Обосновавшись в столице Империи, Ботэ арендовал особняк на окраине дачного поселка Полюстрово. Дом был выстроен лет сто назад и глядел фасадом на пустырь, тянувшийся до самой Охты. В дневное время отсюда была видна стройка – возле виадука двумя верстами к северу возводились корпуса больницы имени Петра Великого. Позади особняка раскинулся парк, окружавший усадьбы петербургской знати.

Возле жилища гвианского хирурга стояли экипажи, и возмущенно галдели богато одетые господа и дамы. Сбегав на разведку, городовой доложил, что на звонок никто не отвечает, а калитке висит записка. Доктор сообщал, что отменил все назначенные на сегодня и завтра процедуры и приносил свои извинения по поводу того, что не сможет принимать ни гостей, ни пациентов.

– Сзади, со стороны парка, можно пробраться, – сообщил Ворон. – Утром мы с Углом нашли лазейку.

– Веди, – скомандовал Сабуров. – Лишь бы поздно не было.

Полковник приказал полицейскому оставаться около калитки и вызвать подмогу, если услышит стрельбу или хотя бы шум драки.

Прокравшись через заросли, они перелезли через забор. Окна особняка были закрыты ставнями, но сквозь щели пробивался свет электрических лампочек.

По счастью, вокруг дома не было сторожей, а пса, который бросился на незваных гостей, Ворон умело прикончил ударом финки. Четвероногий охранник издал лишь слабый визг, потонувший в грохоте начавшейся грозы. Прячась от ливня под выступами крыши, они обследовали заднюю стену дома и обнаружили дверь, которую удалось быстро отпереть – на такой случай Барбашин всегда имел при себе увесистую связку разнообразных ключей.

– Даже если это ловушка, мы все равно должны войти, – заявил Павел Кириллович. – Я подозреваю, что наш профессор попал в беду.

Взведя курок револьвера, Барбашин первым проник в дом. За ним двинулись остальные. Сверяясь с планом, который нарисовал Окунев, они долго кружили по темным коридорам, пока не выбились к винтовой лестнице.

– Отсюда выходим на второй этаж, – шепнул поручик и двинулся вверх по ступенькам, добавив. – Рядом должны быть кабинет и секретная операционная этого негодяя.

Им повезло – по пути не попалось никого из зверовидных прислужников зловещего доктора. Не повезло в другом – чертеж оказался не слишком подробным, поэтому они оказались в каком‑то складе, заставленном громоздкими предметами. Свет керосиновой лампы вырвал из темноты ящики, беспорядочно расставленную мебель, а также неведомые приборы или машины, состоявшие из металлических и стеклянных деталей. Обогнув завалы этой утвари, они оказались возле двери, которая, если верить рисунку Окунева, вела в операционную.

Вскрыв замок, четверо протиснулись в полутемное помещение – нечто вроде застекленного балкона, нависавшего над ярко освещенным операционным залом.

– Любопытное зрелище, – вполголоса прокомментировал князь. – Господа, из этой ложи мы сможем незаметно наблюдать за противником. Вмешиваемся лишь в крайнем случае… – он обратился к агенту. – А ты, голубчик, покарауль снаружи.

Профессор Лапушев был привязан к креслу широкими ремнями. В паре саженей от него распласталось на операционном столе – также привязанное ремнями – могучее тело с бугристыми мышцами, но – без головы, как всадник из романа Майн-Рида. К укороченному трупу были подсоединены тонкие шланги, выраставшие из прозрачного бака, внутри которого имелось не менее десятка ведер желтой жидкости. Садков сразу вспомнил рассказ Морозова о растворе, который вводил себе Ботэ.

Облаченные в белые халаты Эжен и Луиза-Эстелла готовили хирургические инструменты, при этом доктор без перерыва тараторил, обращаясь к Тихону Мироновичу.

– Это тело, которое вы видите, сшито накануне из трупов двух матросов, – рассказывал хирург. – Как вы можете убедиться, тело вполне жизнеспособно, по его жилам циркулирует мой эликсир, и вполне нормально работают различные внутренние органы. В ближайшие часы вы сможете наблюдать, как Луиза пришьет мою голову на эти богатырские плечи, так что завтра, когда затянутся швы, я стану обитателем молодого и невероятно здорового организма…

Ботэ удовлетворенно захихикал. Никто из притаившихся на балконе людей не проронил ни слова, но офицеры Девятого отделения начали понимать, чем занимался некто, выдававший себя за уроженца Кайенны.

Приглядевшись, Садков убедился: грудная клетка безголового туловища действительно поднималась и опадала, словно этот обрубок дышал отсутствующим носом. Лейтенант догадался, что один из приборов нагнетает кислород непосредственно в перерезанные трахеи гомункулуса.

– Зачем вам это нужно? – удивленно спросил Лапушев. – У вас прекрасное тело.

– Увы, не совсем, – Ботэ вздохнул и вдруг похабно подмигнул. – Вы, Тихоня, не понимаете важного обстоятельства. Моя нынешняя плоть имеет большой недостаток в виде чрезмерно малого детородного органа. А поглядите, какого гиганта я пришил к промежности своего будущего футляра! Уж теперь‑то Прасковья, то есть я хотел сказать, Луиза-Эстелла не станет жаловаться, что я не способен ее удовлетворить.

