Хозяин был подчеркнуто любезен и предупредителен, чего за ним прежде не водилось. Кофе, сигары, дорогой коньяк – угощал вроде бы от души, да и светский разговор поддерживал с несомненным удовольствием. Даже расспросил – похоже, с искренним интересом, о работах Тихона Мироновича. Профессор не без смущения вспоминал первые минуты в этом доме.

«Простите за вторжение, доктор, но я, вероятно, был знаком с вашим отцом…» – неловко начал Лапушев. Снисходительно кивая, мсье Ботэ весело сообщил: «При чем тут мой батюшка, в Мессмерическом обществе с вами спорил я собственной персоной. Я с вами копья ломал…» И он привел некоторые факты, поставившие Лапушева в весьма затруднительное положение. Потрясенный Тихон Миронович поперхнулся. «Ну как же так, Серафим Арсеньевич, – пролепетал профессор. – А ваш возраст, ваше телосложение? Как такое возможно?» Посмеиваясь, давний оппонент ответил: мол, успеем обо всем поговорить, до вечера времени много.

Серафим Роксанский, если это в самом деле был он, велел облаченному в мундир швейцара геркулесу гнать в три шеи всех посетителей, а самым настырным отвечать, что приема не будет и в следующие два дня.

Будучи проведен по запутанному лабиринту коридоров, гость оказался в уютном кабинете с коврами и мягкой мебелью. За столом прислуживал молчаливый звероподобный детина, потрясавший взор саженными плечами и совершенно дегенеративным лицом, грубые черты коего сильнейшим образом напоминали звериное рыло. Примерно после третьего тоста к ним заглянула простоволосая и небрежно одетая Луиза-Эстелла. Привстав, Ботэ проговорил напрягшимся голосом: «Пашенька, божественная, позволь представить моего давнего…» Супруга презрительно бросила: «А пошел бы ты заодно со своим дружком…» – и захлопнула дверь с такой силой, что на столе опрокинулся фужер.

– Простите, профессор, моя Венера не в духе, – сказал сконфуженный хозяин, а затем осведомился с необъяснимой гордостью. – Как вы находите ее формы?

– Что? – переспросил профессор. – Миль пардон, я задумался… Ваша супруга очаровательна, или это была не она? Кажется, вы назвали эту женщину другим именем…

Взгляд Роксанского сделался колючим и неприязненным, как в прежние времена.

– Не всякому дано понять Демиурга, – пробормотал он. – Не откажите в любезности, Тихоня, поведать о своих достижениях. Помнится, три десятилетия назад кое-кто грозился изучить сверхъестественную силу, которая управляет нашим жалким Мирозданием…

Минувшие годы совершенно не изменили его характер. Болезненно самолюбивый и беспредельно заносчивый студент-медик Сима Роксанский всей своей зоологической натурой не был способен принять чужую точку зрения, равно как признать, что другой человек может хотя бы случайно родить мало-мальски разумную мысль.

Раздосадованный его непочтительностью и высокомерием, Лапушев стал рассказывать о своих исследованиях. Поначалу повествование звучало несколько вызывающе, однако Роксанский слушал внимательно, даже задавал вполне уместные вопросы, и постепенно Тихон Миронович забыл обиду. Он коротко объяснил, что такое Безликая Сила, и как она впитывает астральную эманацию человеческих душ, являя собой бездонное хранилище привычек, знаний, пороков, мечтаний, доблестей, инстинктов, страстей. А порою, увлеченно говорил профессор, некоторые индивидуумы получают свыше Дар, благодаря коему обретают способность управлять ничтожной долей потустороннего могущества.

Закончив свою импровизированную лекцию, он сразу понял, что не убедил, а только еще сильнее раздразнил отъявленного нигилиста и завистливого критикана. Роксанский насмешливо полюбопытствовал:

– Эта… как вы называете… бхага – она поглощает только людей, или животных тоже?

