– Несчастный глупец, – печально сказал Лапушев. – Он в самом деле возомнил себя Пигмалионом и Франкенштейном в одном лице.

– Наверное, он безумно любил эту тварь, которую сам же сделал красавицей, – задумчиво произнес Садков. – Вы знаете, господа, я понимаю его…

– Вы не можете понять, потому что не знали Серафима в молодости, – сказал Лапушев. – Он всегда был болезненно самолюбив и жаждал хоть как‑то обратить на себя всеобщее внимание. Он был страшно зол на родителей, ведь его настоящая фамилия – Раков… Вот и в остальном – гордыня понуждала его взять звучное французское имя, иметь самую красивую женщину, любой ценой утвердиться в науке…

– Прекратите говорить ерунду… – Сабуров недовольно поморщился. – Не прощу, если не найдем гадину. Ни себе не прощу, ни вам.

– Ищем, ваше сиятельство! – с готовностью гаркнул Кавун. – На все вокзалы, порты и пограничные пункты разослано предписание задержать эту особу.

Остальные невольно рассмеялись – подпоручик сообщал о размахе полицейских акций с таким апломбом, словно не князь Сабуров прошлой ночью диктовал приказ о производстве поголовных обысков и досмотров.

Накануне, когда пожарные еще не закончили тушить охватившее особняк пламя, офицеры Девятого отделения тщательно обследовали провонявший гарью дом Роксанского. В подвале были обнаружены несколько трупов – задушенного Егора Окунева и трех начавших распадаться на куски верзил. У гомункулусов уже отвалились их собачьи носы и конечности, фаршированные медвежьими мышцами. Никаких записей, где бы говорилось о рецепте эликсира, найти не удалось.

Утром начальник IX отделения провел беседу с доктором Морозовым, и тот дал согласие тайно содействовать великому делу охоты за феноменами. Лишь после этого врача-оккультиста посвятили в некоторые детали, связанные с делом Ботэ-Роксанского.

В данный момент Морозов, как и в военной юности, потрошил расчлененные трупы в полицейском морге, а тем временем сотрудники Девятого отделения обменивались собранными за прошлый день сведениями. Так уж получилось, что Лапушев, Барбашин и Сабуров с Садковым, действуя по отдельности, сумели прояснить разрозненные фрагменты общей картины. И только сейчас, когда эти обрывки соединились, подобно кусочкам мозаичного панно, ситуация стала понятной. По крайней мере с точки зрения полицейского расследования.

Не удалось установить лишь самую малость – состав раствора. Тех капель, которые остались на стенках резервуаров и на полу операционной, было совершенно недостаточно для химического анализа.

Барбашин вбежал в кабинет начальника через несколько минут после Морозова и взволнованно доложил:

– Круг поисков сужается! Нашелся полицейский, который видел ее ночью. На набережной возле Большого Петровского моста. Очевидно, Луиза сняла квартиру где‑то в том районе.

– Не Луиза, а Прасковья Степановна Нефедова, в девичестве – Власенко, – проворчал князь. – Поезжайте туда и переверните вверх дном все дома. Показывайте фотографию дворникам, домовладельцам… В общем, сами знаете, как организовать розыск.

– Я уже дал телефонные инструкции начальникам участков, – доложил поручик. – Разрешите отбыть для личного участия.

Задумчиво постучав по столу американским автоматическим пером, Сабуров проговорил:

– Успеете. Посидите пока с нами. Послушаем, что расскажет Евгений Федорович.

Морозов хмуро глядел прямо перед собой и настолько погрузился в собственные раздумья, что не расслышал обращения. Начальнику отделения пришлось повторить громче, прежде чем оккультист прервал медитацию и виновато потупился. Он сразу признался, что изучить действие препарата не удалось и в обозримом будущем не удастся. По его словам, попавшие в лабораторию капли желтой жидкости успели прореагировать с воздухом и водой, а затем подверглись нагреву вследствие пожара. Под действием этих агентов в веществе начались процессы окисления, так что первоначальный чудодейственный состав безвозвратно утрачен.

По мнению Морозова, можно было лишь предполагать, что жидкость бледно-желтого цвета проявляла способность быстро заживлять раны, а также восстанавливать жизнеспособность поврежденных тканей, в том числе и органов, взятых из мертвых тел. В заключение Евгений Федорович осмелился предположить, каким образом изменял свое тело доктор Раков, он же Роксанский-Ботэ.

– Первым делом он, так сказать, облагородил себе портрет, пришив более изящный нос, – сказал Морозов. – Наверняка работал один, чтобы не выдать своего секрета. Потому‑то нос прижился плохо, норовил отвалиться при каждом удобном случае… Когда ему стала помогать сожительница, – а она, господа, была очень опытной сестрой милосердия, – Раков начал делать более сложные операции, обзавелся новым сильным телом. Возможно, поочередно пришивал себе отдельные члены.

– Кроме самого главного, – не удержался Барбашин.

Заохав, профессор переложил поудобнее ногу и задумчиво изрек:

– Между прочим, бедняга Серафим все‑таки проиграл наш спор. Ведь он так и не научился делать живое из мертвого. Своих гомункулусов он творил из живой, прости господи, материи, сохраняя в полуживом состоянии части трупов… – Тихон Миронович вдруг всхлипнул. – Не поверите, а мне этого человечка жалко. Ведь настоящий был ученый, почти гений. И микстура его – настоящий эликсир жизни.

– Я бы назвал это лекарство иначе, – негромко произнес Садков.