Он элегантно откинул простыню, покрывавшую нижнюю часть ритмично дышавшего обрубка. На балкончике Барбашин потрясенно прошептал:

– Каналья отрезал эту штуку у коня… Нет, даже у слона!

Внизу Луиза-Эстелла, она же Прасковья Степановна, нежно сказала супругу:

– Ты прав, милый. Ложись скорее.

Кровь, хлынувшая на пол, когда бывшая сестра милосердия отрезала голову Эжена Ботэ, стекала по полу в решетчатую дыру и, видимо, уходила в канализацию. Закончив операцию, Луиза деловито смыла остатки крови струей воды из шланга. При этом она грубовато острила, утешая стонавшего от ужаса и отвращения Лапушева:

– Не волнуйтесь, дяденька, из вас меньше красной краски выльется. Мы вас не станем резать, а попросту придушим…

Примерно через полчаса очнулась от наркоза голова ее мужа, пришитая к новому телу. Поморгав, доктор удовлетворенно сказал:

– Божественная, ты превосходно справилась. Еще часок – и мы займемся любовными играми. А пока приготовь к операции Тихоню. Завтра утром его глупая отрезанная голова расскажет полиции о моем триумфе.

– Что вы собираетесь совершить? – вскричал профессор, безуспешно пытаясь освободиться.

– Не тратьте силы понапрасну, – рассмеялся Ботэ. – Впрочем, они вам больше не пригодятся… Сейчас мы с Прасковьей Степановной отделим и установим на специальный прибор некий бесполезный предмет, уродующий ваши старческие плечи. К голове будет присоединен баллон с запасом эликсира, которого хватит часов на пятнадцать. Утром приедут полицейские и журналисты, и вы перед смертью успеете кое-что им рассказать. К тому времени мы с моей богиней будем далеко отсюда.

– Вы безумны, Серафим Арсеньевич, – мягким голосом увещевал его Лапушев. – В ваших словах нет смысла. Если вы действительно добились такого успеха, вас ждет всемирное признание, а вы ведете себя, как карикатура на жюльверновских персонажей.

– Мне уже мало признания, даже всемирного, – с презрением сказал Эжен, а вернее, Серафим. – Вполне достаточно вечной молодости, абсолютного здоровья и чувства победы над природой и вами. И еще, конечно же, тех денег, которые принесет мое открытие… Дорогая, развяжи ремни.

Луиза не спешила освобождать супруга. Деловито проверив, крепко ли затянуты ремни, она принялась выпытывать, как он чувствует себя, переселившись в богатырское тело. Эжен-Серафим восторженно поведал, что сердцебиение, дыхание и прочие функции организма вернулись в норму. Выслушав его, женщина произнесла с удовлетворением:

– Значит, я сама умею головы местами менять. Ловко они срастаются, дело‑то нехитрым оказалось.

Быстрым движением она выдернула шланги, соединявшие тело хирурга с резервуарами эликсира. Желтая жидкость потекла на пол, исчезая в зарешеченном отверстии пола.

– Что ты творишь, несчастная?! – вскричал Ботэ. – Знаешь ведь, что без этого вещества я долго не протяну. Надо промывать организм еще часа два, не меньше!

– Вот и славно, – спокойно ответила Луиза-Прасковья. – Извелась я с тобою, постылым. Вот теперь поживу в свое удовольствие. Я уж квартиркой обзавелась, бочку зелья припасла. И как мешать его – тоже выведала. Миллионщицей стану!

– Постой, – закричал Ботэ и закашлялся. – Перестань так шутить. У меня уже швы на горле расходятся…

Злорадно хохотнув, Прасковья Степановна направилась к двери. У порога ее остановил полный недоумения и укоризны голос Лапушева:

– Голубушка, вы забыли отпустить меня…

Обернувшись, Прасковья ответила с улыбкой:

– Ты, дяденька, сам ослобонишься, когда я домик‑то подпалю. Сначала, конечно, малость поджаришься, но опосля совсем вольным станешь. И полетит твоя душенька, куда пожелает.

Не успел ее хохот стихнуть за дверью, как опомнившийся Сабуров скомандовал:

– Барбашин и Ворон – арестуйте мерзавку. Антон Петрович, бежим на помощь старику.

Когда они расстегнули ремни, спеленавшие профессора, тот первым делом бросился к умирающему. У хирурга уже началась агония. Ботэ еле слышно бормотал. Склонившись над ним, чиновники IX отделения с трудом различили:

– Дура, тупая подлая баба… не в эликсире дело… главное – магнетическая сила, а ты не сумеешь…

Он умолк. Потрясенные охотники за феноменами смотрели, как расползаются швы на горле, плечах, вокруг носа. Внезапно голова отсоединилась от тела, удерживаемая лишь хирургическими нитками, и через разрезы хлынул эликсир.

Между тем помещение наполнилось гарью. Вбежавший поручик выкрикнул:

– Пожар, господа!

– Вы догнали ее? – грозно спросил Сабуров.

– Никак нет. Там пламя поперек коридора. Не иначе, Луиза керосин подожгла. Спасаться надо. Я послал агента вызвать пожарных, но когда еще они приедут.

Дым сгущался, сквозь дверь доносился веселый треск огня, и князь, чертыхаясь, приказал покинуть дом. Выполнить этот приказ оказалось непросто – пламя преграждало все пути к отступлению, так что в конце концов пришлось выбираться через окно и дальше по карнизам. При этом Тихон Миронович, упав с высоты двух аршин, сильно ушибся и подвернул ступню.