Он ухитрился задать вопрос в самое яблочко. Лапушев и сам частенько задумывался над принципиальными проблемами такого рода, однако не сумел найти ответа. Помедлив, Тихон Миронович стал объяснять: дескать, по его мнению, бхага должна принимать именно души, то бишь содержимое человеческой личности.

– Однако шаманы некоторых африканских и полинезийских племен полагают, что их маниту содержит также души животных, – признал профессор. – По их представлениям, в некоторых животных переселяются души людей…

– Меньше всего меня беспокоят суеверия диких туземцев, – засмеялся Эжен, он же Серафим. – Это даже символично: пытаясь опровергнуть меня, светило мировой науки обращается за помощью к шаману примитивного племени. Трудно себе представить, чтобы Беккерель, Айнстайн или Рентген, изучая устройство материи, стали бы интересоваться, что думают об этом бушмены, самоеды или папуасы!

Лапушев разразился возмущенными доводами, но Роксанский не стал его слушать и продолжал допытываться:

– Значит, вы продолжаете истово верить, будто все непостижимое связано с проявлениями сверхъестественной силы?

– Безусловно, – убежденно вскричал Тихон Миронович. – Не однажды мне приходилось в этом убедиться. Ваша хваленая наука уже объяснила все, на что была способна. Феномены, не получившие материалистического толкования, имеют астральную природу.

Сделавшись немного серьезнее, Роксанский принялся восхвалять достижения науки. Они словно поменялись ролями: Лапушев слушал оппонента, всем своим видом и ехидными репликами демонстрируя скептическое отношение к доводам собеседника. Профессорская мимика привела хирурга в бешенство, и Серафим яростно выкрикнул:

– Не будьте таким упрямым слепцом, Тихоня! Инженеры и ученые построили машины, которые носятся по земле, воде и воздуху быстрее, чем самые проворные из живых тварей. Благодаря науке человек научился строить и уничтожать исполинские города, благодаря научной медицине современный человек живет во много раз дольше, нежели наши полудикие предки. Поглядите, профессор, голландцы создают сушу на месте моря – совсем как ваш библейский идол, позаимствованный из Талмуда! Разум человеческий, породив науку и технику, сам превратился в божественную силу, способную творить все то, что суеверия приписывают сверхъестественной воле!

Иронически кривя губы, Лапушев презрительно произнес:

– Вы забываете о высшем чуде – о таинстве творения жизни. Ведь именно оно являлось главной причиной наших прежних споров. Понятно, что человек может насыпать камни в море, и на этом месте получится новый остров. Но создать живое существо из мертвого вещества, или оживить покойника – подобное деяние под силу лишь Творцу… – Тихон Миронович язвительно улыбнулся. – А ведь, казалось бы, что может быть проще? Зашить раны, закачать в жилы свежую кровь – пусть живет! Ан нет, не получается у господ матерьялистов.

Профессор был убежден, что сумел наповал сразить давнего недоброжелателя, однако Роксанский ответил не менее победоносной улыбкой, словно добивался именно такого поворота их диспута. Серафим проговорил торжествующим голосом:

– Значит, если я продемонстрирую вам рождение жизни из неживой материи, вы признаете, что все эти годы пребывали в заблуждении?

– Если ваша демонстрация будет убедительной… – Тихон Миронович развел руками.

Лапушев понимал, что Роксанский блефует, поэтому легко дал согласие, когда хирург настойчиво потребовал обещания публично признать его правоту. Удовлетворенно заурчав, доктор сделал жест, приглашая следовать за ним. Продолжая загадочно ухмыляться, он снова повел гостя по коридорам и лестницам.

Путешествие завершилось в комнате без окон, где горел яркий электрический свет, и было расставлено оборудование для лабораторных опытов и хирургических операций. А вдоль стен… Лапушева чуть не стошнило, столь омерзительным показалось ему это зрелище! Вдоль белоснежных стен выстроились громадные – в человеческий рост – стеклянные цилиндры, заполненные желтовато-розовой водой вроде слабого раствора марганцовки. В этих сосудах плавали расчлененные человеческие тела – руки, ноги, торсы, а также отдельные органы.

