил перед вернувшимся коллегой несколько фотокарточек.
– Узнаете? – осведомился Тихон Миронович.
Отпечатки были не слишком качественные, словно фотограф снимал старинные картины при тусклом освещении. Однако лица на карточках показались знакомыми.
– Вроде похоже на графа Ласло, – неуверенно сказал Барбашин. – Откуда фотографии?
– Вы же сами телеграфировали на прошлой неделе, – пояснил Сабуров. – Вот мы и послали людей в те картинные галереи. Это – копия картины из замка Амбрас, а это – работы Дюрера. Явно одно лицо.
– Да, – согласился Илья Афанасьевич. – Наверное, это он.
Коллеги уже разрабатывали планы новой охоты. При этом Лапушева особенно интересовало, почему Дракула искал встречи с крылатыми существами. Сабуров, в свою очередь, размечтался: дескать, анализ крови позволит создать эликсир бессмертия. А штабс-ротмистр вдруг подумал, что бессмертие не обязательно окажется одним лишь благом и наверняка имеет оборотную сторону. Он вспомнил, с какой тоской разглядывал оборотень дом, в котором родился много веков назад.