Не глядя на полубесчувственного профессора, Роксанский достал из клетки черного кролика, жевавшего кусочек капустного листа. Одним движением скальпеля врач перерезал зверьку горло и долго держал трепещущую тушку над раковиной, дожидаясь, когда перестанет вытекать кровь. Затем он разложил бесчувственного грызуна на столике и точными ударами топора отсек голову и лапки.

– Что вы делаете, изверг! – вскричал Тихон Миронович. – Какое варварство!

– Помолчите, Тихоня, – небрежно бросил в ответ Роксанский, продолжая размахивать сверкающими лезвиями.

Отделенная от туловища черная голова медленно опускалась на дно прозрачного сосуда, вмещавшего не менее двух ведер той же жидкости желтого цвета. Сочившиеся из раны капельки крови придали таинственному раствору розовую окраску.

Тем временем безжалостный хирург умело расчленил еще двух кроликов – белоснежного и пятнистого. Кровавое зрелище так сильно подействовало на Лапушева, что профессор едва не лишился чувств и упустил события, происходившие на протяжении довольно долгого времени. Когда он очнулся и заставил себя следить за действиями Роксанского, стрелки стенных часов убежали минут на двадцать вперед. Тихон Миронович обнаружил, что на столике лежит кролик с черной головой, пятнистым туловищем и белыми лапками.

– Надеюсь, вы не станете возражать, что видите вполне мертвое тело? – задыхаясь от возбуждения, осведомился врач-садист. – Этот зверек сшит из кусков, которые я взял от всех трех животных.

– Вижу, – слабым голосом простонал научный руководитель Девятого отделения.

– А теперь вы увидите, как оживает мертвый кролик, – сообщил Роксанский.

Он присоединил к трупику несчастного животного гибкие трубки, по которым заструилась желтая жидкость из из подвешенного над столом стеклянного бака. Минут через двадцать или через час – Лапушев был не в состоянии следить за временем – белые лапки слабо дернулись, кролик пошевелил ушами и слабо заверещал.

– Как вы это сделали? – прошептал профессор.

Роксанский победоносно спросил:

– Полагаю, вы готовы признаться в своих заблуждениях?

Не тут‑то было! Оглоушенный видом крови и прочими гадостями Тихоня взорвался. Размахивая тростью, он выкрикивал наболевшее, обозвав Ботэ шарлатаном и аферистом, который нагло использует свое внешнее сходство с Серафимом Роксанским. Хирургические ухищрения, кричал Лапушев, могут изменить черту лица, но не увеличивают рост и ширину плеч, а тем паче не сделают пятидесятилетнего старика цветущим молодым мужчиной.

Терпеливо дослушав вопли Тихона Мироновича, «цветущий молодой мужчина», кем бы он ни был, печально вздохнул и позвонил колокольчиком. На сигнал поспешно явился давешний зверовидный громила-лакей.

– Вы снова неправы, Тихоня, – негромко сказал хирург. – Я просто заменил свое старое тщедушное тело на новое – молодое и здоровое. А это вполне под силу скальпелю и нитке с иголкой… Истинному творцу под силу многое… – он говорил отрешенно, словно сам с собой. – Мне симпатичны два демиурга – Пигмалион и Франкенштейн, и я превзошел чудеса, приписываемые обоим!

Будучи честным человеком, Тихон Миронович вынужден был признать, что Ботэ-Роксанский действительно умеет оживлять трупы. Опыт с кроликами выглядел довольно убедительно. Тем не менее, невероятность увиденного не позволяла до конца уверовать в реальность этой демонстрации. Профессор растерянно пробормотал:

– Франкенштейн – миф. Глупая выдумка распутной лондонской девки… Мэри Гордон жила одновременно с Перси Шелли и Байроном…

– При чем тут ее личная жизнь! – Роксанский замахал руками. – И вы снова ошибаетесь в главном. Барон Август Франкенштейн – реальное лицо, и он действительно ставил опыты по приживлению органов. Не угодно ли вам послушать подробности этой истории?

– Извольте, – буркнул Лапушев. – Хотя время уже позднее… Может быть, в другой раз?

– Я буду краток, – настойчиво сказал Ботэ. – Сядьте, Тихоня.

По его словам, основы метода заложил еще в XVIII веке Эразм Дарвин – английский поэт, врач и натуралист, а заодно – родной дед Чарльза Дарвина, придумавшего отвратительную теорию про обезьян. В журнале «Анналы Лондонского королевского общества» за 1798 год было напечатано краткое сообщение Эразма Дарвина об успешном эксперименте по созданию искусственной жизни. Подробности ученый изложил – в иносказательной форме – в своей поэме «Храм природы», которая была опубликована лишь в 1903 году, уже после смерти автора.

Исследования старого Дарвина продолжил его ученик – молодой саксонец из баронского рода Франкенштейнов. Немец сумел усовершенствовать раствор, при помощи которого достигался эффект заживления. В годы войн против Наполеона барон творил чудеса, возвращая в строй солдат, получивших самые тяжелые ранения. Однако эликсир действовал не вполне надежно, и очередная операция Франкенштейна закончилась неудачей – барон погиб, унеся в могилу тайну чудесного раствора.

– Мэри Шелли слышала искаженные отголоски рассказов о тех опытах и на основе отрывочных слухов написала роман про глупого доктора и его монстра, – с издевкой говорил Роксанский. – Дурацкая книжонка! Я не поленился съездить в Вильгельмсхафен и нашел в трущобах возле порта отставного морского офицера, внука Августа Франкенштейна. Хватило совсем небольшой суммы, чтобы измученный триппером старик согласился отдать мне записи своего деда, включая дневники и лабораторные журналы.

– И вы сумели восстановить утерянный рецепт эликсира? – восхищенно воскликнул Лапушев.

– Восстановить? – Роксанский презрительно рассмеялся. – Я беспредельно улучшил зелье барона Августа! Я применил новейшие достижения органической химии, я использовал самые последние опыты современных физиологов – ведь сто лет назад никто не знал о способности растворов калия возвращать к движению остановившееся сердце! И наконец, совсем недавно была открыта и объяснена радиоактивность…

Он вдруг осекся, словно испугался, что может сказать слишком много. Затем, мило улыбаясь, Роксанский сообщил ошеломленному профессору, что все слуги, живущие в этом доме, являются гомункулусами, то есть собраны по частям из различных трупов, причем не только человеческих. Самодовольно и не без рисовки он поведал, как приживлял людям собачьи носы и медвежьи мускулы, создав могучих рабов-ищеек, незаменимых при охоте на крупного зверя – любой из них мог выследить по запаху волка или бизона, а потом догнать и прикончить голыми руками.

– Ваш эликсир оживляет или…? – Тихон Миронович замялся, не зная как точно сформулировать вопрос.

– Все зависит от концентрации, дозы и некоторых других факторов, – сказал Роксанский. – Препарат также ускоряет заживление ран. Но меня в первую очередь интересует способность препарата поддерживать жизнеспособность органов… – он показал рукой на сосуды с частями тел. – Эти члены живы и скоро станут моим новым организмом.

Профессор содрогнулся и снова испытал приступ тошноты. Пошатываясь, он попятился к двери, проговорив нетвердым голосом: дескать, ему нужно успокоиться и обдумать те чудеса, о которых столь любезно поведал Серафим Арсеньевич. Сделав очередной шаг, он ткнулся спиной в гомункулуса, созданного эликсиром доктора Роксанского.

– Никуда вы отсюда не уйдете, – лицо Серафима приобрело свирепое выражение. – Я передумал. Мне мало ваших публичных признаний! Вы увидите мой триумф, а потом умрете, чтобы смертью своей подтвердить мою правоту и гениальность!

Профессор не услышал этих слов. Он с ужасом смотрел на операционный стол, где трехцветный кролик как ни в чем не бывало сидел, шевеля ушами и утираясь передними лапками.